Александр Демёхин - Брезентовые машины

Внимание: ненормативная лексика!

    Эфир мёртв.
    Крохотная розовая мобилка с пушистым брелоком, выпавшая из женской руки, лежит на промокшем паласе, между слетевших шлёпанцев. Погасший дисплей пересекает глубокая царапина.
    Молодая женщина лежит на огромном диване, задрав длинные голые ноги на спинку, и свесив с подушек голову. Неровно остриженные короткие волосы, ещё недавно слегка вившиеся, уже начали распрямляться, а на бледном лице отчётливо проступают веснушки. Но, глядя в это лицо, я и вижу, и не вижу его - будто кто-то от скуки крутит рычажки, отводя мне глаза.

    Но я помню всё. И не надо ****еть.

    В одном из уголков красивого рта подсыхает сероватая пена.
    Аккумулятор мобильного разряжен и валяется на журнальном столике - как выпавший из стены кирпичик. База радиотелефона, обмотанная оборванным проводом, покоится на дне расколовшегося аквариума со свисающей до пола длинной буроватой водорослью.
    Похоже, кто-то из его обитателей спасался бегством.
    Правое предплечье женщины покрыто множеством резаных ран.
    Из наушников лежащего на столике плейера слышится очень высокий мужской голос. Проект "Мадам Баттерфляй".
    Окна комнаты распахнуты.

    Над моим плечом нависает вытесанная из известняка морда санитара. Он улыбается мне. Я - нравлюсь ему?.. ****ь, не хватало ещё, чтобы эта говна куча оказалась пидором...
    - Чё? - говорю я, глядя на него через туго стянутое брезентом плечо. - Я просто смотрю в окно.
    - Да смотри, Господи!
    Известняк, того гляди, начнёт осыпаться - тварь улыбается всё шире. Я с ужасом представляю, как мочки его ушей проваливаются в квашнёй расползшийся рот и начинают позвякивать о зубную эмаль.
    Известняк - потому, что главный камнетёс исполнил эти кошмарные ёблища по образу и подобию известных людей. Он, этот говнотёс, каким-то хитрожопым способом умудрился сделать так, что одна такая рожа может быть похожа на лица нескольких людей сразу.
    Например, на Райфа Файнса и Лайама Нисона.
    Я грохну их обоих, торжественно клянусь.

    Входная дверь сорвана с петель и зашвырнута в квартиру. Выбитый замок остался торчать в дверном косяке и огромным пауком косо свисает в проход на погнувшихся языках. На стальной пластине двери с дырой на месте глазка видны множественные вмятины - настолько глубокие, что сталь местами прорвалась, как обычная ткань.
    Прихожая выглядит так, словно сюда вторгся какой-то обезумевший механизм с гигантским тесаком: располосованный линолеум, свисающие огромными клочьями виниловые обои, разнесённый вдребезги потолочный плафон в одном из углов.
    Из развороченной брюшины стенного шкафа наружу лезут диковинные цветастые внутренности.
    Квартира Хельги Ринне мертва - как и она сама.

    Я щас просто-напросто навалю прямо в эти трижды невыебанные штаны!

    - Мда...

    Они пытаются убедить меня в том, что на мне есть штаны. Какая глупая мысль…

    - Мда... - повторяет Вэн.
    Я смотрю на него. Он - на меня.
    Вэн напоминает гигантский вопросительный знак. Я напоминаю нечто невероятно ***вочитаемое.
    Мёртвая Хельга напоминает мёртвую Хельгу. Начинает казаться, что я вижу всё это не в первый раз.
    - И чё думаешь? - спрашивает Вэн, и приподнимает брови. Собственно, самих бровей не существует. Они сгорели пять лет назад, вместе с его машиной и девушкой, с которой мой безголовый приятель, как тогда говорили, "встречался".
    Куда-то они там ехали: то ли на концерт, то ли - наоборот.
    Машина называлась - "Астон-Мартин". Это я помню.
    А имя той самой девки - нет. И вот это-то странно. А ведь красивая она была - просто жуть!.. но глупая. Наверное, потому и не запомнилась.
    - Её руки, Вэн… - говорю я, и подхожу к дивану.
    Вэн громко дышит. И каждый выдох - всё громче.
    - Что?.. - спрашивает Вэн.
    В тот момент, когда очередной выдох человека за спиной превращается в невозможно низкий гул, ровный, как полированная крышка гроба, - в этот момент я склоняюсь над телом Хельги Ринне, и смотрю на её изуродованную руку.
    То, что я вижу - ужасает меня.
    Я смотрю в скачущее по панораме лицо Хельги. Её ускользающие глаза открыты. Они темны, как болотная вода.
    Они мертвы.
    Хельга усмехается. Секундой позже страшный удар отшвыривает меня в

