Александр Демёхин - Пробуждение

Так тихо, что я слышу,
Как идёт на глубине
Вагон метро…
(Сплин. Романс)

    Когда я проснулся в первый раз, играла музыка. Плывущая, тягучая, она оползала мимо нотного стана, сопровождаемая робкими неверными гаммами. Атональные цифровые разводы окаймлял траурный креп баса, жуткий, как дрожь самой земли…
    Невероятно…
    Эта музыка - только для сумасшедших.
    Дождь остался в прошлом. Всё, что было - в прошлом. Я верил в это... но и уверенность покинула меня.
    Ничего не изменилось, как бывает во сне - а значит, я не спал. Это не радовало и не пугало.
    Я лежал на постели в каком-то оцепенении, окружённый окаменевшей пеной белья. Мягкое, шелковистое, оно приятно пахло весной, но казалось - вокруг возвышаются противотанковые надолбы.
    Всё осталось на своих местах, притихшее и подавленное - и только на оконном стекле, уголок которого нерешительно выглядывал из-за многотонной занавеси, золотились под первыми солнечными лучами плавящиеся бусинки дождевых капель.
    А дождь остался в прошлом.
    Музыки тоже не было. Всё, что я слышал, было растянутыми отголосками прежней жизни. Вылинявшими, разлохмаченными, дотлевающими в эфире комьями подожжёной ваты.
    И над всем этим - пританцовывала капель...
    Мой взгляд полз по стене отсветом фар проезжающей автомашины: не разбирая дороги, подминая замысловатые узоры обоев.
    Узоры. Узоры. И жалкий перестук крохотных капель за окном.
    Кап-кап.
    Тук-тук.
    Вы никогда не достучитесь до сердца, которое отдано...

    Та ночь вспоминалась мне многие тысячи раз.
    С каждым разом становилось всё легче и легче перебирать эти воспоминания - как самые любимые фотографии в единственном сохранившемся альбоме.
    Легче и легче. Прямоугольнички этих фотографий, казавшиеся вначале отлитыми из чугуна, утеряв с годами вес, стали, наконец, тем, чем были на самом деле: обыкновенной бумагой... с необыкновенными сюжетами на отглянцованной поверхности.
    Думать обо всём этом было невыносимо, но я надеялся, что с годами тоска будет светлеть, выцветая - до тех пор, пока не превратится в печаль.
    Но всё пошло не так...
    Изредка что-то невесомо касалось ослабших, расстроенных струн в потаённых глубинах памяти, и мгновения, которые уже должны были пропасть без следа, вспархивали и снова становились видны... как частички потревоженной пыли на свету в прямоугольнике чердачного окна.
    Но и только.
    Мир состоял из прямоугольников и поворотов под прямым углом.
    Всё было просто... потому-что я сделал всё возможное, чтобы мы были вдвоём.
    Возможное - и невозможное.
    Но спустя двадцать лет, сорок дней назад, всё закончилось.
    Моя жена умерла. Она ничем не заслужила такой смерти. Так же, как я не имел никакого права обладать таким человеком.
    А сегодня ночью погибли все её цветы.
    Сейчас их увядшие тельца покоятся на пыльном подоконнике - маленькими статуэтками странных птиц со встопорщенными перьями.
    Я извлёк их из нелепых старых горшочков. Принял из грубых глиняных ладоней, уставших нести никому не нужные жизни. Забрал из ставшего привычным тесного мирка, душно пахнувшего слежавшейся землёй.
    Земля равнодушна. Ей всё равно: отдать или принять. Она - смертельно уставшая нищенка, отстранённо наблюдающая, как неприятный незнакомец в чёрном одеянии уносит её ребёнка, швырнув взамен мелкую монету.
    Земля равнодушна. И перед этим равнодушием равны мы все.
    Память воздевает вверх жилистую руку с зажатым в побелевших от напряжения пальцах огромным тесаком... и начинает пластовать саму себя - безжалостно, но методично и продуманно.
    Клинок уходит по кривой, унося за узким жалом бахрому бордовых капель... и я в стотысячный раз вспоминаю, как...

