Жизнь моя... Глава 5. Наказание

       
                ГЛАВА 5

                НАКАЗАНИЕ


  Мы сели в открытую машину "Виллис". Два лейтенанта и шофёр повезли меня в Берлин. В город  въехали со стороны Бранденбургских ворот. Мы дважды проехали эти ворота, об этом  попросил шофёра один из лейтенантов, и дважды нам приветливо махала флажками военная регулировщица - русская девушка с отличной выправкой. Она чётко, при поворотах, пристукивала каблучками на своей деревянной тумбе.

  Вскоре мы въехали во двор-сад трёхэтажного старинного дома. Это было здание берлинской контрразведки. В саду под деревьями бегали кролики, на земле валялись яблоки. Одна сторона сада оканчивалась берегом реки Шпрее. Меня встретил старший лейтенант в лёгких, не армейских, полусапожках, с закатанными рукавами гимнастёрки, без фуражки.

- Фамилия?
- Санин.
- Ты что, в охране Сталина служил?
- Да, служил.
- А я на тебя ...положил. Тут я тебе буду и Сталин, и Берия. Снимай погоны и бросай.
- Куда?
- Бросай себе под ноги. Удостоверение давай сюда, а этот комсомольский билет бросай тоже: ты теперь уже не комсомолец. Расчёску оставь, ишь какую гриву отпустил!

  У меня остался портсигар с 11-ю папиросами и расчёска. Мои вещевые мешки он отодвинул ногой, пробурчав, что тут и так хорошо кормят. А папиросы потом будут выдавать. Мою зажигалку он рассмотрел и положил себе в карман, сказав, что "это тоже не положено".

  Часовой, стоявший около какой-то двери, открыл её. Я очутился в камере. Там уже сидели: некто Крушинский, в синем костюме, обросший густой бородой. На вид ему было лет 60. До войны, по его словам, он был в Киеве начальником районного отделения милиции. Попал в плен. Работал на заводе в Магдебурге. Оказалось, что ему только 42 года. Кроме него в камере был Иван Рохлин из Свердловска, 24-хлетний лейтенант, арестованный за изнасилование 10-ти немок и одной польки, за которую его и посадили. Камера была бывшей прачечной, с цементными стенами и полом. Из стены торчал кран и, главное, из него шла вода. Под краном - раковина. Значит , была возможность пить и умываться. В углу стоял обшарпанный диван, у дальней кирпичной стены - тумбочка. С потолка спускался электрический шнур с постоянно горевшей лампочкой.

  Мои новые знакомые встретили меня с оживлением.
- У тебя есть закурить?
- Есть.
- Давай скорей.
- А как будем прикуривать?
- Ловкость рук, - сказал Иван. Он взял мою расчёску, снял с неё кусочком стекла мелкую стружку и насыпал её на бумажку. Затем Рохлин вспрыгнул на угол дивана, схватился за элекропатрон и насыпал на лампочку стружку. Стружка вспыхнула, Иван поджёг бумажку. Мы прикурили.

  После первого перекура у меня в портсигаре оставалось 8 штук папирос "Советские". Через некоторое время портсигар опустел. Никогда потом не курил я папирос этой марки, видимо они предназначались только для избранных.

  В первый же день моего "новоселья" Иван поманил меня к тумбочке, отодвинул её и сказал:
- Если из стены вынуть несколько кирпичей, мы смогли бы вылезти прямо на территорию автобазы. Я шофёр первого класса. Залезем в любую машину и рванём к Бранденбургским воротам. До них всего метров триста. Пока охрана опомнится, мы будем уже в американской зоне. А они нас не выдадут. Ну что, рискнём?

  Но я решительно отказался от его предложения, так как рассчитывал, что меня и так скоро выпустят. Да и Рохлин мне чем-то не нравился. То ли излишней самоуверенностью, то ли своими надраенными до зеркального блеска сапогами.

