Родня

Родня

Нудно моросивший в начале пути дождь начал переходить в сильный, обочины дороги не было видно совершенно, а сама дорога была предательски узкой. Свет от фар встречных машин слепил глаза, и этими встречными машинами были преимущественно фуры, окатывавшие всё в пределах досягаемости мутной жижей, которой были в изобилии наполнены многочисленные колдобины трассы. Дорога казалась бесконечной, идея отправиться в путь в ночное время вызывала лишь досаду, но возвращаться назад уже не представлялось возможным: позади было двести километров, а впереди каких-нибудь сто пятьдесят. Когда поток встречного транспорта прерывался и можно было немного расслабиться, тело охватывала мелкая дрожь, но ровно до того момента, пока вдалеке не вспыхивали мутные огни и в голове не проносилось – «опять фура!». Ни чувства времени, ни пройденного пути не ощущалось, казалось, что мрачная октябрьская ночь поглощает все чувства также хорошо, как и свет от фар собственной машины.

Через некоторое время назойливо закрутилась мысль - не проехать бы нужный поворот, хотя в то, что этот поворот где-то недалеко, практически не верилось. Вдруг ни с того ни с сего вспыхнул экран лежавшего на переднем сидении сотового телефона, выхватив из темноты очертания сидения. В голову почему-то пришла мысль о времени. Оказалось, что уже наступало утро, а значит долгожданный поворот был близко.

Когда машина медленно вползла в большую деревню, неаккуратно растянувшуюся между двумя полями, светать ещё не начинало. У некоторых домов горели фонари, и это немного облегчало путь по ухабистой деревенской дороге. Вскоре показался знакомый силуэт большого дома с пристройками, и машина потихоньку начала сворачивать с основной дороги к калитке, освещая фарами весь двор, и – наконец – остановилась. Время на мгновение тоже остановилось, все чувства и желания отступили, и даже сначала скрипнувшая и немного приоткрывшаяся входная дверь дома не нарушила состояния оцепенения. Через мгновение дверь широко распахнулась и по ступенькам шустро сбежала крепкая пожилая женщина небольшого роста с бросавшимся в глаза огромным бюстом. Прикрывая глаза рукой от бившего света фар и напряженно вглядываясь вглубь машины, она почти шепотом спросила: «Нинк, это ты что ли?» Не дождавшись ответа, она потянула за ручку машины и уже громче спросила ещё раз: «Нинк, ты что ль? Молчишь-то чаво?»
- Ох, мам Люб, устала я очень, никогда ещё ночью не ездила, это ужас какой-то, - устало ответила ей Нина, медленно и немного неуклюже выбираясь из машины.
- Ой, ну дяля, дяла … - затараторила мама Люба, и добавила, - ну давай, давай иди в дом, отдохни, поспи нямного, а то дел много, успеть всё надо, мы тебя уж заждалися здесь.
- Подожди, мам, сумки вытащить надо, я ведь не с пустыми руками приехала-то.
Мама Люба засуетилась – «ну давай-давай, эт хорошо, что сумки привезла , народу-то много придёт, я уж тут всю деревню наприглашала, все подруги ея будут».