    - Да я *** его знает, куда этот придурок из палаты съебал. Поймаю - выебу...

    На мониторе мне виден я: тощий, нескладный, по-муравьиному суетливый. Именно так - по-муравьиному. Всё, что я делаю, явно подчинено единой цели, совсем как у муравьёв. Что это за цель - никто не узнает. Потому-что я сам не могу вспомнить, за каким хреном забрался в этот их гестаповский подвал. Я пытаюсь вспомнить - и что-то даже припоминаю - но мысль ускользает, оставляя за собой свивающийся колечками дымок. Будто бы кто-то в моей голове дунул на свечку, оставив меня в кромешной темноте...
    - Ты это тоже видишь? - спрашивает доктор Кит. Он настолько похож на моего приятеля Вэна-Фургона, что я просто остолбеневаю каждый раз, когда вижу его. На Вэна - и на кого-то ещё, кого я не знаю... ну, или забыл, хуле мне, торчку... долго, что ли - пол-башки проебать?
    Да, конечно, я тоже всё это вижу, Пилюлькин. Глаза-то я пока не проебал. Я стою там босиком на мокром бетонном полу, в разорванной брезентовой смирительной рубахе, и её ***ные рукава волочатся за мной, как кишки - за сбежавшим с операционного стола больным, а лужицы воды на бетоне тускло отблескивают, когда эти рукава проползают по ним. Двухоботяной мамонт, ****ь...
    - Как Пайрот.
    Я смеюсь, глядя в свинцовые лужицы на роже доктора Кита.
    Если эти лужицы остудить, тем, что получится, можно будет убить меня ещё раз.

    Располосованная плоть Хельги ветошью свисает с предплечья. Лоскуты кожи представляют собой практически одинаковые по ширине полосы... но как-раз в этом нет ничего странного: Фред Крюгер нашёл способ получения множественных параллельных разрезов ещё в одна тысяча девятьсот писькастом году.
    Но под человеческой шкурой, в карминно-красной пропасти, виден трубчатый гидравлический привод. От этого Фредди просто упал бы, обосрамшись, там же, где стоял.
    Он реально обосрался бы. Так же, как я - после вашей уважаемой электрошоковой терапии... которую, насколько я могу знать, по отношению ко мне применять нельзя. Кажется, я тогда обгадился донельзя.
    Кажется - при первом же ударе током я сошёл с рельс.
    И что-то изменилось тогда.

    ВЖИК!
    Так дёргается указательный палец Хельги, и я - смотрю ей в лицо.

    Я уже рассказывал об этом. Я заебался повторять одно и то же. Вы ждёте, что однажды я что-нибудь спутаю в этом своём рассказе, и вы с чистой совестью окончательно угондошите меня своими говнолептиками. Но вы не учитываете одного - меня не так-то просто убить...

    По-моему, эта сука Хельга проломила мне череп своей железякой. Я ни хера не успел сделать: ни увернуться, ни блокировать удар.
    Мне банально не хватило скорости. Да хуле - никому из людей не хватило бы...