    Шея затекла,чёрт...
    Перевернувшись на спину, я увидел фотографию в деревянной рамочке.
    Паскудство какое: эта простенькая рамочка будет помниться дольше, чем оправленная фотография. Лицо смажется, останется только некий призрачный образ - и тепло, с которым это лицо воспринималось.
    И снова в груди угловато заворочается стылый, муторный ком.
    Я постарался запомнить как можно больше. Даже ненужное и неважное - чтобы сохранить само ощущение присутствия, саму атмосферу. Даже огранённый айсберг бесчувственного холодильника, обмотанного крысиным хвостом шнура, и растерзанную кем-то третьим упаковку презервативов.
    Скольких нервов будут стоить эти воспоминания!..
    Мне казалось, что я по пояс провалился в Ад.
    Или - наполовину из этого Ада выбрался?..
    Я помню и прерывистый, сонный вздох рядом, и как улыбаюсь - неуверенно.
    Помню, было и больно, и страшно, и радостно одновременно - оттого, что это не было сном, что личико с фотографии - не личико, а лик даже! - существует на самом деле: необычные, фантастически привлекательные черты, несомненно - неземные.
    И тёмные, нечитаемые в иное время глаза, в таинственной, но приглашающе приоткрытой глубине которых серебристыми росинками живут дрожащие блики далёких звёзд самой близкой на свете души; и задорные, буйные, непокорные кудряшки-пружинки; и яркая, сочная как экзотический фрукт, всегда чуть ироничная улыбка, могущая означать всё, что только возможно представить…
    Свет этой улыбки казался мне светом в конце тоннеля.
    Я думал: что там, дальше?..
    Ничего?

    Я умудрился не сломать ни единого хрупкого отростка; касался их так же, как касался неотвратимо слабевших пальцев умираюшей жены - с неизбывной нежностью.
    Незрячей.
    Ненужной.
    Один из жухлых листков отпал-таки - но это было потом, после.
    Небо тоскливо взирало на меня, перебирая лохматые тучи, нащупывая дорогу от меня ко мне, как слепец нащупывает набранные шрифтом Брайля чужие слова.
    Я не знаю,чувствует ли оно что-нибудь, на самом деле. Скорее всего, нет. Просто, так положено: плакать над умершим...

    ОНА ЗДЕСЬ.
    Неожиданно для самого себя, я испугался этого, но всё равно повернул тяжёлую голову.
В поднебесье, неким ассорти из аляповато намалёванных фруктов, реяла забавная цветастая наволочка. Ещё выше, в непосредственной близости от Царства Господня, половинкой спелого арбуза фонила резная спинка кровати.
    Музыка рвалась, распадаясь на медленно дотлевавшие лоскуты. Отдельные нити становились невесомей праха...
    Я помню.
    - Не спи, а?..
    Слова почти затерялись в томно истаивающем гитарном пассаже. Но я слышал их, всё равно.
    И всегда буду слышать.
    Они будут звучать в голове, как голоса планет - в голове параноика. И я не смогу заснуть, никогда.
    Никогда моя беспокойная душа не упокоится в Мире-Без-Этих-Слов.
    Но я и не хотел этого. Не хотел бежать от жизни, прятаться от реальности в снах! Мне хотелось спрятаться в ней самой: укрыться от снов, в которых не будет звучать дорогой сердцу голос.
    Эти слова...
    - Не спи, а?..
    Миг - и они отзвучали. Я с ужасом ожидал, что они никогда больше не повторятся.
    Такой страх не сравнить ни с чем. Верьте мне, ни с чем!
    Один такой миг стоит всей остальной жизни.
    Один такой миг мучает тебя всю жизнь, но и самой жизни не станет, едва только этот миг пройдёт! Ты останешься один на один с безжалостной тишиной, направленной тебе в грудь - как игла, на которую кто-то равнодушный привычно нанизывает одинаково глухие дни.
    Но ведь сейчас весь этот чёртов мир, ненадёжный как тапочки покойника, лежит перед тобой - лепестком прекраснейшего цветка, опавшего с Древа Жизни на ласковую ладонь, доверчиво и невыразимо просто.
    И жизнь полна смыслом, до самых краёв.
    Так-что - не спи! Не спи, вот оно, твоё золото - лежит, нетронуто!
    Запоминай, чтобы жить тем и ради того, что не случится более никогда, но что навсегда останется в памяти!..
    Беспокойно и суетливо, опасно и весело прожив столько лет - как я мог ко всем чертям послать свой беспечный нрав и не в меру вольную душу?.. Как?
    И ещё я помню - это:
    - Я ничего тебе не обещала.
    Всё было реально! Реально настолько, что могло быть и сном тоже...

