Виктор Кляйн Последний могильный холм

Двоюродный брат старого Кинцеля был тяжело  болен. В прошлом году он заметно состарился, но до болезни был бодрым стариком. Тут вышел  указ – всех живущих в Поволжье немцев…Это стало последним ударом для привязанной к земле крестьянской натуры…. Его родственники знали, что «это» скоро случится с ним; с минуты на минуту он должен был «отдать концы», так это у них называлось.  Его большая деревянная кровать с балдахином была покрыта белоснежным покрывалом, подушки пахли свежестью и мылом. Только надоедливая муха залетела через открытое окно и снова и снова садилась на его осунувшееся бледное лицо.
Грохот мисок и кувшинов, оглушающий визг свиней, которых должны  были забить вскоре во всех дворах для дальней дороги, не мешали ему.
Дверь тихо открылась. В неё вошла Грет – его сноха. Казалось, как будто бы под фартуком у неё была большая тыква, которая могла скатиться в любой момент  на землю.
Медленно, переставляя одну ногу за другой, как все женщины в её исполненном надежды положении, она осторожно подошла к кровати отца:„Отец, тебе не стало легше?" „Ой, дочка, отлегло немного; и боль прошла»,- тяжело дыша и  больным слабым голосом сказал он, посмотрев  на сноху с благодарностью. «Дать тебе кисленького, это хорошо в такую жару»,- сказала  Грет и  поставила кружку с отваром на  грубо сколоченный табурет. Правой  рукой, с серо-голубыми прожилками, старик на ощупь нашёл кружку. Он  сделав медленный глоток. Зелёные капли по подбородку скатились на подушку.  Грет  маленьким белым платочком вытерла дважды лицо больного, и на висках мягкие жёлтые, как колосья, волоски тихо шевельнулись.
„Иди Грет, к Ханнесу, помоги ему мясо заготовить, я могу побыть и один ", - прошептал больной едва  слышно.
 Из окна доносился ещё горячий сентябрьский  воздух с  Волги, было слышно, как щебечут ласточки, и старый вяз шумел убаюкивающе. Тяжёлая, как свинец, голова старика опустилась на подушку, и морщинистые веки безвольно упали на глаза. Грусть не сходила с его лица. По артериям на висках и морщинам на лбу можно было узнать, что старик не спал.
„Как только Ханнес справится без меня",- думал больной. Мясо засолить, вещи упаковать {…} Нужно бы взять с собой несколько мешков муки вместо  всего  этого хлама; никто не знает, как ещё будет житься там на чужбине. В Сибирь! Это ведь так далеко! Но не на край же земли. Карл, его старший брат,  уехал в 1909 году в Омск; это тоже там, в этой Сибири, куда отправляют теперь нас …Только бы  не дальше и не хуже, чем с Карлом, -  эти и другие мрачные мысли, словно булыжники, обрушивались  в неизвестность,... Только однажды его родная деревня здесь на Волге так взволновалась, когда поднялась буря, и волны  бились о волнорез. Это было так давно, и не по царскому указу. Неужели  теперь большевики  стали невменяемы…  не страшатся товарищи  этих  злодеяний? Разве они такие бесчеловечные … ? {...}
Да нет, этого не может быть! Наверняка, опять провокация этих…врагов народа... А отец... и друг всех трудящихся определённо ничего не знает обо всём этом. Но всё же... указ был подписан и напечатан в газетах... Все немцы... Разве наш колхоз не был образцовым? Или же мы плохо работали?
Сын скрутил толстую папиросу из газетной бумаги.
«Эта газета не с указом, Ханнес? Ты её не рви, а возьми с собой».  Ханнес свернул заботливо газеты и положил во внутренний  карман пиджака. „Ханнес, и мою трубку не забудь", - попросил старик. „И рюкзак  тоже, тот, что мне твоя мать сшила».
Сын провёл грубой рукой по  загорелому лицу, будто  хотел стереть что-то  нежеланное, неладное. В его глазах мерцала неизвестность. Ночью никто не спал, за исключением маленьких детей. Завтра, согласно строгому указу, должны были все уйти. Никто не знал, куда, и тем более, какую нужду и нищету принесёт это будущее.
Охранники ходили, как полуночные привидения, всё время по двое, с огнестрельным оружием в карманах, от дома к дому поспешно выводили людей. К Кинцелям вошли тоже двое. У одного было изуродованное лицо и подрезанный череп; взгляд его водянистых глаз был холоден и жесток. Сразу узнавалась истинная ежовская выучка. Второй был высокий, худой паре со спокойным взглядом, его волосы свисали на лоб, и лицо было бледным. " Вы долго  ещё?" - спросил первый грубо. "Мы почти закончили" ,- отвечал Ханнес и освободил место за столом.
"Сядьте, товарищи", - пригласил он. Запах мяса и свежего хлеба был настолько аппетитным, что даже у мёртвого проснулся бы аппетит. Долговязый посмотрел  дружелюбно. Первый строго глянул на него и оттащил назад. Неудивительно, словно осенило их. что здесь проживают «шпионы» и  «диверсанты» .