    - Пьеро.
    - Чиво?!. - отвлекаюсь я.
    - Пьеро, - поправляет доктор Кит. – Не Пайрот. Пьеро.
    Ах, ты, лужа ты ссаная, лже-Вэн! Да никогда тебе не забраться в мои мозги, говно ты дипломированное! Можешь нассать мне прямо в ухо, я и глазом не моргну, и так и останусь сидеть в кресле, в которое меня посадил этот ваш пидоватый санитаришка с такой же педерастической вышивкой на кармашке голубого, сука, халатишки...
    Интересно, эта удобрений куча - тот же пидор или уже другой?.. Они просто до усрачки похожи… хе-хе... на кого попало.
    - Как у тебя получилось разорвать брезентовую рубаху, Хемуль?
    - Какую?
    - Брезентовую. Она сделана из брезента.
    Да ебу я, как получилось. Порвалась как-то. Может, за гвоздь зацепилась. Ты профессор - ты и знай...
    Я дрыгаю левой ногой, а потом говорю:
    - Забей, врачующий.

    - Зачем ты это сделал, Хемуль? - спрашивает меня доктор Кит.
    Тот же - или уже другой?..
    - Что - рубаху зачем порвал?.. или - что?..
    - Обслуживающий персонал мёртв. Никто не уцелел. Говори, не бойся, мы здесь одни.
    Как это - одни?.. А эта по****ушка в халатишке - где?.. Что-то мирчишко ваш подглючивает, как я посмотрю... Доиграетесь со своими химикалиями, гомосеки - подвесите этот свой ***в мир, наглухо... доиграетесь - до синего экрана...
    - Нас двое, не вертись, - говорит лже-Вэн. - И не бойся, всё останется между нами. Врачебная тайна, понимаешь?
    Да ты чё, ****ь тя прям через бруки?.. Сам-то не боишься?
    - Все пациенты разбежались. Но это пол-беды, рано или поздно тех, кто уцелеет, обнаружат… Дело не в них.
    Тварь ты, падла, мозгокоп! Как ты смеешь так говорить о людях?!.
    - Одного из них заинтересовала вентиляционная шахта. - Усталый голос доктора, похожего на Вэна - и на самого себя, вероятнее всего - не может ввести меня в заблуждение.
    Кит снимает свои бутафорские очочки.
    Он, мать его так, потирает свою кукольную переносицу. На этой поддельной переносице видна даже влага. Ещё - вмятины.
    Вмятины на коже - пористой, как пористая резина.
    - Это был Данте, - со значением продолжает Кит, а я отслеживаю дугу, прочерченную его якобы артритным указательным палцем.
    "Палцы"... Никак не могу вспомнить, кто так говорил...
    - Это был Данте, твой друг.
    Если б ты чё-то понимал в друзьях, болванка ты, затолканная в пористый гондон! Если б ты хоть чё-то понимал, то додумался бы, что мой друг Дан - это тебе не какой-то ****ный Дон Кихот...
    - Ты думаешь, Данте никогда в жизни не видел вентилятора, м, врачующий?..
    Бледные глазёнки доктора должны бы вызвать у меня непрекращающуюся изжогу.
    Я стараюсь удержать на месте свои расползающиеся в ухмылку губы. Стараюсь, как могу.
И ниххера у меня не получается.
    Данте бросился в вентиляционную шахту, чтобы остальные могли бежать в образовавшийся пролом.
    Я говорил с ним накануне. И он прислушался. Прислушался и к моим словам, и к тому, какие звуки издаёт его правая рука при сгибании в локте.
    Когда он услышал ЭТО, по его застиранным штанам - серо-синим в крупный катышек - расползлось пятно.
    - Что ты сказал, Хемуль?
    - Я разве что-то сказал?..
    - Ты что-то сказал, - кивает Кит.
    Кивающий кит. Всё, парни, бросайте, на хер, на пол папиросы...

