Авария Акимушкина

- Мамуль, а мамуль... ну не волнуйся ты так, завтра утром буду в полдесятого, как обещала  – и сразу с тобой пойдем.  Я уже и человека нашла, который поможет. Да не бойся ты, он хороший, я его давно знаю... Да ты что, в самом деле!  –  причем тут это  вообще,  я же у Лены ночевать буду.  У Лены, слышишь? - мы же с ней сто лет не виделись. Помнишь Лену, из группы моей? Петрову? Мы тут в кафе сидим, рядом с Тверской, хочешь, дам  ей трубку?..  Ну, тогда до завтра, мамуль.  Не обижайся, прошу тебя.   
Лялька нажала отбой, и вздохнув, кинула в сумку телефон:
- Не могу прямо  – вот какая она была, такая и осталась... Да  и я хороша, как в  шестнадцать лет – все оправдываюсь,  почему не дома ночую!  Наверное, до гробовой доски оправдываться буду.  Дай-ка  мне тоже сигарету,  что ли. Я, правда, бросила... - Сведя к переносице густые брови, она  глубоко и нервно затянулась, словно  пытаясь задушить маленькое что-то, жалобно попискивавшее  в глубине горла: «Ма-ма... ма-ма...»
Конечно, матери хочется, чтоб  она, приехав, сидела дома безвылазно – но неужели трудно понять, что так же, как ей дороги родные, в обрамлении новой прически,  повзрослевшие  дочкины глаза – так и ей,  Ляльке,  дорог этот постоянно меняющийся,  ни в чем не знающий меры город? - ведь здесь не только ее детство прошло, но и юность – считай, лучшие годы жизни!  И каждый раз, прилетая, она выдыхает сладко, проваливаясь в его объятья –  неважно, будь то морозно-слякотный,  дорожно-транспортный беспредел  сразу по приземлении, в котором прокладывают себе дорогу  в город  ностальгически дребезжащий автобус с немытыми стеклами или  же пропахший бензином,  маленький,  за годы отсутствия на родине словно уменьшившийся в размерах «жигуль».  Будь то истовая  верность восточным календарям  и предновогодняя толчея в снежном месиве вокруг киосков; невозмутимая «баба на чайник»,  в малиновом с цветами платке, разложившая на ящиках у метро нехитрые товары,  или распаренная, шубами шевелящая толпа,  что бесперебойно выплевывают из светящихся недр его на поверхность поезда; толпа эта, ни секунды на месте не задерживаясь, стремится вдаль, в  предзакатное  студеное марево,  где  дымят на горизонте трубы и высятся как близнецы похожие друг на друга высотки...
В этот раз, помимо того, чтобы посмотреть на маму, у Ляльки были в городе и серьезные дела: оформить наследство на бабушку. Прошлый свой приезд она приурочила к ее похоронам; бабушка прожила  длинную,  достойную жизнь и  даже умереть сумела тихо, во сне, никого  не обременив, и к тому же,  кое-что  после себя  оставив. Тут и выяснилось, что Лялька совсем уже не девочка, и  знакомства ее что-то да значат:  Ленька Акимушкин,  курсировавший по делам между Москвой и  Берлином, где она жила сейчас, вызвался  помочь с юристом.
Поистине королевский подарок!  -  иначе занимать бы Ляльке очередь  в нотариальную контору с рассвета,  топтаться по морозу в тонких колготках...  А  потом, как откроют, и  ворвутся  с боем часов в полутемный коридорчик первые промерзшие счастливцы, бросятся коршунами на жалкий пяток колченогих стульев - а заветная дверь в кабинет, хоть и рядом совсем, недосягаемым миражом, если  и приоткроется иногда, то вовсе не для них – жаться вместе с ними под ней, плечом к плечу, долгими часами; но все равно для  других приоткроется она, не мерзнувших с зари, не ставивших окоченевшей  рукой в мятой тетрадке крестик - для избранных, неизвестно какие тропы и как к ней протоптавших! 
- Вон, вон еще один, смотрите! Мужчина, мужчина! Куда же вы, здесь очередь, между прочим! Да как вам не стыдно, вот наглый-то!
И за этим очередным баловнем судьбы, ни на секунду не  замедлившим  бодрой своей поступи,  сладко закроется дверь, а на долю заглянувших из коридора  лишь выпадет властный окрик:
- Женщина! Выйдите, я кому говорю!!  Работать мешаете!
