Глава Четвертая. Черная Гостья

Эфиальт подъехал к дому Листраты на темно-пепельной лошади. К нему вышла Ирис и, махнув рукой в сторону пыльной дороги, сказала, что фиванка два часа назад ушла, облачившись в длинную эпоксиду из грубой ткани.

Листрата растормошила Арсиною, измученную пеклом улиц и задремавшую на топчане в тени садовых кипарисов. Девушка открыла глаза.
– Что случилось?
 Гетера ничего не ответила, молча протянув Арсиное одежду.
– Почему ты молчишь? – настороженно спросила фиванка.
– Оденься, Мефестион ждет в доме.
Арсиноя поспешно натянула химатион. Неулыбчивость подруги породила в ее душе смятение, она, плохо справляясь с тяжелыми прядями на лбу, неловко подвязала волосы лентой.

Мефестион сидел в кресле, как бог Танатос – мрачный и неподкупный.
– Что случилось? – вскинула руки Арсиноя.
– Обострение Пелопоннеской войны. Спартанцы окружили Афины, опустошив сельские строения под городскими укреплениями, – оставался неподвижным, как статуя, Мефестион.
Арсиноя посмотрела на Листрату.
– Перикл снарядил морской поход вокруг Пелопоннеса… – гетера сделала паузу. – Он поручил командование Эфиальту, а сам с отрядом пехоты решил войти в Мегарскую область.
Арсиноя, сообразив, наконец, с чем связано волнение друзей, тяжело опустилась на скамью.
– Эфиальт с эскадрой покинул берег, – печально проговорил Мефестион. – Он приходил проститься, но не застал тебя дома.
Девушка так сильно вздрогнула, будто чьи-то холодные пальцы сжали её сердце.
– Он просил передать тебе это, – Листрата протянула подруге маленькую шкатулку из слоновой кости.
Фиванка дрожащей рукой взяла подарок.
– Вы провожали его?
– Да, – ответила Листрата, зло поглядывая на подругу. – Почему тебя так долго не было? Ирис должна была передать тебе, чтобы ты поспешила к морю. Но ты незаметно вернулась и спряталась в саду.
Девушка сделала протестующий жест.
– Я не пряталась… Так случилось, что Ирис не заметила меня. Я вошла через другую калитку и, лишь попав в тень, провалилась в сон. Мне ужасно жаль… - провела ладонью по лицу Арсиноя. – А когда Эфиальт… вернется?
Мефестион горько усмехнулся.
– Одним богам известно. Он может и не вернуться… Тебя это не очень расстроит, – с упреком посмотрел он на девушку.
Листрата, округлив глаза, обернула к нему полное негодования лицо.
– Не говори так, Мефестион! Арсиноя с глубоким почтением относится к Эфиальту.
– К чему Эфиальту её почтение? Любящему в ответ хочется любви, а не благотворительности.
– Сердцу не прикажешь! – защищала подругу гетера.
– Без приказаний любят таких, как Эфиальт, – не унимался юноша.
Слезы текли по щекам Арсинои. Она мутными глазами смотрела то на подругу, то на Мефестиона в образе разгневанного Танатоса.
– Больше года ты мучаешь Эфиальта своей холодностью, Арсиноя! Или во всем виновата богиня Бирис, строго наблюдающая за тобой свысока? – продолжал говорить с упреком скульптор.
– Сейчас не время затевать такие разговоры, – Листрата строго посмотрела на друга. – Вытри слезы, Арсиноя. Ты ни в чем не виновата.
Фиванка дрожала, как в ознобе.
– Оставьте меня, умоляю… На несколько минут оставьте меня… одну…

Мефестион с гетерой вышли. Арсиноя несмело открыла шкатулочку из слоновой кости, лежавшую на ее коленях. На шелковом блестящем квадратике ткани сверкала тонко вырезанная звезда с причудливой буквой «Эпсилон». Арсиноя вспомнила золотое ожерелье Листраты с тремя звездами, на каждой из которой стояли инициалы. Третья звезда появилась у гетеры год назад с буквой «Мю»…


Во всю шла Пелопоннеская война. Прекратились симпосионы, праздники и торговля товарами из других областей. На Афины надвигалось еще одна беда из подземелья Аида. У всех на устах было её имя – Чума. Люди шарахались друг от друга, но эпидемия, как гигантская каракатица, дотягивалась щупальцами даже до тех, кто казался хитрее её. Гнев народа обратился против Перикла. Говорили, что чума вызвана скоплением в городе сельского люда. Запертые, как скот в хлеву, афиняне заражали друг друга, но Перикл не позволял им выйти за стены и сразиться со спартанцами. Чтобы успокоить горожан, стратег приказал снарядить войско в новый поход на Пелопоннес.