    Где-то попискивает электронный будильник - словно слепой котёнок, проснувшийся от голода и зовущий загулявшую мать.
    Вокруг одни слепцы. Мир незряч. Он бредёт в вечной темноте.
    В вечной мерзлоте.
    И он - молчит. Я был уверен, что он не может молчать, но он молчит. Как двадцать лет назад: угрюмо, отвернувшись к разделявшей его стене.
    Что он мог сказать одинокому, едва успевшему протрезветь парню с головой, в которой беспрепятственно гуляли тысячи ветров?.. И что может сказать сейчас? Мне - сорокашестилетнему вдовцу, с заменившим лицо черепком старого цветочного горшка?
    Разве-что - пробормотать пару дежурных слов сочувствия?..
    Вся моя жизнь была ожиданием Чуда. Я искал что-то, категорически несоответствующее любым канонам, законам, устоям... привычному укладу. Ломился вперёд, не разбирая дороги и не смотря по сторонам.
    Я утерял своё Чудо по прошествии едва ли десяти полных лет с того момента, как впервые встретился со своей будущей женой... когда после очередной мелочной ссоры...
    Я...
    Чудо медленно угасло, оставленное без заботы и внимания...
    А сегодня ночью умерло и последнее живое напоминание о жене - её цветы, которым она отдавала предназначавшуюся мне, но так и не востребованную ласку.
    В моей жизни было всё, но иногда я слышу только, как память растерянно шелестит пожелтевшими страничками своих дневников, заполненными маловразумительными, обрывочными фразами.

    Я помню: дико хочется закурить, но нельзя. И будет смотреться, и придётся кстати, но - нельзя.

    Когда это было? И было ли вообще?

    Я проснулся несколько недель назад. Проснулся во второй раз в жизни. Хотя... я не уверен, что могу отличить сон от яви. Прошлое куда реальнее всего, что происходит сейчас, и последнее время это особенно заметно.
    Меня не слишком тревожат видения. Как бы то ни было, я понимаю, что это всего-лишь порождения смертельно утомлённого мозга...
    Гораздо важнее то, что иногда я встречаюсь с женой.
    Я прошу её подождать, и бегу за дурацкими свечами и вином, и быстро возвращаюсь - как можно скорее, чтобы моё Чудо не успело исчезнуть.
    Огонь в камине, диванчик с пледом в крупную клетку, крохотная спиртовочка под пузатым бочком винного бокала. Всё, как любила Она...
    Самое паскудное - в том, что я всегда помнил, как сделать жене приятное. Я всё отлично помнил, но... у меня были другие дела и интересы.
    Я не заметил, как она начала таять.

    Я оказался в её уютной квартирке едва ли не случайно.
    Я совершенно не знал себя, и не думал, что одна ночь может с ног на голову перевернуть всё, казавшееся мне единственно ценным.
    Или - расставить по местам?

    - Не спи, а?..

    Её не стало.
    Я сидел на краешке постели и держал уже начавшую холодеть руку, лежавшую поверх отвратительно тёплого одеяла.
    Я задрал голову кверху, чтобы мои слёзы не стали последним воспоминанием жены. Так, не глядя, я отогнул край одеяла и нащупал одну из маленьких, одетых в шерстяные носочки стоп.
    Завязки на голубой ночной рубашке, пристёгнутая к вороту булавка от сглаза, жемчужный лак на ногтях рук - всё это было.
    Всё по-прежнему оставалось на своих местах.
    Не было только Её...

    Не каждому дано и на шаг приблизиться к мечте. Мне же было дозволено коснуться её. Поэтому даже самый невесомый поцелуй был полон не только любви, но и благодарности.
    Так мне ли сетовать на жизнь, если дальше совсем ничего не будет?..

    Я сглатываю ком и думаю, что всё, всё равно, будет по-моему.