    Я помню: Данте беспомощно оглядывается, и смотрит - сначала на меня, потом на остальных.
    - Прощайте, - произносит он, и стальной прут втыкается мне в сердце.
    Прут входит снизу вверх, там, где мечевидный отросток, пробивает мешок, названный "сердцем"... и из меня фонтаном хлещет машинное масло равнодушия.
    Я чувствую боль, Дан... как и ты. Но моя боль - сильнее, потому-что во мне нет почти ничего от машины.
    К тому же, ты сейчас уйдёшь, а я - останусь. И ещё неизвестно, кто из нас останется жив.
    - Прощайте… ЛЮДИ, - говорит Данте.
    Это его последние слова. Он упрямо сжимает губы. Вовсе не потому, что они его не слушаются. Просто, эта привычка - из того немногого, что в нём осталось от себя самого.
    Это его последние слова. В следующий момент он срывается с места и бежит.
    Десять метров он преодолевает за сотые доли секунды.
    Данте - идёт на рекорд.
    Я вижу страшные лоскуты человеческой плоти, кусками линолеума разлетающиеся по коридору в обрамлении кровавых вееров; вижу кожурой срезанный скальп и плетьми всплеснувшиеся руки... вижу подломившиеся от страшного удара ноги... и подранком вспорхнувшие к потолочному плафону эти его обоссанные штаны... ****ь, *****, ***** - я ведь всё это помню!!
    В искалеченной решётке шахты зияет дыра. Рваная рана в холодном сердце.
    От ужасающего скрежета и визга, круто замешанного на грохоте, веснушчатый - из-за мелкой бордовой взвеси - коридор едва не выплюнуло из фокуса.
    Позади меня вскрикивает женщина, больше похожая на девочку.
    Каким-то чудом не задев никого из нас, мимо со страшным свистом пролетает и вонзается в стену обломок стальной лопасти. С его кромки стекает кровь моего друга - Данте. Тяжко бухаются на пол пласты штукатурки...

    - Это ты уговорил Данте прыгнуть в шахту с ломом в руках, - говорит мне доктор Кит, - ты, засранный ****анутый психопат!
    Это - мой диагноз. Спасибо, я в курсе. А то, что ты заучил один мат и ругательски ругаешься - фактор малоебучий, и ничего уже не изменит. Я всё уже решил... за нас двоих, ***в ты арифмометр на ножках.
    - Ты бредишь, врачующий, - отвечаю я, и уже не пытаюсь сдержать ухмылку. - У машин тоже есть совесть, это я тебе говорю. Можешь даже записать мои слова. Стенографически. Прям на стене граффитку на****ячить, кривошип насолидоленный.
    Кит хмурит бровь.
    - Данте стало страшно, - говорю я. - Страшно и стыдно.
    Мои слова никто не сможет опровергнуть. Даже я сам.

    - Ты всё-ещё сомневаешься в том, что Твари существуют, Хемуль?.. - говорит расфокусированная Хельга, склонившись надо мной, и держа за ворот куртки. Вцепившись в плащёвку гидравлической клешнёй, всеми пятью ужасающими манипуляторами сразу. - Тогда посмотри на меня, и что со мной сделали. Смотри. Ты вспомнишь меня и всё это, когда снова начнёшь дышать. И никогда не забудешь, потому-что тебе никак не удастся это сделать, тупой ты наркот: в тебе не останется практически ни одной функции, которую ты сможешь полноценно контролировать.

    Мне кажется, что между моих ОПТИЧЕСКИХ ПРИВОДОВ скрипит толчёное стекло. Я должен быть мёртвым шматком органики на разделочном столе в одном из моргов этого страшного города... а сижу здесь, в этом смешном домике из щепок и говна. Сижу... хе-хе... кукурузу охраняю. А те, кого я любил…
    Мне что - заплакать?..

    - Это ты дал Данте лом с пожарного щита. Ты - дал ему лом!
    Вот-уж хрена тебе лысого!.. Не было никакого лома, нестарый ты хрыч. Я сам видел, что там осталось после прыжка Дана. Остались - обломки. Стальные обломки и клочья пижамы, заскорузлые от засохшей бордовой жидкости, даже на вкус напоминающие кровь. Лопасти диаметром в пять с ***м метров размолотили моего высоколегированного друга на тысячи кусков с неровными краями. И развалились, к такой-то матери.
    В дыру, круглую как мир, ушло более пятидесяти человек. Пятьдесят три, если обращаться к архиву.
    И ты никогда не вычислишь их… Китяра, гроза морей.
    Потому-что я намерен испробовать твою бажную вычислительную машину на предмет запаса прочности. Не ****, я всё уже решил..
    А те, кто ушёл…
    Они - сильные люди. Иначе они не сидели бы здесь взаперти. Настолько сильные, что я не единожды должен был усомниться, что это люди. Но я - немного усовершенствованная модель сукина сына Хемуля, и могу обходиться безо вскрытия подозрительных... хе-хе... предметов.
    Мне не нужны ни обоняние, ни прочее подобное - я чувствую электромагнитное излучение.
    Да. Вот так вот… просто. А ты - профессор, и ни *** не в курсе...