В доме их встретила Лидка, сестра Нининого мужа, которая также как и мать тут же затараторила: «Ну здравствуй, здравствуй. Хорошо, что приехала, Колька-то далеко, не поможет, так вот ты хоть …»
- Нинк, - вступила в разговор после обследований сумок мама Люба, - я те в зале постелила, поди туда, ляжь, полежи, подреми. А то в семь чясов салаты резать надо. А то Шурка-то Уголькова поди уж и блины печь начала. А мы ещё и спать не ложилися.
-Мам, а бабушка-то где? – спросила Нина.
- А где ей быть, где ей быть. У сябя лежит, в зале, как полагается. Девки всю ночь молитву по очереди читают, одну не оставляют, так что ты спи, спи.
Сразу после этих слов мама Люба и Лидка разошлись по своим комнатушкам, Нина, взглянула на часы – было уже пять утра. Спать совершенно не хотелось. Как только она закрывала глаза, она оказывалась снова на трассе и глаза снова резало от непереносимого света фар встречных машин. «Осталось всего два часа, - подумала Нина, - ох и денёк будет, но ради памяти бабушки можно и потерпеть». Бабушка её мужа была в его семье самым близким для неё человеком. Сколько Нина себя помнила, они с ней всегда были в дружеских отношениях, всегда она помогала им советом или просто добрым словом. О свекрови такого Нина сказать не могла, никаких особых отношений с ней у неё не сложилось, и быт был единственным, что их объединяло на то время, когда они с семьей приезжали к ним гости. Это, наверное, было объяснимо. Мама Люба рано овдовела и осталась одна с тремя малолетними детьми. Замуж она, конечно, больше не вышла, да, надо сказать, не очень-то она к этому и стремилась. Бабушка с дедушкой – родители мужа -  помогали ей, как могли, но всех проблем им было не решить. Нина знала, что и бабушка, и дедушка были поначалу против женитьбы их единственного сына на Любке из жившей по соседству многодетной семьи. Бабушка никогда не объясняла такого их отношения к выбору сына, от вопросов Нины на эту тему она отмахивалась, а однажды сказала, что детей они не учили, ни к чему не стремились, а что если и хотели, так это чтобы было сыто, пьяно и нос в табаке, и с горечью добавила, что поздно уж об этом говорить.

Комнатушки мамы Любы и Лидки отделяли от залы небольшой коридорчик и старенькие цветастые занавески, из-за которых – сначала из комнатушки мамы Любы, а потом и Лидкиной – послышалось похрапывание. Нина вздохнула и перевернулась на другой бок. Казалось, что уснуть она уже не сможет ни на минуту, усталость от тяжелой дороги всё никак не отпускала. Мысли снова вернулись в прошлое, в то счастливое для неё время, когда они с Колей недавно поженились и проводили свой первый отпуск сначала у Нины на родине, а потом у Коли. Впереди было рождение сына, три интересные зарубежные командировки, новые знакомства, друзья, долгожданное своё собственное жильё …

- Нинк, а Нинк, - голос мамы Любы вернул её к действительности, - вставай давай, салаты резать надо. А то ритуальная машина в десять уже здеся будет.

Во всём теле ощущалась тяжесть, голова плохо соображала. Нина напряглась, сделала над собой усилие и рывком поднялась с дивана.
- Щас, мам, щас, - дай в себя прийти, - ответила она, и очень скоро присоединилась на кухне к Лидке, которая выглядела выспавшейся и сосредоточенной.
Вскоре к ним заглянула тётя Шура Уголькова. Увидев Нину, она хитро прищурилась: «Иль ты, Нинка, не узнаешь меня совсем?! Старая небось стала, а?»
- Почему не узнаю! – улыбнулась Нина. – Очень даже хорошо узнаю!
-Ну и кто я?? – не поверила тётя Шура.
- Тётя Шура Уголькова! – торжественно сказала Нина.
- Шурка, не отвлекай Нинку, вот бабку поминать будем, тады и наговориссься, - прервала беседу мама Люба и добавила в сторону Лиды, - не отвлекайтеся мне там, салаты до дявяти успеть надо.
Потом её вниманием завладели блины, которая тётя Шура, по её подсчетам, должна была уже напечь целую гору.
- Шурка, блины-то, поди, уж готовы? – сурово вопросила мама Люба.
-Да готовы, готовы, куды им деться, - улыбнулась в ответ тётя Шура. – Ты больше об своём пекися, а мы своё дело хорошо знаем.