Когда флот готовился к отплытию, жители города вышли к морю, забыв про опасность, подстерегавшую их на каждом шагу. Словно, сжалившись над афинянами, страшная чума покинула в этот день город.
Народ столпился у самой воды. Рулевые заняли посты. Вдруг кто-то вскинул руку к небу. Взоры всех устремились к надвигающейся темно-фиолетовой туче. Она была настолько огромна, что накрыла собой всю толпу и колонну кораблей. Солнце стало исчезать в густой черноте. Послышались жуткие вопли и плач.
Но звезда понемногу выплывала из темной жижи, освещая людей, напуганных затмением. Однако открывающаяся картина поражала ужасом. В песке корчились раздавленные тела. Какой-то старик закричал Периклу, что это дурное предзнаменование. Тогда Перикл, пытаясь успокоить людей, подошел к рулевому своего корабля, сорвал с себя черный плащ и накинул ему на голову. Толпа онемела, растерянно глядя на рулевого. Кто-то засмеялся. Перикл, не снимая плаща с головы мужчины, спросил:
– Тебя не испугал мой плащ?
– Нет, конечно, – выкрикнул из-под тяжелой ткани рулевой.
Тогда стратег, сорвав плащ с его головы, обратился к напуганному народу и к не менее взволнованным воинам:
– Различие между моим плащом и тем, что напугало вас – в размерах. Солнце стало невидимым потому, что его закрыл предмет гораздо больший, чем мой плащ!

Наконец корабли отчалили, отправляясь за смертью и позорным возвращением.


Листрата с Арсиноей почти не выходили из дома, отчаянно спасаясь от нахлынувшей на город болезни. Мефестион приносил им воду и пищу. Сам он ел мало. Переживания изменили его: он уже не врывался, как вихрь, в дом гетеры, не смеялся смехом сошедшего с неба божества, не пел возлюбленной гимны и не притрагивался к лепке. Изо дня в день он ходил к морю и ждал Эфиальта. Еще больше он мучился страхом за девушек, которые были на расстоянии вытянутой руки от смерти. Чума не выбирала жертв, в ее когтистых лапах умирали и бедняки, и богачи, и старики, и дети. Ушла к Аиду Ирис, унеся с собой горькие слезы своей госпожи. Забрала чума и двух сыновей Перикла, и добрую Наннион, и еще множество афинян…

