Серость в крапинку. Глава 30

Остаток дня прошел весело. Разгоряченного коктейлем из водки и валерьянки Жорика опять потянуло на баррикады, но Игорьку удалось его удержать, схватив за хвост. Тогда кот предложил поехать к цыганам, а оттуда «в номера». Игорек отверг и это предложение по причине наличия отсутствия цыган в городе и «номеров» в том смысле, в котором их имел в виду Жорж. Скованный цепями контрреволюционных замечаний со стороны своего господина, серо-розовый пролетарий-интеллигент не находил себе места. Обуреваемый жаждой деятельности, он стал изобретать один за другим новые формы развлечений, среди которых было «сходить к Сергею за добавкой», «посмотреть эротику», а затем за неимением «номеров» «просто сходить по бабам», прихватив для этой цели  с собой в качестве «третьего» участкового «дядю Сашу», «доесть наконец кильку». Ни один из планов, кроме последнего, не нашел отклика в черством сердце Игорька. Раздосадованный кот заходил по комнате взад-вперед, возбужденно и возмущенно размахивая хвостом.

– Возьми кильку, – предложил Игорек.
– Давай, – сказал Жорик и проглотил рыбку.

Фосфор, содержащийся в ней, быстро достиг кошачьего мозга и, вступив в неведомую науке реакцию с водкой, изменил, к счастью для Игорька, направление мыслей пьяного животного. Жорик вдруг начал делиться с хозяином планами покорения Голливуда в качестве сценариста, которое, естественно, должно было состояться сразу же после триумфального завоевания отечественного рынка печатной продукции. Затем хмельной кот понес еще какую-то околесицу о загнивании киноискусства, о возрождении литературы, первые роли в которой доверено играть неоромантикам, к которым он, несомненно, причислял и себя, о пользе бананов и свеклы для стимулирования творческого потенциала художников, о вреде для тех же художников частого мытья головы и полов хозяйственным мылом…Хозяин, тоже захмелевший, но не так сильно, задремал в кресле, не особо вникая в болтовню кота. Слова Жорика влетали, что называется, в одно его ухо и вылетали в другое.

Неожиданно Игорек почувствовал, что ему стало как-то не по себе. Он никак не мог понять, что его настораживает. Подсознание определенно сигнализировало о какой-то опасности, которую сознание еще не успело идентифицировать. Игорек закрыл правой рукой правое ухо. Слова Жорика перестали вылетать. Самым частым среди них, как заметил Игорек несколько минут спустя, было «помню». Он открыл глаза и пристально посмотрел на кота.

– В чем дело? – спросил Жорик, остановившись посреди комнаты.
– Ну-ка повтори, что ты помнишь, – попросил Игорек.
– Помню, как бабушка варила свеклу семь часов, и была та свекла удивительно вкусна и сочна.
– Еще раз повтори, – почти приказным тоном сказал Игорек.
– Помню, как бабушка варила свеклу семь часов, и была та свекла удивительно вкусна и сочна, – повторил кот медленно и отчетливо, как будто специально тянул время, чтобы успеть за это время понять, что творится с его хозяином.
– Чья бабушка?
– Моя, пардон, твоя, – запнувшись слегка, ответил кот.
– Так, чья же, все-таки? – спросил Игорек, все больше и больше напрягаясь.
– Наша, – смущенно сказал Жорик.
– Очень интересно, – сказал Игорек, хотя на самом деле ему было не столько интересно, сколько жутко, как будто он увидел призрак. – Я бы даже сказал, СТРАШНО интересно, – поправился он, и это было больше похоже на правду.
– Наверное, водка несвежая попалась, – попытался найти объяснение странному поведению хозяина кот.
– Наверное, – Игорек в свою очередь попытался успокоить сам себя и, немного успокоившись, заснул прямо в кресле.
 
Однако, ночью Жорик разбудил его.