Через час, когда все салаты были нарезаны, Нина получила новые наставления от мамы Любы:
- Ты, Нинка, - говорила она, - поедешь вперёд ритуальной машины. Ты на своей впереди, а машина с бабкой опосля тебя. Ты не торопися, ехай степенно, медленно, чтоб бабку в ея последнем пути шибко не болтало. С тобой поедут Петька Сафронов, тетка Таня Сафронова с Валей Фокиной и баба Нюра Хорошаева. Они будут иконы держать и молитву петь, чтобы всё было, как полагается.

Когда Нина вышла во двор, на лавке уже сидел Петька Сафронов, какой-то дальний-предальний родственник её мужа. Увидев Нину он небрежно поздоровался и тут же спросил:
- Эт чо, твоя что ль машина стоит?
- Наша, - ответила Нина.
- А что, получше машину купить денег не хватило? – не унимался Петька.
- На что хватило, то и купили, - мрачно ответила Нина, дав понять, что продолжение разговора нежелательно.
После просёлочной дороги машина была вся в грязи, и Нина решила её хоть немного ополоснуть, благо канава с водой проходила вдоль всего огорода. Зачерпнув ведро воды, она прошла мимо сидевшего на лавке Петьки.
- У, сильная какая! – констатировал он, - полное ведро зацепила!
Нина молча достала губку и начала смывать налипшую грязь.
Второе и третье ведро Петька проводил не менее наполненными смыслом комментариями.
На четвертом ему стало скучно и он равнодушно отвернулся в другую сторону. Потом его что-то осенило, он довольно крякнул, полез в карман, и до Нины донёсся звук лузганья семечек. Петька так смачно отплёвывался, что Нина несмотря на всю гамму эмоций, которую этот дальний родственник в ней вызвал, подумала, что как только она вернётся домой, то тоже купит себе на рынке семечек и пожарит их с солью.
Вскоре к дому – бабушка жила по-соседству - начали подтягиваться люди, подошли и Таня Сафронова с Валей Фокиной. Из дома тут же вышла мама Люба с несколько несвойственным ей опечаленным видом. Как только она увидела тех, кто должен ехать с Ниной в машине, печаль с её лица улетучилась и она бодро скомандовала: - Танька, Валька, берите бабу Нюру и к Нинке в машину рассаживайтесь. Ритуальная машина уж поди приехала. Я пойду посмотрю.

Когда суета улеглась, все машины были загружены, Нина начала старательно и медленно выруливать вперёд. Сидевшие на заднем сидении женщины заголосили и забормотали молитвы. Нина попыталась было различить слова, но это ей особо не удалось. Единственно, что она хорошо слышала, было: «Господи и живота твоягоооо». Как только они миновали несколько домов, Валька Фокина оживилась и сказала: «Ой глянь, Танька, цасарки. Чьи цасарки? Шуркины поди! Ай да Шурка, говорила – не куплю цасарок, не куплю цасарок, денег нету, а вон вишь - цасарки! Денег нету!! Ой, Господи, твоя воля!

После секундного затишья Нина вновь услышала: «Господи … Живота твоягооооо»

- Ох ты! – вдруг подала голос молчавшая баба Нюра, - не была я здеся давно. Смотрю, крышу-то как Сафроновы покрыли, а! Оооо, как богато жить начали, вон крыша-то какая! А ведь прибедняются всё – денег нету, денег нету! А вон крыша-то какая!

- Петька быстро обернулся на бабу Нюру: ты, бабка сдурела совсем что ли! Какие Сафроновы, Толмачевы, а не Сафроновы!
- Да иди ты! – отмахнулась баба Нюра. – Вас здесь Сафроновых больше половины деревни будет. Куды не плюнь – всё Сафроновы.

- Господи и живота твоягоооо, вновь услышала Нина. До кладбища оставалось совсем немного.

- Ох ты, смотри фягурки-то какия! – оживилась тётка Таня, - говорили мне внуки, пойдём, баба, посмотришь каки фягурки у Ванькиного дома. Ай да красота!

