Одуванчики - из т. 2 альманаха Писатель года 2011

Рассказ опубликован в томе 2 альманаха "ПИСАТЕЛЬ ГОДА"

Лешка любил май – и не столько за то, что он родился в этом месяце, сколько за то, что в  конце весны природа окончательно просыпается после зимнего оцепенения. Май – это вам не апрель с его робкими попытками заставить распуститься деревья и цветы, и тем более – не март, отчаянно сопротивляющийся коварной зиме. Май – это биение жизни, буйство красок и запахов, это бешеный пульс земли и солнца. Лешка любил одуванчики, эти маленькие солнышки на зеленом лугу под окнами бабушкиного домика в маленьком провинциальном Торжке. Соседская Наташка плела ему и себе венки из одуванчиков, и они вдвоем бегали по лугу – счастливые и мокрые после майского ливня. А через пару недель желтые солнышки превращались в белые пушистые шарики. «Мальчик-одуванчик мой», – ласково и игриво называла Наташка Лешку. Лешка не обижался на сравнение с любимым цветком. Он, правда, был похож на одуванчик: круглолицый, с копной мягких белых волос, в которых заблудился-заигрался солнечный зайчик, добрый, как Лешкина улыбка.   

*    *    *

«Что же это такое!» – возмущенно думал я, пытаясь увидеть, что происходит на экране телевизора.

Нас, последнюю партию призывников со всей области, продержали на сборном пункте в Твери (тогда еще Калинине) два дня: ждали, пока приедут за нами старлей с подходящей для вояки фамилией Небаба и сержант Чехонадских из Нижнего Новгорода (тогда еще Горького), чтобы отвезти для дальнейшей службы в батальон сопровождения воинских грузов – в знаменитые Красные казармы. Так как после прохождения медкомиссии делать было нечего, все призывники целыми днями смотрели телевизор – доступен, как сейчас говорят, был один канал Центрального телевидения. Но нам было все равно, и маленькая комнатка была забита восемнадцатилетними пацанами, которым скоро предстояло защищать огромную страну. Многие из них уже успели наголо подстричься. Я же старался сберечь свою тогда еще роскошную шевелюру до последнего. Паренек, сидевший передо мной, видимо, тоже не хотел расставаться со своей. Именно она и мешала мне смотреть какой-то советский фильм. Услышав мое сопение за своей спиной и скрип моего стула, паренек обернулся.

– Мешаю? – спросил он, улыбаясь.
– Да нет. Не очень, – сказал я неуверенно.

Мне не хотелось отвечать грубостью улыбчивому и, судя по всему, спокойному и добродушному парню, ничего плохого мне не сделавшему. Я замолк и просидел до конца фильма, мысленно ругая себя за беспорядочное ерзанье на стуле. Наверное, и я кому-то мешал. Фильм кончился. В комнате включили свет. Паренек обернулся.

– Лешка из Торжка, – просто представился он и протянул для знакомства руку.
– Игорь из Ржева, – в тон ему ответил я и пожал протянутую руку.

*    *    *

Отношения у меня с Лешкой сложились сразу. Возможно потому, что мы были с ним в некотором роде коллегами: он закончил Торжокское педагогическое училище, а я – первый курс Тверского университета, где учился на преподавателя английского языка. Коллеги-то коллегами, но у Лешки был диплом преподавателя физкультуры, и он был помешан на спорте, с которым я, мягко говоря, не дружил. Это различие и определило пути нашего дальнейшего карьерного роста в Красных казармах. После так называемого карантина Лешка попал в учебку, из которой через несколько месяцев вышел младшим сержантом. А потом звания и должности стали сыпаться на него, как из рога изобилия. В результате он первым из нашего призыва дослужился до должности заместителя командира взвода и получил звание старшины. Я же, как единственный призывник, имевший отношение к сфере высшего образования, без особых напрягов достиг своей цели – пробрался в штаб (как шпион) и оккупировал самое стратегически важное место в батальоне, коим была должность писаря. По этой причине я ни разу не ездил в командировки по сопровождению грузов, о чем совершенно не жалею. Я хоть и романтик где-то глубоко в душе, но романтик, любящий комфорт. Перспектива проводить по нескольку недель в продуваемой насквозь теплушке, грохочущей по рельсам и лишенной всяких удобств, меня абсолютно не привлекала. Лешка после учебки совершил несколько поездок, но став «замкОм», обосновался в части: такие люди – надежные и ответственные – были нужны командирам в казарме. Вечерами мы с Лешкой и парой-тройкой других солдат и сержантов, занимающих «блатные» должности, собирались у меня в кабинете (звучит солидно, не правда ли?), ели китайскую тушенку – огромные куски натурального мяса в ароматном желе (в начале 90-х китайским товарам еще доверяли) – и пили чай с белым хлебом, сыром и маслом. Продукты завсегдатаи посиделок доставали на складе или  в городе. Доступ в оба места для «блатных» был более или менее свободным. Честно скажу, что наши «вечеринки» были безалкогольными, что весьма удивляло командиров, «случайно» оказывавшихся в штабе и заглядывавших к нам на огонек.

