Давид и голиаф

Я мал, я очень мал. Кто-нибудь, недолго думая, брякнул бы »бесконечно мал», но ведь это просто глупо. Как человек может бесконечно уменьшаться или увеличиваться – это же просто невозможно.
Да, мой рост смешон. Я чуть выше спички – спичечная головка как раз мне по плечо. Знаете, мне как-то все время попадались горелые спички, и поэтому мне не приходило в голову сравнивать их размеры с моим ростом. Но однажды кто-то высыпал на землю целый коробок. Оказалось, что после дождя, он расклеился и хозяину ничего не оставалось сделать как только выбросить никуда не годный предмет. Так что, поверьте, у меня было достаточно образцов для сравнения.
Живу я в старом одноэтажном доме под деревянным порогом. Недавно полусгнившие, рассохшиеся доски на ступеньках заменили новыми – свежего древесного цвета. Надеюсь, они не скоро потемнеют. Цвет старых досок так мне не нравился.
Правда, из-за этой замены мне пришлось испытать некоторые неудобства. Все мои вещи, находящиеся в жилище под порогом, были выброшены, так как, очевидно, их приняли за мусор.
Моя постель из пуха, перьев, кусочков бумаги и ваты, больше похожая на птичье гнездо, мебель из картонных коробок, столы и стулья, смастеренные из найденных спичек, моя одежда, сшитая из украденных из дома лоскутков ткани, - все это было сметено и выброшено неведомо куда. Возможно, что это было место, где я никогда не был и куда с великим трудом мог бы добраться. Искать свое имущество было тщетно - гораздо легче было завести новое. Невелика потеря: много ли мне нужно?
Другая неприятность – невыносимый запах краски, стоявший в моем жилище целю неделю. Хорошо еще, что на дворе стояло лето, и можно было легко найти где-нибудь временное пристанище.
Сначала я сдуру поселился под опрокинутой вверх дном консервной банкой. Между землей и ее краем оставалась щель, куда я мог свободно пролезть. Из-за спешки я не учел того, что она лежала на солнце и тень накрывала ее только по утрам. Поэтому там было просто невыносимо жарко и душно. Одним словом – пекло.
В конце концов, я нашел вполне удобное и безопасное место - старую полусгнившую тряпку, в складках которой мне довелось квартироваться. Она валялась на краю двора, наполовину вросшая в землю. Там было уютно, прохладно, но при этом меня постоянно тянуло домой, ведь я так привык к своему жилищу.
Даже ужасный скрип старых досок и глухой звон новых - а то и гул, когда кому-нибудь вздумается попрыгать на пороге – не могут отвратить меня от моего обиталища. Живу я там давно, и все это непременное звуковое сопровождение моей жизни меня не беспокоит и не пугает. Пустяки, обычные мелочи, на которые уже я уже давно научился не обращать внимания.
Иногда бывает даже забавно: они ходят там наверху и не подозревают, что у них под порогом кто-то живет. В доме я жить не желаю. Конечно, в смысле комфорта там было бы намного лучше, но я не могу себе этого позволить. Там внутри очень опасно: грохочущие ноги, три вечно голодных кота, вещи, то и дело падающие сверху.
Особенно я побаиваюсь котов. Они, в отличие от своих хозяев, прекрасно осведомлены о моем существовании, и если бы не моя осторожность и их изнеженная лень, то я бы уже давно совершил экскурсию по их пищеварительному тракту. Зоологические исследования по методу пророка Ионы меня не привлекают, и поэтому я всегда должен сохранять бдительность. Бывало, я днями не мог выйти из своего жилища, когда кто-нибудь из котов ошивался около порога. Мне только и оставалось, что стоять и наблюдать в щель как мелькают рыжие и серые полоски, постоянно меняя направление, или слушать как кот точит когти о доски (просто невыносимый звук!).
Иногда кот ложился с солнечной стороны и дремал. Тогда я, набравшись храбрости, сквозь щель выщипывал его пух. Я настолько осмелел – чему способствовала кошачья флегматичность, - что стал выходить их каморки и проделывал то же самое на открытом воздухе, незащищенный ничем и надеясь только на собственные ноги, готовые в любую минуту унести меня обратно в мое родное убежище. Что ж, приходилось и убегать…
Кошачий пух очень помог мне. Им я затыкал щели, выстилал пол и постель. Кроме того, запах кота отпугивал мышей, приносивших мне немало беспокойства. Зимой, зарывшись в теплый и мягкий пух, я, пожалуй, единственный раз поминал котов добрым словом.
Что касается моей войны с насекомыми, то это целая эпопея, в которой участвуют и ловушки для жуков, и пики для обороны от гусениц и червей, и доспехи из листьев, бумаги или картона, защищающие от укусов мух и комаров.
Сколько всяких хитроумных средств мне пришлось придумать! А птицы? Я боюсь их больше всех. Появления других моих врагов не могут сравниться с той неожиданностью и коварством, которые свойственны нападениям птиц. Поэтому выходить во двор мне часто приходиться прикрывшись чем-нибудь – листком дерева или клочком бумаги.