Нина не выдержала и посмотрела в сторону ближайшего дома. В палисаднике рядом с лавкой на пеньках стояли две ярко раскрашенные вырезанные из дерева фигурки старушки и старичка.

- Вот хорошо-то как! – продолжала тётка Таня, тяперь и ходить не надо. Увидела своими глазами!

- Господи и живота твоягоооо, заголосила Валя Фокина.

Впереди показалась ограда местного кладбища, и Нина аккуратно вырулила немного в сторону от входа и остановилась. Следом подъехала и ритуальная машина, оказавшаяся автобусом, из которого начали грузно вываливаться приехавшие проводить бабушку в последний путь. Как только все вышли, процедура пошла дальше по хорошо известному сценарию. Измученная Нина не испытывала никаких эмоций, ощущалась только усталость. «Стыдно, наверное, совсем не плакать,» - подумала она, а в голову предательски лезли обрывки разговоров по дороге на кладбище.

Никакой традиционной процедуры прощания Нина так и не дождалась. Гроб поднесли к могиле, быстро заколотили, пару раз всхлипнули, пару сказали «нам бы столько прожить» и выстроились в некое подобие очереди, чтобы кинуть по горсти земли, после чего мама Люба вновь принялась за организационный момент.
- Ну чаво, - сказала она, - тяперь поминать бабку поехали – пусть земля ей будет пухом. Нинка, ты сначала тех, кто поминать не пойдет, отвези по домам, а потом за остальными сюды приедешь, а я полдороги с ритуальной машиной проеду»
- Мам, - прошептала Нина, - куда торопишься, могилу-то ещё даже не закопали.
- А пущай себе закапывают, - невозмутимо ответила мама Люба, мы своё дело сделали, тяперь и на помин пора. Люди, поди, голодные ужо.

Когда Нина вошла в бабушкин дом, ей в нос ударил едкий запах мочи вперемешку с затхлостью. Посреди залы стояли буквой «п» накрытые столы, места за которыми были уже почти все заняты.

- Ты, Нинк, пока не это, за первый стол не садися, не надо за стол садиться. Поди пока на лавочку перед домом, отдохни малёк, пока мы тута, - продолжала наставлять Нину вездесущая мама Люба.

Нина с облегчением вышла во двор, на лавке уже сидела Любка Хренова – ровесница её мужа, с которой они по молодости приятельствовали.

- Как дела, Любка? – спросила Нина, присаживаясь рядом с ней на лавку.

- Да хреново, Нин, недаром я за Хренова замуж вышла.

Нина улыбнулась. Сашка Хренов по прозвищу Сундук, никогда спокойным нравом не отличался и - сколько она его знает - всегда выпивал, но девчонки за ним тоже всегда бегали.

- Пьёт? – участливо спросила она.