*    *    *

Никто из нашей компании, как я уже отметил, пристрастия к крепким напиткам не имел. Даже курили не все. Лешка не пил и не курил. Но вот однажды в конце зимы, за три месяца до «нулевой» партии, в которой уйти на дембель считается очень почетным, с ним произошел странный и неприятный случай, возможно определивший его судьбу не только на оставшиеся месяцы в армии, но и на дальнейшую жизнь на гражданке.
 
Как известно, по выходным солдаты ходят (вернее, их выпускают) в увольнение. Чем они там занимаются, известно только им одним, хотя догадаться не трудно, учитывая возраст и предоставленную на несколько часов свободу. Однажды февральским вечером мне позвонили из санчасти батальона и сообщили, что Лешка чуть ли не при смерти. Причина – сильнейшее алкогольное отравление. Лешку в таком состоянии принесли буквально на руках из увольнения солдаты его роты. Сказать, что известие меня шокировало, значит не сказать ничего. Я не мог в это поверить и был в каком-то ступоре. Медбрат из санчасти – ефрейтор старшего призыва – меня к нему не пустил. Всю ночь он колдовал над Лешкой, и к утру тот пришел в себя. Как я подозреваю, виной было не количество выпитого, а качество. Лешка, видимо, отравился «паленкой». Это был 1992 год, время сумасшедшей инфляции, отсутствия денег и появления отечественной низкокачественной и контрафактной продукции, сделанной на каких-то левых, «кооперативных» предприятиях. Также вполне возможно, что Лешку кто-то угостил самогоном. Что произошло на самом деле, я так и не узнал: Лешка отмалчивался или отшучивался. Через пару дней его понизили в звании и сняли с должности. «Нулевая» партия ему больше не светила. Лешка изменился. Прежняя его веселость хотя и осталась, но стала какой-то неискренней. Сквозь нее проглядывал вызов и даже нарочитая наглость. Так ведут себя люди, уличенные в чем-то плохом и внутренне сознающие свою вину, но не желающие ее признать при других. «Да, я такой! Да, я плохой! Но буду вести себя так, потому что я этого хочу!» – говорят они и ведут себя, как подростки, обиженные на весь мир и на самих себя за то, что ничего не могут поделать со своим вредным характером. Воздвигнутая ими самими стена не позволяет заглянуть им в душу и помочь разобраться с возникшими проблемами.

В оставшиеся месяцы до моего увольнения мы с Лешкой виделись не так уж и часто. В мае я ушел в первой партии (в престижной «нулевой» у нас оказался один человек по каким-то медицинским показаниям). Лешка остался дослуживать.

*   *   *

Прошло много лет. Сейчас я иногда встречаю только тех своих сослуживцев, которые призывались из Ржева. К счастью, несколько лет назад стал доступен Интернет. На протяжении четырех лет я пытался выяснить что-нибудь о Лешке, делая запросы в поисковиках и опрашивая найденных мною в социальных сетях наших общих товарищей. Месяц назад один из них мне сообщил, что Лешка глупо погиб, прыгнув с вышки в воду. Подробностей он не знал.
 
Лешка, Лешка,  ты опять…

Вспомнил я вдруг, что у него была сестра. В той же сети я без труда нашел двух девушек – вернее, уже женщин – со знакомой фамилией. Одной из них отправил сообщение. Это действительно оказалась сестра Лешки, а второй была его жена. Несчастный случай, в правдоподобности которого семья, по словам сестры, до сих пор сомневается, произошел с Лешкой девять лет назад, вскоре после его тридцатилетия. Он будто бы пошел купаться на пляж в Москве, где тогда работал, и решил попрыгать с вышки в воду. Сестра также сообщила, что у Лешки есть сын. В другой социальной сети (более молодежной по духу) я отыскал и его. Копия папы – мальчик-одуванчик, белый и пушистый, но… грустный.

*   *   *

На городском кладбище в маленьком провинциальном Торжке на скромной могилке стоит гранитный памятник. На нем висит желтый венок из одуванчиков. Его принесла Наталья, вдова Лешки. Она молча сидит на скамеечке. Рядом молчит Эдик, сын Лешки. Молчит и вспоминает о чем-то, хотя помнит отца плохо. Эдик – единственный мужчина в семье –  еще маленький, как легкий парашютик белого одуванчика, оторвавшийся от взрослого и большого цветка. С фотографии на памятнике по-весеннему тепло улыбается Лешка. Ему всегда будет тридцать.