И постепенно оттаявшие было,  подобревшие в тепле и предкушении близкой цели лица снова привычно  потемнеют, набрякнут злобой. И полетят в пространство, задевая друг друга,  колючие   слова.  А вот уж и перерыв на обед, с часу до двух, как положено:
 -  Да-да, выходите все, на улицу выходите, куда же еще? А вы как думали, нам, по-вашему, обедать не надо?!
- Так как же, успеем мы сегодня пройти?
- Или не успеем?
- Почем же я знаю, гражданин. Раньше надо приходить было. Выходите, выходите.
-  Вы-то успеете, а вот мы уж вряд ли. Завтра тоже к шести подойдем. Или лучше к пяти, тогда уж наверняка...
И уже под вечер свершится чудо, и распахнется дверь, на этот раз только для тебя – но  в заветном  кабинете непременно выяснится, что как раз нужной справки-то и не хватает, так что дело открыть невозможно;  вон, в коридоре на стенде все есть, какие нужны документы, выходите, женщина, выходите, другие тоже ждут, вы  тут  не одна, там и спишете все. Вот когда  приготовите  - тогда и дело откроем.  И  снова коридор, и стойка  в исходной позиции перед стендом, и  непишущая вертикально ручка, а на колене калякать  – не разберешь потом...

Лялька выловила в сумке телефон, глубоко, как перед прыжком с вышки,  вздохнула и почувствовала, как по телу побежала адреналиновая волна.
-Да!! – рявкнули на другом конце. От неожиданности она поперхнулась.
- Лень... это я ... ты меня просил... то есть... ты мне, помнишь, сказал позвонить, напомнить -  ну, в смысле,  когда я в Москву приеду... Про нотариуса, помнишь?..Ну вот я и...
Молчание на другом конце показалось ей вечным.
- Лялька!! Это ты что ли?!– раздалось наконец. – Ты где сейчас, вообще?  В каком? Где-где?!  Блин, так это ж мое родное место!  - а я  тут тоже за углом,  буквально. Сейчас подгребу, жди.
Пошли короткие гудки. Ленка искоса  взглянула на нее и полезла в сумку за помадой.
- Дай-ка зеркало, - засуетилась было и Лялька, но опоздала: входная  дверь распахнулась,  и вместе с клубами морозного воздуха в кафе ввалился Акимушкин, а с ним еще какой-то незнакомый мужик такого же громадного роста.
- Ля-алька! –  Не успела она опомниться, как он  сгреб ее в объятия, и она почувствовала, что он абсолютно пьян. – Чудо ты мое! Вот, знакомьтесь, Валера. А это моя... ммм... как бы это... ну, в общем, формально она моя шефиня, в Берлине. В смысле, я оформлен у нее, кем-то там. Не помню уже.
- Гутен таг! – не растерялся Валера.
- Так, что пьем? – Акимушкин схватил ее стакан и отхлебнул. –  Да что ж это.  Жорик! Жорик, блин!! – мгновенно, как  из-под земли,  рядом с ними нарисовался официант. – Жорик, ты чего, вообще, дамам тут принес? Ну сделай  по-человечески,  а? Вот им. Для меня, ага? Чтобы без этого вот всего. А  мне – как обычно. 
Жорик исчез так же внезапно, как и появился. Акимушкин расслабленно откинулся на спинку стула:
-  Ну вот, без дирижера оркестр не звучит. Сейчас все будет.
Скинул на соседний стул дубленку, под которой оказалась  пестрящая   молниями кожаная  куртка с набитыми карманами;   принялся было разматывать платок с кистями, в несколько слоев навороченый на мощной шее, но запутался и бросил это занятие.  Поймал ее взгляд, усмехнулся, придвинул свое кресло вплотную. Ляльке  стало  жарко.

Жорик тем временем у столика их материализовался с подносом, уставленым запотевшими бокалами: ее коктейль украшала теперь композиция из вишенки, листочка мяты и  скрученной спиралью апельсиновой корки, непонятным  образом державшаяся  на самом краю.
- Ну? Лучше?
- Да. –  Действительно, стало лучше, причем намного.
-  Да,  телефон, - Ленька покопался в  одном  из карманов,  полез в другой. Оторвал клочок бумаги, написал. – Вот, владей. Конкретный чувак. Скажешь просто, что от меня... 