- И пьёт, и бьёт, и гуляет, - как-то спокойно ответила Люба и добавила, - а помнишь, он ещё за Надькой, за моей младшей сестрой ухлёстывал? А женился вот на мне. Теперь мне Надька говорит, что её Бог отвёл.
Поговорив немного с Любой, Нина задумалась. В памяти всплывали обрывки разговоров с бабушкой, которая рассказывала ей много разных историй, включая и истории из жизни односельчан. Одной из самых хорошо запомнившихся историй, была как раз история Дуньки Хреновой – матери Любиного мужа Сашки Сундука. Дунька росла некрасивой неказистой девушкой и была последним ребенком из бедной многодетной семьи, по деревенским меркам замужество ей не светило. И вдруг в один прекрасный момент начала она как-то неестественно поправляться, а вскоре все сомнения у людей отпали – Дунька беременна. Сколько её мать ни била, а выведать, кто отец ребенка, так и не смогла. Так появился на свет первый Дунькин сын. Деревня погудела-погудела, а потом разговоры поутихли. Потом один за другим умерли Дунькины родители, и она осталась хозяйкой в родительском доме. Жила тихо, незаметно, людей старалась не раздражать. И вдруг в одно прекрасное время начала поправляться снова. Люди забеспокоились. Ну не может так быть, чтобы Дунька снова была беременной. Мужиков-то почти в деревне нет, не то, что свободных, а любых. Оказалось – может. Так на свет появился второй Дунькин сын – Сашка, Любкин муж. После этого случая односельчане бдительности не теряли. Никому никогда так и не удалось увидеть, чтобы к Дуньке кто-нибудь ходил или чтобы она сама куда-нибудь ходила. И третья её беременность оказалась для все деревни такой неожиданностью, что деревенские кумушки ещё долго не могли перевести дух. Родила Дунька и в четвертый раз, но поскольку односельчан она побаивалась, то старалась скрывать беременность до последнего. Что уж она делала, никто не знает, только в один прекрасный день пастух обнаружил на опушке леса мертвого новорожденного ребёнка, завернутого в лохмотья и забросанного прошлогодними листьями и травой. Деревня тут же заподозрила Дуньку, но она так отпиралась, что люди засомневались. И вот тогда бабушка решила пойти поговорить с Дунькой по-хорошему. «Дуня, не бери грех на душу, - говорила она ей, - похорони ребеночка по-человечески». Дунька отмалчивалась, и бабушка ушла, не получив от неё ответа, но на следующий день ребёнок с опушки леса исчез. Пастух потом даже засомневался, не привиделось ли ему вся история.

- Люб, - спросила Нина, - а так и не прояснилось, кто же всё-таки отец твоего Сашки и остальных детей?
-Нее-ааа, - нараспев ответила Люба, - даже перед смертью ничего не сказала. Она ж молчунья вообще по жизни была. Но так смогла детей настроить, что Сашка никогда мне ничего об этом не говорил. Может, сам не знает.
-Да, наверное, не знает, - поддержала Нина.
- А я вот сомневаюсь, - вдруг сказала Люба, - мне иногда кажется, он знает, только есть какая-то тайна, которую мы даже представить себе не можем.
- Какая тайна, Люб. Всё, наверное, просто.
-Ну ты сама посуди, все мужики в деревне наперечёт, хорошо известны, жены их настороже, бдят. Дуньку тоже стерегут. Никогда никто к ней не ходил, и она никуда не отлучалась, а вот на тебе – четверых родила.
- Слушай, а ни с кем сходства не замечали?
- Так вот в том-то и дело, что ни с кем. Ни на кого они не похожи, даже на Дуньку. Сами по себе.
- Ну что, инопланетяне что ли?
- Да фиг их знает. Мне как-то уже не до этого. Одно могу сказать точно, если б это были инопланетяне, то тогда сыновья хоть не пили бы. А тут всё, как у всех. Так что нахимичила Дунька и концы в воду, а я вот отдуваюсь …

Ближе к вечеру очередь сесть за поминальный стол дошла и до Нины. Все выглядели уставшими, кроме мамы Любы, которая продолжала отдавать распоряжения.

- Ну садися, Нинка, садися, помини бабку – земля ей пухом. Только смотри не пей много, тебе за руль ещё садиться.

Нина ошарашено молчала, не зная, что ответить.

-Мам, я сегодня уезжать не собираюсь, - выдавила она.

- Ничаво-ничаво, оставайся. Кто ж тебя гонит, - удивилась мама Люба. - Завтра на кладбищу нас свозишь. Ой-ой-ой, померла бабка-то. Нам бы столько прожить-то! 96 годков, земля ей пухом!

- Любка, а дров-то, чай, на бабку выписать-то успели? – хитро прищурившись, спросила изрядно захмелевшая тётя Шура Уголькова.

Мама Люба поджала губы:
- А чо такова? Успели – не успели, како, Шурка, твоё дело?

Быстро успокоившись, она добавила:
- А чо такова? Дрова нынче дорогие больно стали. Бабке что - в холоде лежать что ля? Сколько можно – всё выписали, пригодятся дрова-то, пригодятся, - уже вполне удовлетворенно констатировала мама Люба.