– Эфиальт вернется, а мы все будем мертвы, – проговорила Арсиноя, как скорбящая Кассандра.
Она чистила миндаль и складывая его в блюдо. За такой работой Арсиноя проводила по несколько часов в день. Еды не хватало, и орехи были на вес золота.
– Нет, фиванка. Я умру последним, оберегая вас. Я буду, как сторожевой пес, охранять твою жизнь для Эфиальта. Может, ты, наконец, переоценишь моего друга, а заодно и клятвы Бирис, и саму жизнь.
– Можно ли обрести счастье ценой могилы лучшего из друзей? Оберегай себя, Мефестион. Тогда я и оценю силу жизни!
– Что за ужасные речи? – возмутилась гетера и налила себе полную чашу вина.
– Ты стала много пить, – сделал ей замечание Мефестион.
– Не все ли равно, если скоро… –Листрата запнулась.
– Что скоро?
– Вино кончится, – улыбнулась гетера.
Арсиноя возилась с миндалем так усердно, что не замечала, как ломаются ее ногти.
– Сколько дней Эфиальт в походе? – спросила она робко. – Я сбилась со счета.
Мефестион вскинул на Арсиною удивленные глаза.
– Тридцать шесть…
Девушка виновато опустила голову. Она знала срок отсутсвия Эфиальта, но ей казалось, что она ошибается, получая в подсчетах такую большую цифру для недальнего рейса.
– Дорогие мои! – Листрата подалась вперед, чуть не падая с кушетки. – А давайте устроим праздник, танцы. Удивим округу!
– Ты пьяна, Листрата.
– Мефестион, не кричи. Я всего лишь хочу немного радости, – оправдывающимся тоном пролепетала гетера и тут же расплакалась. – Я больше не мо-гу… не мо-гу… я так боюсь умереть… Мне всего двадцать лет!..
– Успокойся, милая, – бросился утешать подругу Мефестион.
Арсиня отставила блюдце с орехами, подошла к подруге и застыла перед ней, как изваяние. Слова гетеры пронзили ее, словно отравленные стрелы. В этом году Арсиное исполнится девятнадцать. А может, и не исполнится. Девушка тряхнула головой, отгоняя страшные мысли.
– Мефестион, отведи меня к Дидему, – попросила она. – Я не видела его целую вечность.
Скульптор поднял на нее свои жгучие черные глаза.
– Он болен.
Фиванка покачнулась, но успела ухватиться за кресло онемевшими пальцами.
– Я не хотел тебе говорить… Дидем еще может поправиться…
– Но… – сжала похолодевшие руки девушка, - против этой болезни нет лекарств!
– Болезнь Дидема протекает вяло, но он уже не молод и часто теряет сознание. Что я могу сказать тебе, Арсиноя, кроме того, что идти к нему – смертельно опасно.
Мефестион придерживал Листрату, раскачивающуюся на диване, как маятник. Но при последних словах возлюбленного она встрепенулась.
– Откуда тебе известны такие подробности?
Мефестион нехотя признался:
– Я часто наведываюсь в дом Эфиальта.
– Ты с ума сошел! – гетера вскочила и нервно заходила по комнате. – Разве ты не думаешь о том, что можешь заразиться? Сначала Наннион, теперь Дидем! Не ходи туда! Обещаешь? – она кинулась к нему с протянутыми руками, цепляясь пальцами за его тунику.
– Прости, Листрата, Мефестину придется еще раз побывать там, – твердо произнесла фиванка. – Я должна увидеть старика.
– Вы безумцы! – закричала гетера. – Вы хотите отправиться на тот свет? Больным вы ничем не поможете, но сами рискуете последовать за ними. Арсиноя, чтобы  я не слышала от тебя таких желаний! Ты ведешь себя, как неразумный ребенок!
– Но я всего на минуту! Дидем… был мне, как отец…
– Эта минута будет стоить тебе дорого. Хочешь умереть? Тогда иди, но Мефестиона я не пущу!
Фиванка умоляюще посмотрела на скульптора.
– Листрата права… Эфиальт не простит мне, если я не уберегу тебя.
– Расскажи ей, Мефестион, что ты видишь, когда идешь по улице?! Расскажи ей! – сорвалась на крик гетера.
Скульптор сомкнул губы и веки, как умерший.
– Расскажи ей! – не унималась Листрата.
– Нет…
Гетера стала трясти Мефестиона, вцепившись в его тунику.
– Ну же… Я хочу знать…
Юноша оттолкнул от себя Листрату, отвернулся, впившись глазами в стену.
– …Люди бродят отрешенные, как призраки … Кто-то замертво падает, кто-то теряет сознание, и тех и других переворачивают длинными палками, проверяя – живы ли они… Лица у больных как налитые водой… или сильно осунувшиеся… Они бредят на ходу… Кажется, они вот-вот заснут или умрут и рухнут посреди улицы. А кто-то вдруг начинает бежать с жутким криком, будто за ним гонится посланник смерти… На дорогах полно рвотных масс с кровью… Ужаснее картины я не видел… Люди – как трупы – с язвами на коже, с темными кругами под глазами, с печатью скорби на лицах… Здоровые закутываются по самый нос и с ужасом шарахаются при виде черных призраков…
Рассказ Мефестиона так сковал тела девушек, будто сама смерть заключила их в ледяные объятия. Листрата, не выдержав умопомрачения, застонала и потеряла сознание.
Арсиноя, не стесняясь овладевших ею икоты и слез, громко, безудержно разрыдалась…

Последние дни месяца они провели взаперти, довольствуясь обществом преданного Мефестиона и единственной рабыни Лонарии. Гетера уже дважды посылала ее на базар продавать персидскую ткань, которой нашлось достаточно для того, чтобы получить небольшую сумму.  Отнесла Лонария и несколько дорогих украшений, но денег все равно не хватало, так как торговцы назначали высокие цены на хлеб, масло и мясо.