Приподнял свой  бокал:
- Ну что, дамы   - будем? Устал я чего-то.  Как собака  устал. - Он залпом опрокинул в себя виски, сполз в кресле глубже и, сморщившись, потер переносицу. Из-под потолка полилась мягкая музыка - Жорик отсалютовал от стойки. Акимушкин, постукивая  пальцами  в такт  по ручке кресла, продолжал пристально смотреть на нее. Вдруг, словно вспомнив что-то, он встряхнулся,  накрыв ее руку своей:
- Хочешь  прикол?  - я вчера свой «бумер» грохнул.  Но что это было...
Его лицо было совсем близко -  со следами мелких оспин на скулах и чуть заметно пробивающейся щетиной на подбородке; от него пахло виски, мятной жвачкой  и  дорогим одеколоном с примесью канифоли -  против этого запаха она всегда была бессильна, как кошка против валерьянки. Так же пахло в далеком ее, счастливом  детстве в мастерской у отца.
- Рассказываю. Еду вчера вечером по мосту над  Белорусским, такой, знаешь, хороший уже...   ну,  в общем, сильно лучше, чем сейчас.  Короче, в муку. А там, за мостом, на светофоре красный, все  стоят - ну а я, блин, не заметил. И в задницу "жигулю"  какому-то древнему - бах!  А тот дернулся и еще одного поцеловал. – Акимушкин  помахал рукой официанту. – Ну  я, сама понимаешь, глушу мотор, выхожу из машины, весь такой  - и, ко всему,  пушку забыл спрятать, из куртки торчит. А там, в  «жигуле»  две тетки, ну такие, знаешь, на пути в лучшую жизнь. В смысле возраста. Ну, я  этим теткам в стекло стучу, машу, прошу открыть. Денег честно предлагаю!  А  они, слышь, как меня увидели, так,  наверное, вообще в штаны наложили! Смотрят, короче, куда-то в другую сторону обе, как бы я и не к ним обращаюсь ...
Акимушкин срезав кончик у сигары и поднял глаза к потолку.
-  Ну, не хотите, как хотите.  Ладно. Что мне еще делать остается - иду к машине, по-быстрому разворачиваюсь -  через две полосы, ага -  и домой. Совсем хотел уже  спать завалиться, а потом,  веришь -  вот как стукнуло что-то. Спускаюсь в гараж, гляжу:  ма-ать честная, а номера спереди-то и нет! Это, значит, я его прямо там, где в них влетел, и оставил...
Под общий смех  Жорик, воспользовавшись паузой, молниеносно расставил  на  столе  свежие порции виски  и тарелочки с оливками и орешками. 
- Короче, без Валерки я бы пропал. Валер, за тебя! Слышь, звоню ему:  выручай! А  он, как нарочно, трезвый. Ну вот повезло, ага. Быстренько гонит на моей тачке  к «Белорусскому» -  а там уже все, как полагается,  мигалки, все дела – и  посредине мент стоит и  моим отвалившимся номером себя по колену похлопывает. Обрадовался Валерке, как родному:
 - Это вы были за рулем?
 - Я. 
– А ну дыхните вот сюда.
 – Пожалуйста.
– А чего покинули место аварии? Вон, женщины пострадали.
– Ну, так получилось... Покинул... - Короче, дальше Валера отводит  его в сторону и задает  грамотный вопрос, сколько будет стоить всю эту канитель закрыть. Получает  грамотный ответ, сколько.  Ну и все. И возвращается наш Валера на лихом коне, с номером в зубах.
Ленька  откинулся на спинку кресла и отхлебул. У Лены от смеха потекла тушь,  она копалась  в сумке в поисках зеркала, но Ляльку  словно загипнотизировали:  чувствуя,  как медленно тонет все вокруг, погружаясь в   серую, словно от новогоднего праздника оставшуюся под елкой вату, она продолжала слышать слабый, пробивающийся сквозь эту вату голос:
- Представляешь, скоты какие? Развернулись  и уехали, прямо там и бросили. Хорошо еще, что только гематома – хотя Вера, бедная, от страха чуть вообще сознание не потеряла. Такой, она говорит,  бандит подскочил  -  страх божий! И  ведь, правда, застрелить мог, ему-то что...  И до дому еле  добрались, машина-то побитая – а  на ремонт теперь, скажи,  где деньги брать?   Второй  вечер  к ней бегаю, лед меняю –  кроме меня и сестры, у нее и нет  никого.  А сестра и  сама – то и дело гипертонический криз...