В деревне ночь была прохладной. Во всех домах горел свет. Время от времени мелькали тени  на улицах. Трубы дымили. Всюду что-то выпекалось и тушилось. Предстояла долгая дорога  в неизвестность…
Старый Андреас с трудом поднялся, его костлявые ноги  сползли  с кровати,  ища на ощупь валенки. Он выпрямился, накинул шубу на широкие плечи, нахлобучил  на редкие волосы пропитанную потом шапку. Тихо, почти как вор, он пробрался наружу. В пекарне работали Грет и Ханнес. Над крышами стоял дым: древесины, навоза и соломы. Старик  медленно, считая шаги, пробирался вдоль домов.
Он остановился на большой площади перед церковью. Церковь сильно пострадала. В тридцать втором году она превратилась в клуб. Теперь крест  сняли, и башня устремилась в ночное черное небо, как памятник потерянному  времени. Охранники пересекли    площадь; вся деревня была наполнена  этими несущими погибель  тенями.
Семь машин стояли, загруженные людьми; детей и женщин посадили высоко на багаж, мужчины осторожно шагали рядом с  машинами, с опущенными в задумчивости головами, как похоронная процессия на кладбище.
За деревней сделали остановку и ждали, до тех пор, пока не прибудут последние машины.
Наконец, собралась вся деревня. Медленно, как похоронная  процессия, тяжело нагруженные машины передвигались по  ровной  родной степи. вдруг длинный обоз остановился. У одной из первых машин сломалась ось.
На поле, куда ни глянь, паслись бесхозные коровы, телята, козы и овцы. Никто не заботился о скотине. Из вымени коров капало молоко, они смотрели    большими печальными глазами  не могли понять, что там происходило. За машиной бежали собаки с высунутыми языками.
…Куда же вы, люди добрые? Почему вы покинули родные земли? Скоро будет 200 лет, как ваши предки поселились здесь. Через лишения и страдания, бедствия, печаль и заботы, неурожаи и разбой  прошли ваши предки в течение всех этих лет, а теперь ваши машины катятся на чужбину.
А вы? - Теперь покидаете дома и дворы, эту сторону, залитую  потом и кровью. Гнетущая тишина лежала над всеми, как после  грозы.
На высоком холме  процессия остановилась. Мужчины сняли с головы свои пропитанные потом  шапки.
В самом низу, но ещё хорошо различима, как  на ладони, лежала родная деревня. "Обезглавленная" колокольня смотрела печально вдаль; дома, теперь серые от ветра и дождя, кажется,  кланялись на прощание…
Старый двоюродный брат Андреас  лежал в высоких и мягких подушках и  со слезами на глазах,  смотрел вниз на родную деревню. Это была  его родина,  и на старости лет   он должен был покинуть её... Здесь жили его предки ... Здесь он поцеловал свою первую девушку ...
Кто-то щелкнул  кнутом, и процессия тронулась снова. в путь. В полдень сделали привал, там, где проходила граница с родной деревней. Ханнес установил треногу и взялся за приготовление пищи. Старик сидел в своих подушках и  смотрел на небо. Под телегой лежала Грет и громко стонала…„Ханес, я думаю, началось…"
"Ради всего святого! Ну, надо же: в дороге! " "Воды" ,- умоляла  беременная. "Сейчас закипит  чай ... успокойся". Вдруг лицо беременной женщины побледнело, затем посинело: жёлтые глаза устремились  в одну точку с мольбой  о помощи.
Вскоре после этого раздался крик, и больная   согнулась от боли, как червь. Ханнес побежал, ища помощи,  вдоль обоза. Когда появился старый Вес Амбет, у Греты начались схватки.
Дела у старого Андреаса шли с  каждым часом все хуже. Глаза его стали  бледными и невыразительными. Он привалился  к подушкам, глядя в направлении покинутой деревни. Только на мгновенье жизнь   осветила  его черты лица, когда резкий детский крик проник в уши и старый Амбет возник перед ним с  крепким  мальчуганом  в руках: «Ну, вот, Андреас, ты и дождался». Грустная улыбка появилась на лице старика. «Ханнес,- спокойно сказал он,- похорони меня, на нашей границе  с деревней». Затем он  махнул правой рукой, будто  хотел что-то сказать, но язык уже одеревенел ... Второпях мужчины копали ему могилу в полынной степи …
Ночью процессия должна была  добраться до следующей станции, где погрузили бы людей в вагоны для скота... Позади  остался  последний могильный холм старого Кинцеля, российского немца, чьи предки  основали эту большую богатую деревню на Волге.
В первой русской деревне Ханнес засвидетельствовал  смерть, «вычеркнув из списков»  отца, и записал новорождённого сына. Грете и Ханнес  дали новорожденному ребёнку имя Андреас, в память об умершем отце.
Эти люди были , обветренные на солнце и твёрдые, как их родная земля, исполненные силы , с железной  волей, несмотря ни на что,  выдержали и преодолели  все трудности того времени.
Вот толстощёкий малыш Андреас подрастет, станет  когда-то  мужчиной и докажет, что он смелый , как его дедушка, и достоин быть настоящим крестьянином...