    У меня дважды появился повод завыть в голос, но я не стал этого делать. Ни тогда, ни двадцать лет спустя. Ни одна слезинка так и не выкатилась из глаз. У моих слёз - совсем другое предназначение.
    В моей слабости всегда была скрыта моя сила.
    Негромкий выдох возвестил о том, что я остался один.

    Я помню смятённые, спутанные чувства и ощущение, что я завис между двух миров...
    - Прекрасный день, не так ли? – спросил я, спускаясь по крошащимся чёрствым хлебом ступеням бетонного крыльца.
    Прохожая бабуля суеверно глянула на меня и торопливо перекрестилась. Двумя перстами.
    Я увидел свет. Крепко зажмурился - и тут же снова открыл глаза.
    Встряхнул головой, пробуя избавиться от наваждения.
    Но свет оставался со мной. Как и уверенность в собственной правоте.
    - Этот мир - мой.
    Я помню: я поднимаю руки, и тени ложатся в обратную сторону - от меня к солнцу.
    Я помню: моё страшное счастье восходит в зенит, одним ослепительно-белым шаром...

    Тишина начинает рваться как лента скотча: с противным треском, расходясь в доброй сотне мест одновременно.
    Я всегда хотел Чуда. Однажды я уже сотворил его - собственноручно. Так кто может помешать на этот раз, если этот мир - принадлежит мне?
    Я исправлю всё, что натворил.
    - Саш?..
    Взяв бессмертник, я склоняюсь над ним.
    Налившись копившейся и нерастраченной за долгие годы силой, громоздкая слеза срывается с кончиков дрогнувших ресниц.
    Я помню, когда именно смутная мысль, появившаяся в похмельной голове, оформилась во вполне конкретную идею - глупую и страшную, не имевшую права ни на существование, ни на осуществление.
    - Этот мир - мой! - говорю я. Спокойный и уверенный в себе, как хренов Бог.
    Я и есть - Бог.
    - САШ!!
    На мгновение показалось, что жалкие останки мёртвого растения разлетятся и осядут невесомой пылью - столько переживаний собрано в одной-единственной капле...

    От удара вздрагивает дом. Оконные стёкла идут волнами, а в гостиной оглушительно взрывается плазменная панель.
    Кто-то невидимый ведёт беглый огонь по чайным сервизам и хрусталю.
    Из уцелевшего зеркала на меня с нечеловеческой ненавистью смотрит жена. Амальгама уже начала оползать нагревающимся воском, освобождая проход в мир, безраздельно принадлежащий мне.
    Я чувствую, как кожа на лице натягивается от страшного жара.
    - Мне ничего не оставалось!!- ору я, пытаясь руками отгородиться от пышущей гибельным жаром, надвигающейся лавиной злобы.
    - Ты никогда и не думал! - чеканит голос жены.
    Да, я никогда не задумывался над возможными последствиями своих полубезумных поступков - как никогда не обращал внимания на...
    - Ты никогда не слушал меня!
    Я всего-лишь хотел вернуть жену! Всё было так просто, ведь эти цветы хранили частичку её души!!
    Она должна почувствовать, как...

    - Мне плохо без тебя!

    И это:
    - Я ничего тебе не обещала.

    Я потрясённо смотрю на то, что лежит на ладони.

    - Твой мир? Да что ты знаешь об этом мире?!.

    Бессмертник - бессмертник ли? - переливается миллионами неестественных цветов и их оттенков, неудержимо набухая силой. Силой такой же слепой, как мой мир... как я - в нём.
    Бессмертник - больше не бессмертник.
    - Не спи, твою мать!

    Я помню:
    - Я не знаю, что со мной происходит, Саш. Не знаю. Я скучаю по тебе, если долго не вижу. Я не хочу тебя обманывать: я не могу полюбить тебя... но и без тебя тоже не могу.
    Я помню: я тогда прищурился, чтобы скрыть лихорадочный блеск глаз.
    Скрыть - радость. Моя вера дала ростки.

    Я не могу заснуть.
    - Я не вернусь,Саша.
    Голос увядает... как не замеченный мной отпавший лепесток.
    Как незамеченный лепесток.
    Я остаюсь стоять у окна, растерянно глядя на оживший безымянный цветок, опавший с Древа Жизни на грубую жёсткую ладонь прозревшего Бога.
    Я только-что окончательно убил свою жену.