Вера Ивановна, мамина соседка - на старости лет приспособила машину, что после  мужа осталась, в церковь ездить... Лялька, развалившись в полудреме, одним глазом косит в телевизор: старый фильм, ах, да,  когда мы были молодыми, фонтаны били голубые -  главной героине, вроде бы, кошмар сколько лет уже сейчас. Одним ухом прислушивается: монотонно, точно дождь поздней осенью, падаюсь  в никуда горькие слова:
- Может, конечно, и не бандит – поди пойми теперь, когда  полстраны так живет...  с пистолетами этими. Как же трудно стало здесь жить, Лялечка!  Вера-то с сестрой с вечерней службы ехали -  и вот тебе,  пожалуйста! И хорошо, что успели помолиться, и вот видишь, только гематома. А мог бы и вообще насмерть их.  Еще и денег стал им  предлагать - да пошел он со своими проклятыми деньгами, хапуга!
Вторая половина  ее мозга, плюс второй глаз  и второе ухо - целиком  в ее нынешней  жизни, откуда уже нет дороги сюда,  дороги назад, и заслужено отдыхают в полудреме. Все это их вовсе не касается;  все это уже, к счастью, уже не ее жизнь. Но первые  из последних сил бдят: надо же как-то реагировать,  поддерживать разговор.
- А чего она, мам? – взяла бы, раз дают. И машину отремонтировала, и  врача  платного  вызвала. А теперь  вон ты со льдом бегаешь, каждый час.  Или как там  – «у советских собственная гордость, на буржуев смотрим свысока?»
- А вот представь себе, - мать неожиданно сердится, и в глазах ее загорается что- то, чего Лялька не видела уже давно -  пожалуй, с тех времен, когда она сама была еще девчонкой-школьницей, а мать – сорокапятилетней, здоровой, красивой, полной энергии и надежд.  - И я бы не взяла на ее месте! Не нужно нам ничего от этих...  хозяев жизни! Без них раньше жили, и уж доживем как-нибудь.
- А я бы взяла, – припечатывает Лялька, и глаза ее окончательно слипаются...

... Словно во сне, она  встает с места и бредет к выходу. Леньке сказала, что разболелась голова, от перемены климата, мигрень. Прямо сил никаких, надо ехать домой к таблеткам. На улице опять  снег – метет всерьез, задувает под пальто. Под фонарями кружат хоровод снежинки. Как же она  соскучилась по снегу! – в Берлине его почти не бывает.
Вот и  метро. Осторожно, двери закрываются!  Следующая станция - «Белорусская»!  Напротив  - девушка  в высоких сапогах на шпильках. Интересно,  как в  них бегается  в гололед?  А ведь и она когда-то так бегала, а теперь и подумать страшно. Глаза подведены, выражение лица загадочно–возвышенное: кто знает, может как раз здесь, в этом вагоне,  поджидает счастье? Рядом – тетка лет шестидесяти с веером. Сидит, изучая  ряд напротив и обмахиваясь  – а и впрямь, чем не театр.  Богатая шапка прячет ее  жидкие волосы, оттеняя тяжелые серьги с рубином; на коленях  -  сумка из кожзама. В  ногах  - увесистая  кошелка. Кошелку надежно обхватили стоптаные, изъеденые  солью сапоги – словно  в игре в «заворачивалки», была у них в школе такая игра, где рисовали часть тела, заворачивали, чтобы не видно было, и передавали дальше: в результате получалось странное и смешное. Вот и тут: словно туловищу газели приделали ноги бегемота.. Тетка продолжает смотреть  на нее, а она – на тетку; обоим одинаково интересно.  Осторожно – двери закрываются!
- Мама,  мамочка, открой, это я.  Видишь, вот я  и пришла к тебе ночевать. Я ведь что подумала: мне  послезавтра уезжать уже, так ты и не увидишь меня совсем.  Ты рада? – ну видишь, как хорошо. А  я, как тебе  и обещала, обо всем  договорилась:  завтра позвоним с утра, скажет когда подъехать, и все быстренько  сделаем.  Да, я с этим человеком виделась, и телефончик взяла – он сказал, что на него сослаться надо, и все будет в лучшем виде. Человек, который телефон дал,  очень надежный, я давно его знаю. Мой хороший знакомый по Берлину. Ну, чего ты – сразу и глаза на мокром месте? Где у тебя тут валокордин? - давай, накапаю! Сколько нужно капель? Ну мама, мамочка,  ну, не надо! Ну, не плачь ты так!