    Доктор К. И. Т. щурит бледный глаз. За его спиной сытно колыхается пыльное солнце, поделенное на квадратики решёткой.
    - Если вы поделите Солнце - вам ****ец, доктор.
    Он оглядывается - потом озадаченно смотрит на меня.
    В этот момент я наношу удар.
    Голова доктора лишь слегка покачнулась.
    Он проворачивается в кресле, и в лицо мне упирается его невидящий взгляд - тяжеленный как локомотив.
    Кажется, Кит хочет что-то сказать. Тонкие губы шевелятся. Так колышутся полосы резины, привешенные рядом с выхлопной трубой какого-то жутко пердучего механизма с прилипшим к зубцу шестерёнки комом мятной жвачки.
    Именно так, Хемуль. Именно - рядом.
    Я вспоминаю исполосованное предплечье Хельги.
    Киту просто-напросто не хватило скорости. И ни у кого из людей не хватило бы.
    Да и *** с тобой, большая черепаха. Будешь теперь катать на своей тощей жопе чертей в Аду...
    Доктор начинает заваливаться набок. Из лопнувших бровей брызжет чёрная кровь. Тонкий хрящеватый нос невероятно медленно теряет форму - раздаваясь в стороны, проваливаясь в пропасть, образовавшуюся между раздробленных скул.
    Чёрные кляксы повсюду: на столешнице полированной сосны и на сланцевом пресс-папье, на бумагах, вложенных в папку с моим личным делом.
    Моё дело?.. Да кому какое дело - чьё оно...
    Кит умер спустя считанные мгновения после моего удара. Содержимое его черепа превратилось в серую кашу, и выплеснулось в трещину, появившуюся в результате смещения лобной кости, отломившейся по венечному шву, височным линиям, по линиям переносицы и надбровных дуг.
    Получившийся кусок возможно использовать в качестве пепельницы. Класть на него вставные челюсти перед сном. Черпать суп из миски.
    Что я натворил?!. Ах-ах, какой ужас!..
    Доктор смотрит на меня уцелевшим правым глазом. Левый глаз превратился в кусочек желе, и лежит в наливающейся кровью глазнице. Кровавые слёзы льются по щекам, на коже которых после столкновения с моим кулаком появились растяжки, как на животе роженицы.
    В глазу Кита - ненависть.
    *** знает, может ли в глазах мёртвого человека появиться ненависть. Я не имею информации об этом, но мне так… кажется?
    Доктор Кит - выбросился на берег. А надо было съёбывать в противоположном направлении.
    - Ты, пидор старый, - говорю я, поднимаясь из кресла. - Дай-ка, я плюну в твоё резиновое ****о...

    Плоть на костяшках сбита. Рана должна саднить, как любая подобная рана. Но я не чувствую ничего из того, что должен бы чувствовать, проломив кулаком добротный человеческий череп.
    Взломав его, как ****ный старый скворечник.
    Какой же дрянью меня тут накачивали, если я не чувствую ничего, кроме растерянности?..
    Под креслом мёртвого доктора - огромная лужа. Думаю, он опять всю ночь пил кофе из пакетиков - тех, где три сорта дерьма высушены и смешаны в четвёртый, особо дерьмовый.
    Не знаю, чего мне хочется больше: смеяться или плакать. Знаю только, что могу делать и то, и другое. Могу заплакать. Могу поссать в подворотне и пнуть ни в чём не повинную дворнягу, но…
    Я смотрю на свой кулак, и вижу - кость. Маленькую такую беляшку, да ещё и треснувшую пополам.
    Я не могу пока найти в происходящем хотя бы мизерную крупицу смысла.
    И только поэтому я всё-ещё чувствую себя - человеком...