Когда за столом остались только самые близкие, мама Люба поинтересовалась у Нины:
- Нинк, а Колька-то чаво там?

- Чаво-чаво, с досадой ответила Нина, будто сама не знаешь. Стоило уехать подальше от дома, так тут же второй семьёй и обзавелся. Меня на Новый год даже не зовёт.

- Ну дяля, ну дяла, - качала головой мама Люба, но это ничаво, Нинк, ты потерпи-потерпи. Вернётся Колька – заживёте, как прежде.

- Какой как прежде, мам! – возмутилась Нина, какой как прежде! С такими его выкрутасами уж и любви никакой не осталось. После двадцати пяти лет жизни по молоденьким бегать начал. Стыдобища!
- Кака любовь-то, Нинка, кака любовь! – искренне удивилась мама Люба. Годков вам уже сколько! Кака любовь! А сколько уже прожили вместе? Ты терпи, Нинк, терпи. Где другого-то найти, нету других. Терпи-терпи!

От этого разговора внутри у Нины всё сжалось,  к горлу подступил комок. «Спокойно, - сказала она сама себе, - спокойно!» Потом сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Потом ещё один вдох. «Кажется, отпустило», - поняла она и сказала:

- Налей-ка мне лучше ещё водки, мам.

Вечером все, наконец разошлись. Нина с Любой под энергичные наставления мамы Любы принялись убирать со столов, и хорошо, что хоть Любка Хренова вызвалась им помочь, потому что выносить духоту было уже невыносимо.

Когда, наконец, Нина доползла до своего дивана, она уже не ощущала ни усталости, ни каких-либо эмоций. Дико хотелось спать. Она посмотрела на часы – «Одиннадцатый час. Господи какой же бесконечный день!»

Как Нине показалось, сразу после того, как она уснула, кто-то постучал ей по плечу. Реагировать не хотелось. По плечу постучали снова. Нина слегка пошевелилась.

- Вставай, Нинк, посикай, легла-то ты рано, сикать, наверно, уже хочешь, - раздался приглушённый шепот мамы Любы!

Нина приподнялась на локте и спросила, сколько времени.

- Да пять часов уже! Поди, Нинк, посикай!

Нину охватила досада: - Я памперс надела, мам, сказала она и решительно отвернулась к стене.

Через какое-то время мама Люба вновь принялась барабанить по Нининому плечу.

- Нинк, а Нинк, вставать пора. Ужо семь часов почти. На кладбищу нам ехать надо. Пока всех соберём. Вставай-вставай, Нинк!

Утро для Нины прошло как в тумане. Сколько раз ей пришлось ездить до кладбища и обратно – сосчитать было невозможно. Казалось, вся деревня надумала прокатиться. Наконец, мама Люба скомандовала садиться за поминальный стол.

-Ты, Нинк, щас за стол сядешь или опосля? – поинтересовалась мама Люба.

- Нет, мам, поеду я домой, мне на работу завтра.

- Как же так, как же так, а после поминок кто нас повезёт?

- Не знаю, мам, сами дойдут, здесь недалеко, а мне ещё почти четыреста километров назад ехать.

-Ну это ничаво-ничаво, - затараторила мама Люба. Ты, Нинк, эта, езжай тогда, раз на работу, езжай. Яичек тебе положу сейчас.

- Не надо ничего, мам, иди за стол. Я только с Лидкой попрощаюсь и поеду.

Перед выездом на трассу Нина притормозила и оглянулась назад. Деревня было уже далеко, все эмоции, вызванные поездкой, улеглись сразу после того, последний дом скрылся из виду. Ей уже не верилось, что она только что оттуда уехала – так быстро всё отступило. Нина попробовала прогнать в памяти события последних двух дней, но это ей не удалось. Сколько она ни старалась, единой картины не возникало. Всплывали отдельные фразы, словечки, мелькали лица, картинки – будто рваные отражения в кусочках разбитого зеркала.
«Господи, как же можно так жить, - подумала она. – Это не жизнь, а какая-то мозаика из событий, как ущербный конструктор, в котором не хватает самых важных элементов, для того чтобы из него можно было хоть что-нибудь собрать».