Но как-то по-особенному я не люблю собак. Не то, чтобы боюсь, а именно не терплю их. Эти вертящиеся хвосты, этот запах, эта дурная игривость, когда они встречают небольшое существо вроде меня, лая и прыгая вокруг, норовя укусить или прибить лапой. Их огромные пасти с пятнистым черно-розовым зевом, забором клыков, их вываленные бесконечные языки, по которым стекает слюна или скользит зловонное дыхание, - все это просто отвратительно. Я был бесконечно рад, когда узнал, что ранее свободно гулявший по двору пес, сидит теперь где-то на самом краю на короткой цепи. Наверное, укусил кого-нибудь.
Как вы понимаете, еды мне требуется совсем немного и с этим у меня не бывает особых затруднений, благо кухня находится прямо у входа в дом. Проникнуть туда несложно. Летом хозяева едят на улице, сидя за огромным столом, тянущимся вдоль дорожки в сад. В это время мне не нужно заглядывать в дом, тем более что пища готовится тоже на улице – на железной печи, которую топят дровами. Рядом с ней стоит стол поменьше, где и происходят все кухонные операции. Там можно много чего найти. Все, что падает со стола и не успевает исчезнуть в пасти кота или собаки – мое.
Из хлебных крошек я делаю катыши, размочив крошки в воде. Бывали случаи – выпадал удачный день – мне удавалось запастись хлебом на целый месяц. Катыши я сушу на солнце, а потом закатываю в свою кладовую и когда мне нужен хлеб, я откалываю от них кусочки. Конечно, не раз случалось так, что заготовленный мною хлеб был съедаем этими мурчащими чудовищами или подлыми мышами.
Как-то за обедом один из трапезничающих обронил на землю приличный кусок сливочного масла. Когда я заметил, что поблизости нет ни одного кота, то просто пришел в восторг. Не знаю, что заставило их отвлечься от стола, ведь эти попрошайки вертятся там постоянно. Вероятно, они достали хозяев своей наглостью, и они заперли их на время обеда в доме.
Масла я тогда объелся. Кроме того, с ног до головы выпачкался им. То, что казалось таким приятным, обернулось неприятностями. Меня жутко тошнило, и казалось, что маслом забит под завязку не только желудок, но пищевод вплоть до самого горла. Мне было трудно дышать, а масляная пленка, покрывавшая тело, не давала освежиться коже. Боже, как же мне было плохо! На следующий день я не смог встать со своей постели, и дня три не только не мог есть, но даже вид пищи вызывал у меня приступ тошноты.
От своей каморки я никогда далеко не уходил. Скажу честно, что ни разу не обходил дом кругом. Не то чтобы мне было неинтересно или лень, просто всякий раз, когда я собирался это сделать, мне что-нибудь мешало: ветер, дождь, коты, люди.
Я никогда не видел верхушку дома. Для меня это просто невозможно. Как я ни запрокидывал голову, как ни всматривался, как ни подпрыгивал или становился на подставку, у меня ничего не получалось. Я то падал, увлекаемый перевесившей головой, то меня сбивал ветер.
Даже передать не могу как жутко, страшно бывает порой в доме, толком которого никогда и не видел…
Я мал. Я настолько мал, что даже не очень сильный ветер может быть опасным для меня.
Был тихий летний вечер, хозяева куда-то ушли, во дворе пусто, в стороне рыкает пес, коты заперты в доме. Хорошо. Я вышел из своей каморки, чтобы подышать свежестью и насладиться тишиной.
Я отломил зеленый глянцевый лист со стебля травы, растущей рядом с угловатыми шероховатым куском щебня, постелил его на землю и присел, вытянув ноги, а спиной опершись о сочащийся приятной, накопленной за день теплотой камень. Я присел у его края так, чтобы был виден весь двор. Если бы я сел чуть подальше, то из-за камня не смог бы заметить какой-нибудь грозящей мне опасности или возвращения хозяев. Как правило, в таких случаях я убегал в свое убежище и ждал, пока их ноги простучат по порогу, после чего снова выходил.
Я был так очарован сумерками, что потерял бдительность и уснул. Проснулся я, когда уже вертелся в спиралях вихря, вызванного внезапным порывом ветра. Со мной кружились листок, который я сорвал, тонкие травинки, пыль и мелкий сор. Стало тяжело вдыхать воздух, глаза забивала пыль, голова кружилась. Я потерял сознание.
Очнувшись, я почувствовал, что стою на чем-то твердом, перед глазами – темная пустота ночного неба в каплях звезд – больших, ярких, немигающих, какими я их еще никогда не видел. Глубина, поразительная необъятность и бесконечность, которые вовсе не пугают, а дают чувство такого же глубокого и бесконечного спокойствия и даже счастья. Я поглядел вниз и увидел под собой редкие огни - будто шторм разбросал по черной глади моря большую эскадру. 
Я удивлялся, дышал во всю грудь и ничего не мог понять, пока передо мной где-то вдалеке, у края уже начинающего сереть неба не появилась полоска рассвета. И тогда до меня дошло, что я, недавно бывший чуть больше спички и боявшийся котов, птиц, собак и людей, стал огромным, безразмерным, не чувствуя при этом никакой тяжести, будто я остался таким же, как и был.
Я подумал: »Боже, неужели я спасен?»