    Коридоры только кажутся пустыми. На самом деле, в каждом из этих мрачных аппендиксов прячется Тварь. Такая, какой должен был стать я. Та самая, о которых говорила Хельга Ринне. Я это знаю, потому-что чувствую исходящие от них электромагнитные волны.
    Твари - там. Они скрываются в бетонных кишках подземелья, как, сука, ссыкливые глисты - в хитрожопо устроенной жопе.
    Пар из проломленных труб теплотрассы мешает мне, но Твари - там.
    Мне не нужен адвокат. Когда я поймаю одну из этих человекоподобных мразот, я не буду сдавать, что останется, в утиль, чтобы скрыть следы преступления... потому-что насильственное прекращение работы механизма не является преступлением. Это, мать их, перфокарту, в каждую дырку, не насилие.
    Для этой Цели у меня есть тяжеленная кувалда со стальной ручкой.
    Вот уже двадцать пять минут, как она не кажется мне тяжеленной.
    - "Эгей!" - кричит он.-" - декламирую я. - "Расступись-ка, никак не дышащие вы! Я вас совсем не уважаю, и уж конечно - не боюсь!"

    - Ку-ку! - говорю я, и Тварь оборачивается. Она показывает, что боится меня, но меня ей не обмануть.
    Я запускаю молот по широченной дуге и бью псевдочеловека в то место, где у людей находится висок.
    Из сплющившейся правой глазницы маленьким ядром вылетает сорванное с креплений "глазное яблоко". С него соскальзывает рассечённая оболочка с отслоившейся якобы-роговицей. Нижняя челюсть отваливается, когда стальная болванка со скоростью крупнокалиберной пули влетает в шарнирное сочленение. Язык выпадает в дыру, образовавшуюся в лопнувшей щеке, и свисает оттуда чудовищным красным стягом.
    Даже сейчас, сутуло покачиваясь после увесистой ****юлины, Тварь насмехается надо мной - над недочеловеком.
    - Ебло твоё коммунячье, не смейся надо мной!
    Я лягаю Тварь - прямо в этот её краснознамённый язык.
    Я, как никогда, остро чувствую свою ущербность. Я чувствую её ещё сильнее, когда до меня доходит, что я не знаю, какая из моих половин сожалеет об этой ущербности.
    - Да на, ссука!! - ору я, но из глотки вырывается какой-то ****ский визг: ненормализованная волна, отдалённо напоминающая вопль отчаяния, обработанный ревербератором и поднятый по тональности почти до уровня ультразвука.
    Нокдаун.
    Обезвреженная Тварь с кастрюльным грохотом рушится на бетон в нескольких метрах от меня: разом оглупевший калькулятор. Манекен с черепом, разваленным почти пополам двумя хорошо выверенными ударами.
    Траектории идеальны, но я не стану благодарить за это ту Тварь, что пытается прорваться в мир людей сквозь мою собственную плоть.
    Я подхожу к бьющейся на полу кукле, которая с ужасом смотрит на меня вылезшим из орбиты левым глазом. Она напоминает мне доктора Кита в последние секунды жизни. Присев рядом, я протягиваю наскоро перебинтованную руку и поддеваю ногтём оставшуюся в наличии оболочку глаза. Она отделяется с негромким чмокающим звуком, и я брезгливо стряхиваю скользкий комок на мокрые плиты.
    - Сколько вас? - спрашиваю я. Тварь не отвечает, хотя может сделать это и без помощи языка и челюстей.
    - Тогда - до встречи в три-дэ и аймакс-три-дэ.
    Я взмахиваю кувалдой. Бамс! - и красный зрачок оптики медленно гаснет.
    Хуле, я старый наркоман - и не знаю слов любви...

    Интересно, что видит машина перед тем, как окончательно отключиться?.. Вероятно, подмигивающую надпись: "Игра окончена!"

    Умытый, в одежде, извлечённой из стенного шкафа доктора Кита, я выхожу из дверей клиники и иду к воротам. Ворота - совсем как показывали в кино: высоченные, кованые, выкрашенные в жирный чёрный цвет.
    Электронный замок в створках уже не представляет сколь-нибудь серьёзного препятствия - и остаётся свисать в проход огромным пауком.
    На улице осень. Осень - невозможно солнечная, с почти психоделическим многоцветьем в самом сердце.
    Сердце, из которого нельзя вырвать ни провода, потому-что оно - живое.
    Я должен оберегать эту осень. Я так думаю. Нет, не думаю - уверен. Я всё уже решил.