 23 июля меня вызвал капитан Романович, предъявил ордер на арест и сказал, что "будет вести мне следствие". Но видел я его в первый и последний раз. 24 июля меня привели на второй этаж в небольшую комнату. Там сидели двое мужчин в военной форме и женщина в гражданской одежде. Я стоял в дверях, а один из мужчин встал и равнодушно зачитал:
- Вы обвиняетесь в "покушении на попытку" на жизнь вождя Советского народа... Военный трибунал НКВД группы Советских войск Германии приговаривает вас по статье 19 - 58 - 8  к  8-ми годам лишения свободы и к 5-ти годам поражения в правах. Вам предоставляется последнее слово!

  Я, как в бреду, говорил о том, что всё это неправда, что я не хотел бросать гранату, да у меня её и не было... Судьи, как бы соглашаясь со мной, кивали головами. Потом один из военных приказал:
- Увести осуждённого!
  Конвоир вывел меня во двор, подвёл к крану с водой с привязанной рядом на цепь кружкой и сказал:
- Выпей воды. Так здесь все делают после суда.

  Соблюдая традицию, я выпил воды, и меня отвели в камеру. Когда я рассказал о суде, мои "друзья по несчастью" в один голос сказали, что мне здорово повезло.
- Почему? - возмущённо спросил я.
- Тебя могли просто шлёпнуть.
- За что?
- В твоём деле фигурирует вождь всех времён и народов, вот за что, - ехидно произнёс Рохлин.

  Над дверью нашей камеры было узкое продольное застеклённое окошко длиной около метра, но не более 20-ти сантиметров высотой. Мы по очереди наблюдали через него за всем, что происходит во дворе. Часа через два после моего суда во двор въехала бортовая машина. С её кузова спрыгнули три солдата с винтовками. Кто-то подал им команду:
- Смирно. Оружие положить!
 Тут же появился знакомый старший лейтенант в расстёгнутой гимнастёрке и "принял" их примерно так, как и меня. Через несколько минут нас в камере стало шестеро. Запомнил фамилии солдат: Некрасов, Мещеряков и Щербаков, 48-ми,50-ти и 52-х лет.

- За что вас-то, братцы? - спросили мы их.
- Да хрен его знает. Лейтенант в части сказал нам, что мы поедем на выполнение боевого задания, с оружием, - поведал один из солдат.
- Мы ещё спросили, мол, как же так, ведь война-то вроде кончилась. А лейтенант сказал, что это "для кого как", - добавил другой.

  На другой день осудили и их. Дали 5, 7 и 10 лет, всем по статье 58-10, за антисоветскую агитацию. Солдаты рассказали, что всю войну были на фронте. Кто-то из них был ранен, кто-то контужен. Но, слава Богу, остались живы. Обвинялись они сразу в трёх преступлениях. Вот их рассказы. Первый:
- Сидели мы вечерком на крыльце немецкого дома. Я захотел пить и крикнул: "Некрасов, ты у нас самый молодой, принеси водички!". Он принёс, стал давать, да и уронил. Стакан покатился по каменным ступеням и...не разбился. Кто-то из нас и сказал: "Во, какие у немцев стаканы-то. Наш сейчас бы разбился в мелкие кусочки." Потом стакан рассмотрели, а он наш вроде, потому что на нём нарисован генералиссимус Александр Васильевич Суворов.
  Второй:
- Был в нашей деревне старик. Он умел сны разгадывать и предсказания делать. Так он за год предсказал, что скоро война с германцами будет и Россия победит. А потом из-за моря к нам приедет царевич на белом коне и станет нами управлять. Вот тогда заживём!

  Третий:
- Однажды мы рассматривали книжку немецкую с картинками. На её обложке был нарисован страшный лохматый мужик. Он был за железной решёткой и изнутри держался за неё руками. " Так это же немцы нашего колхозника нарисовали!" - воскликнул кто-то из нас. Мы с ним согласились, да ещё и посмеялись.

  Не стану рассказывать, как и на чём мы спали, как и чем нас кормили. Первые дни от потрясения я не мог проглотить даже куска хлеба и не задумывался, в каких ужасных условиях нас содержат.