– Мне нужно посоветоваться насчет псевдонима, – озабоченно сказал кот.
– Ты же решил, помнится, стать Жоржем Уандером, – напомнил коту разбуженный Игорек.
– Я передумал. Теперь у меня новые варианты, и я не знаю, на каком остановиться. Жорж Бенгальский или Антиохийский, Штурман Жорж, Жорж Амаду, Жорж Помпиду и Жорж Помпадур. Что посоветуешь?
– Можно, конечно, каждый раз подписываться по-разному, – сказал Игорек,  – но я все-таки советую последний вариант, причем желательно писать через дефис «Помпа-Дур».
– Почему это? – спросил не понявший намека Жорик.
– Двойные фамилии звучат аристократичнее, – объяснил Игорек, – и сразу запоминаются. Например, Петров-Водкин, Бонч-Бруевич, Ляпис-Трубецкой, Плотский-Поцелуев, Симбиевич-Синдиевич, Папа-Христозопуло и Медуза-Горгонер, наконец.
– Да, – согласился кот. – Недурственно. А что, если сделать тройную фамилию? Жорж Помпа-Дур-Трубецкой. Я уже вижу такую надпись на надгробной плите какого-нибудь русского графа-эмигранта, почившего в нищете на задворках Парижа, но успевшего написать перед кончиной мемуары.

Новоявленный дворянин, еще недавно бывший поборником коммунистических идей, ярым марксистом-ленинистом, томно закатил глаза и замолчал. Перед его взором, очевидно, предстал тихий и уютный погост в столице русской эмиграции: нагретые теплым Парижским солнцем плиты с замысловатыми эпитафиями на двух языках (непочатый край работы для филологов), задумчивые вороны на старых крестах (предмет страсти новичков-орнитолгов), аккуратная, окультуренная растительность (о таких цветочках и травках не слышали отечественные ботаники, специалисты по ландшафтному дизайну кладбищ). Казалось, Жорику так понравилось на воображаемой могилке, он там так пригрелся, что теперь его оттуда не выгнать пинками. Игорек уже было собрался спать, но кот тут очнулся от грез и сказал:

– Раз уж тебе все равно не спится, позволь я прочту тебе новую вещь.

Жорик встал внутри коробки в позу, напомнившую Игорьку картину, на которой был изображен  юный Пушкин, читающий стихи в Лицее: правая нога отставлена в сторону, левая рука поднята над головой, которая повернута вправо. У кота, правда, еще присутствовал хвост, который наполнял неподвижную в целом сцену некоторой динамикой: он разрезал со свистом воздух, двигаясь в такт стихотворному ритму по вертикали вверх-вниз, вверх-вниз... Игорек отметил в очередной раз, что Жорж склонен к позерству.

Мне в тринадцатом году нагадал бесплатно хакасский шаман,
Что Родину любимую скоро покроет красный туман.
Мне в пятнадцатом году нагадала цыганка,
Что страну зальет багряная кровянка.
А в феврале семнадцатого года,
Все думали, пришла свобода.
И только мудрая кукушка
Нашептала мне на ушко,
Что не она судьба моя,
Что сам себе судья я,
Что долго я прожить смогу,
Если в Париж быстрее убегу.
На чужбине я не вынес ностальгии,
Разлуки тягостной с любимою моей Россией
И покончить с собой решил я в двадцать первом,
Когда ни к черту стали расшатанные тяжелой жизнью нервы.
Но веревка порвалась, затупилась бритва, срок годности прошел у таблеток.
Обманула коварная кукушка: не хозяин я себе, не могу сломать свою я жизни ветку. –

энергично и с душой прочел кот.

Игорек решил утром же сходить к Сереге попросить какого-нибудь свежего, непросроченного  яду. Смерть от яда, решил он, самая подходящая для поэта, потому что самая пафосная и как нельзя лучше отражает возвышенные и тонкие чувства благородного эмигранта-белогвардейца по имени Жорж Помпа-Дур-Трубецкой, поэтому они, Жорж Помпа-Дур-Трубецкой, возражать не будут и примут яд с учтивой покорностью.

Жорж еще не знал о планах своего умерщвления и, выпрыгнув из коробки, бодро направился к компьютеру печатать свое произведение.

– Я полагаю, что напечатанный на бумаге, стих будет смотреться весьма оригинально. Я надеюсь, он будет иметь форму песочных часов, символизирующих течение жизни.
– И смерти, – подсказал недовольный Игорек.
– И смерти, – повторил, как эхо, кот. – Смерти трагической и красивой в этой своей трагичности.