    Худенькая бледная девушка, сидящая за столиком уличного кафе, нерешительно, но приветливо улыбается мне. Она сидит в компании большого бокала янтарного пива над раскрытыми тетрадями - и улыбается. Мне.
    Я включаю рекордер, и сохраняю момент встречи в одном из слотов памяти - чтобы помнить и никогда не забывать.
    Фантастика! Я всегда воспринимал улыбки девушек как нечто, само собой разумеющееся. Но это было раньше - если было - а сейчас мне дорога каждая мелочь в каждом человеке.
    Дороги - короткая стрижка, вьющиеся волосы, веснушки и милые ямочки на щеках.
    - Привет! - Я машу девушке рукой.
    Её новая улыбка полна ослепительным светом неприкрытой радости. Я медленно, но верно охуеваю. Нет, не охуеваю - охуел. Я всё уже решил.
    Этот кадр я сохраняю в высшем приоритете.
    Пересекая улицу, я сканирую её в поисках Тварей - и не чувствую ни одной.
    Впрочем, это ничего не значит.
    - Присядешь?.. – спрашивает девушка.
    Я киваю.
    К нам устремляется официантка: высокая женщина... хе-хе... среднего роста, с красивым усталым лицом, в накрахмаленном фартучке с кармашком, на котором вышит цветок, явно и неудачно имитирующий розу.
    Из кармашка торчит краешек маленького блокнота. Всё как надо.
    - Здравствуйте, - говорю я, кивая как можно приветливее, - я хотел бы заказать светлого пива.
    - Какого именно?
    - На Ваш вкус, - улыбаюсь я, и официантка делает шаг назад - с таким видом, словно запоминает меня. На её лице появляется такое выражение, будто она не может определить - каким именно способом я её наебал.
    - Я принесу "Амстел", - после недолгих раздумий говорит она. - Думаю, Вам понравится.
    - Отлично, - отвечаю я. - Не сомневаюсь, что именно так и случится.
    Кокетливый бант на удаляющейся попе официантки напоминает фаркоп.
    - Со спины люди выглядят смешно, - говорит моя новая знакомая.
    - Не все, - отвечаю я.
    - А я?.. Посмотри...
    Легко поднявшись, девушка поднимает руки в жесте, копирующем индийское танцевальное па, и изящно проворачивается вокруг своей оси.
    - У людей нет оси, долбоёб, - скучающим голосом поправляет Тварь в моей голове.
    Сам ты долбоёб. У людей есть всё, что им нужно, но им этого мало.
    - Как тебе?..
    Она спрашивает - и в её голосе нет и следа тревоги. Она уверена, что мне понравится всё, что она сделает. Наверное, я опять не могу удержать на месте расползающиеся в - улыбке - губы.
    - Я хочу нарисовать тебя, - говорю я.
    - Правда? - Она приподнимает брови.
    - Да. - Я принимаю бокал у подплывшей официантки, кивком благодарю и делаю огромный глоток. - Хочу. - Я облизываю вкуснейшую пену с губ. - А главное - могу.
    Девушка улыбается - и эта улыбка ещё теплее и ближе, чем предыдущие.
    - Я могу всё, - продолжаю я. - Как твоё имя?
    - Хельга. Хельга Ринне.
    Я ничего не успеваю сказать в ответ: разлинованная колючими помехами панорама с тихим певучим звуком искривляется - чтобы, пропав на сотые доли секунды, принять прежний вид... но Хельги уже нет, только на белом пластике столика виден почти полностью соскобленный ножом фрагмент прилипшего тетрадного листа.
    Я помню: Хельга, засмеявшись, задела локтём свой бокал - и пиво выплеснулось на тетради. Я тогда не успел ничего сделать. Мне банально не хватило скорости...
    - Когда стирали воспоминание об этом моменте, - говорит тот же скучающий голос, - какой-то долбоёб уронил стремянку на силовой кабель... Думаешь, всё так сложно?.. Да ни хера. Никак у них не получается контролировать агрегаты, совмещённые с человеческим мозгом... Они же просто - люди...