Мефестион с усердием принялся за работу, изготовляя кувшины и блюда на заказ. Скульптурное искусство обесценилось напрочь, люди только и думали, как выжить, с безразличием проходя мимо произведений искусства. Большую часть вырученных денег Мефесион относил Листрате, оставляя себе самый минимум.

Вернулся Перикл – без огромной эскадры, но живой, хоть осунувшийся и желтый. А Эфиальта все не было, и Мефестион, хороня Дидема, мысленно похоронил друга.

Все погасло в жизни эллинов: мечты, надежды, ожидания. Царствовала лишь чума. Ненависть наполнила души людей друг к дугу и к жизни, которая теперь стоила меньше кувшина с водой.

Листрата, Арсиноя и Мефестион теперь все реже собирались в гостиной гетеры, все реже ели миндаль и пили вино, не произнося имя Эфиальта и не вспоминая прежнюю Аттику, когда солнце вставало над Афинами, и в небе растворялась необыкновенной красоты лазурь.


Ветер крепчал. Тяжелые волны, фиолетовые на вечернем небе, грохотали, разбиваясь о берег. Мефестион подплыл ближе к мысу, прикрываясь от ветра. Белые хвосты волн больно ударили его, и он отчаянно рванул к берегу. Посейдонов бык – громадный вал поднял его на рога. Мефестион скользнул под волну, пытаясь угодить в проход между скал.
Его купание больше походило на самоубийство, чем на соревнование с бурей. Вал рассыпался с оглушающим грохотом и выбросил жертву на песок. Мефестион привстал на колени, потом выпрямился во весь рост, потирая гудевшую голову.
Совсем близко послышался женский плач, даже скорее рыдание. Кто-то кашлял, захлебываясь водой, и громко стонал. Пошатываясь, юноша побрел на голос попавшего в беду существа.
За острым, раскроенным надвое камнем, лежала скорченная молодая женщина. Её иссиня-черные волосы перемешались с мокрым песком и были похожи на грязную тину. Мефестиона поразила неимоверная худоба афинянки и грубые длинные лохмотья, в которых была запутана  женщина. Он приблизился к ней, но не решался дотронуться. Женщина снова стала кашлять, поджимая под живот ноги и впиваясь пальцами в густой песок. Мефестион растерянно рассматривал это ужасное скрюченное тело. Женщина заметила его и, с большим усилием повернув к Мефестиону голову, устремила на него мутный, полусумасшедший взгляд. Истратив на это последние силы, она упала лицом в грязную лужицу, выкашлянную из горла. Мефестион воспринял этот взгляд как мольбу, склонился над сломленным телом и, осторожно взяв женщину, перенес ее на сухой песок, подальше от страшного камня. Женщина приоткрыла глаза и зашевелила припухшими губами, пытаясь что-то сказать. Изо рта потекла струйка воды, и несчастная снова закашлялась. Мефестион приподнял ей голову, убрал с лица волосы, испачканные рвотной массой.

– О…тойди… – глухо простонала женщина. – О..тойди… от меня…
Мефестион с недоумением рассматривал, как двигались искривленные губы несчастной утопленницы.
– Оста…авь меня, чело…век… Дай у..мереть…– афинянка шевельнула почти безжизненными ногами. – Я хотела… уто…нуть, но…волна вернула меня… на землю, не…зная, что я…ищу…смерти…
– Скажи, где ты живешь, я отнесу тебя. У тебя есть дом?
– Ты, че..ловек, дорого по…платишься за свою…добро…ту…– Женщина угрожающе подняла руку, до сих пор висевшую на плече Мефестиона, как плеть. – Я…
– Не трать силы на слова. Скажи, куда тебя нести, – Мефестион снова поднял женщину, не чувствуя никакого веса. – Ты умираешь с голоду.
– Брось меня… Брось пока не поздно…иначе зара…зишься… я хотела умереть, чтобы…не… мучиться… долго…

Мефестион оторопел. Ноги его подкосились, и он оступился, падая вместе с женщиной. Она вскрикнула, дернулась всем телом и через какое-то мгновение неподвижно застыла на песке. Мефестион отпрянул от мертвой, схватился за голову, потом, вспомнив, что держал этими руками чумную, простер их к небу и закричал.