Нина ещё немного посидела, обхватив руками руль. Мысли, сначала не дававшие ей успокоиться, постепенно улеглись, последние события и разговоры начали быстро отдаляться и скоро показались больше смешными, чем печальными. «Бабушка, наверно, сама рада, что отмучалась», - пришло в голову Нине, - три последних года она из дома не выходила, а что это такое – оказаться в полной власти мамы Любы – она сама успела очень хорошо почувствовать.

Оглянувшись назад, Нина громко сказала: «Всего вам доброго!», завела машину и решительно выехала на почти пустую трассу. Настроение начало подниматься, усталость отступила, сил прибавилось.

Из-за облаков впервые за последние пару недель выглянуло солнце, потом ещё и ещё раз. Нина включила радио, поудобнее уселась и начала набирать скорость.


Рецензии
Вот за что ратуют поборники традиционных (для древних иудеев) ценностей, чтобы бабы собственных детей в поле душили.
А так 400 км. И уже другой мир население которого не нужно правительству нашему и все россказни о том, что нам нужно наращивать население в регионах пропагандистская Х'ны. Пересадка деревни полная нужна, о чем я писала;
http://www.proza.ru/2017/11/27/1217
Но правительству не нужна цивилизация не в деревни, ни в городе. Ему важна только Москва с чурками, да ещё ресурсодобывающие регионы (пока в них ещё не закончились разведанные запасы - но уже всем прекрасно понятно, что разрабатывать новые уже будет некому и не на чем ибо в скрепоносиях окромя лаптей ничего другого не выходит).
Ом.

Сибирская Хиджра   04.07.2018 12:22     Заявить о нарушении
Чего-то я не поняла: Вы, с одной стороны призываете к равенству и толерантности, а с другой стороны кого-то в "чурки" записывате. И кто у нас "чурки"?

Лидия Курчина   04.07.2018 12:31   Заявить о нарушении
Под словом "чурки" я понимаю не кавказцев или даже не всех мусульман вообще, а инородцев приток которых в Россию явно грозит потере даже тех остатков культуры, которые ещё остались. Ровно перед той-же проблемой оказалась в своё время и Европа и теперь там принимаются экстренные меры чтобы избежать этого. А то дошло до того, что их де оскорбляет новогодней ёлка и таратуша в Кельне. У нас ещё хуже и например в районе г. Иркутска Ново-ленино из них образовался свои анклав в котором гостями чувствуют себя русские. Разумеется в эту категорию не входят Омар Хаям, Авиценна, а так-же например итальянцы - которые по этнотипу те-же кавказцы, просто с другой культурой. Те же чурки о которых я говорю представляют реальную угрозу цивилизации - впрочем как и православнутые дай волю которым те устроят вещи по чище шариата.
Так же как и под словом "младоиудеи" я подразумеваю не генетических евреев (которых со времени работы в лаборатории узнала только с хорошей стороны), а адептов их учения изложенного в Торе которое как раз и призывает к ненависти и "вырыванию глаз у разума" Мартин Лютер Кинг. Якоже та же тора представляет евреев как избранный народ и прямо призывает к геноциду всех остальных.
Однако сравнивать чурку и младоиудея все равно, что сравнивать Тойоты и автомобили. Чурки тоже младоиудеи ибо ислам возник из споров иудеев с христианами и в основе Корана также лежит Тора.
И как те, так и другие крайне ограничены к восприятию и переработке новой информации ибо люди способные к настоящему мышлению быстро убеждаются в противности разуму и совести своих догм и перестают быть младоиудеями. Ясен пень, что никакая толерантность к человеку считающему тебя мерзостью и призывающего забить тебя камнями не приемлема, а сие прочно прошито в их учении.

Сибирская Хиджра   04.07.2018 16:19   Заявить о нарушении
Помилуйте! Где ж у нас приток иноверцев, также как в Европе?? Не забывайте, что Россия – это Российская Федерация. У нас не одна религия и даже не две, да и не один род проживает. Россия сильна именно своим многообразием, разнообразием, обширностью территории. У нас сохраняется национальная самобытность, нас не принуждают к единообразию, национально не стерилизуют.
Если под чурками Вы понимаете людей примитивных, агрессивных, догматичных, не восприимчивых к культуре и образованию, людей с узкой душой и бытовым самосознанием, то я с Вами соглашусь. Обычно это свойственно моноэтническим государственным образованиям.
Возвращаясь к Вашему отклику – почему Вы стрелки переводите на правительство? Мол, правительству не нужно то, правительству нужно сё. А люди? Как тупость одних, так и высокий уровень других от правительства не зависит. Это, знаете, как, например, проработавший долго человек свои неумения списывал на начальство. Начальство - то, начальство –се. Конечно, и правительство, и (в другом масштабе) начальство могут изрядно нагадить в жизни, но лишить человека его способностей нет. Этому и в литературе есть отличные примеры. Сразу, что пришло в голову – это «Дракон» Шварца.

Лидия Курчина   04.07.2018 17:05   Заявить о нарушении
Да приезжай они хоть с Северного Кавказа, хоть со Средней Азии, Хоть с Сирии или Сомали. Подвох в том "Зачем они сюда едут?“ очевидно потому, что у них плохо. Тогда зачем же они забирают с собой идеологию, которая разрушила их цивилизацию (а мы знаем, что во времена средневековья арабская цивилизация превосходила европейскую и многие знания была тогда сохранены и приумножены именно там).
"Что тебе толку если ты выйдешь за ворота тюрьмы, если ты забираешь тюрьму с собой"
Прабхупада.
Здесь аналогия как в инфекционными больными. Излечи в себе ту заразу которая погубила твою цивилизацию, чтобы она не угрожала нашей тогда милости просим. Те же напротив требуют себе мечетей и права забивать животных в скверах. Если по их мнению сие ферштейн, то и жили бы во своём ферштейне.

Про правительство
Правительство и народ это вещи с обратной связью и мы это прекрасно можем видеть на примере Северной и Южной Коней и на примерах ГДР и ФРГ. Даже на примере ельцинской и путинской России. Когда правительство стремится к цивилизации к ней стремится и народ. Когда же правительство ставит самоцелью некий особый путь, то оно навязывает такое представление и народу. Ещё за полгода до перестройки СССР казался вечным, а как только железный занавес пал вся страна поголовно начала завидовать Америке белой завистью и желать, чтобы у нас было также как там. А как началась политика изоляционизма, так опять откуда не возьмись мы стали врагами.

Сибирская Хиджра   04.07.2018 17:46   Заявить о нарушении
Вообще-то и принимающей стороне надо заботиться о ситуации. Будет ли толк о взыскании к разуму тех, кто его не имеет? Европа сначала пошла тупо по экономическому пути (дешёвая раб.сила). А экономика здравому смыслу не товарищ. Она о выгоде печется и потреблении. Но посмотрите на судьбу империй. Что их губила: варвары или всё-таки собственное одичание. И то, и другое, конечно, но от личной ответственности отказываться смешно, это как раз и есть признак личностной деградации.
Согласна – правительство и народ имеют обратную связь, поэтому никогда нельзя возлагать ответственность на одного из них. Есть и другие факторы, нашему глазу совсем невидимые, но многие ли могут мыслить в масштабе? Особенно в пору торжества соцсетей.

Лидия Курчина   04.07.2018 18:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 35 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.