  25 июля к нашему зданию подъехала машина голубого цвета. Во дворе началась суета и вскоре я услышал, как назвали мою фамилию. Открылась дверь, и вместо конвоира я увидел какого-то майора.
- Санин, выходите, - сказал он довольно вежливо.
  Не успел я переступить порог, как он начал спрашивать, как здесь ко мне относятся, как кормят, выпускают ли на прогулку, нет ли каких-либо жалоб. Я ответил, что жалоб у меня нет, на прогулки не выпускают, в туалет водят один раз в сутки ( у реки для нас был сделан сортир из досок, две задние опоры которого стояли на дне Шпрее, а передние - на берегу).

  Вслед за майором я поднялся на второй этаж, и тут его сменил подполковник. Мы поднялись с ним на третий этаж. Подполковник подошёл к какой-то двери, замер перед ней, словно творил молитву, и робко постучал.
- Входите! - раздался голос.
  Я вошёл, а подполковник остался за дверью.

  В кабинете, застланном сплошным ковром, спиной к единственному окну, за большим письменным столом со стоящими на нём  двумя работающими вентиляторами сидел генерал-майор. Роста он был невысокого, черноволосый со смуглым лицом. Под свисающей с потолка огромной люстрой посреди комнаты стоял стул.
- Садитесь, - тихо сказал генерал.
  Я сел на этот стул.

- Я - генерал Смирнов, начальник отдела контрразведки группы советских войск в Германии. Буду вести следствие по вашему делу. Давайте сразу договоримся, в какие часы нам будет удобнее встречаться. Я предлагаю с 15-ти до 19-ти часов. Вас это устраивает? Главное, чтобы вы говорили мне только правду.

- Хорошо, только я не понимаю, о каком следствии вы говорите, товарищ генерал, - сказал я.
- Я для вас "гражданин генерал", а не "товарищ". И я, в свою очередь, не понимаю, что я вам сказал непонятного, - возвысил голос Смирнов.
- Но... ведь сначала ведётся следствие, потом бывает суд. А меня вчера уже осудили, - ответил я генералу.
- Как? Кто? Почему осудили? Кто приказал? - закричал генерал и затопал ногами.
- Но я-то здесь причём? - проговорил я.
- Вон! Уведите его! Быстро! Это чёрт знает, что такое! - ещё громче заорал генерал.

  Я вышел за дверь. Конвоир увёл меня в камеру. Там меня стали расспрашивать - кто вызывал, зачем...Когда узнали, что генерал, солдаты спросили, не дерётся ли он. Оказывается, их следователь, младший лейтенант, уже седой, со шрамом на лице, успел каждому из солдат "подвесить по фонарю". Кому под глаз, кому прямо в глаз. Он сказал им:
- Я вас знаю, это вы хотели мне под машину бомбу бросить, когда я ехал по Берлину. Всех вас ждёт моё суровое возмездие.
- Да мы и в Берлине-то никогда не были, - возражали они.

  От безделья я решил побриться. Когда меня повели в туалет, я незаметно поднял с земли стёклышко. В камере я его расколол, получилось три кусочка стекла, два из них - с острыми краями. Щетина у меня была не жёсткая, и минут через десять я уже был "чисто выбрит".

  Мещеряков попросил, чтобы я и его побрил. Я принялся за дело, уже выбрил ему одну щёку, ни разк не порезав, как вдруг дверь открылась и конвоир крикнул:
- Мещеряков! К следователю!
  Мы перепугались, но всё обошлось. Даже не делали шмон в камере, потому что, увидев Мещерякова в таком виде, суровый младший лейтенант рассмеялся и только спросил:
- Чем же ты, дурак, брился?
- Стеклом, гражданин лейтенант.
- Ну вот, таким теперь и ходи. А если увижу, что ты совсем побрился, то я тебе этим стеклом голову отрежу.
  Больше я уже ни на ком не упражнялся в искусстве "Севильского цирюльника".

  26 июля, после обеда, меня снова отвели к моему высокопоставленному генералу-следователю. Во дворе стояла его голубая машина.
- Здравия желаю, гражданин генерал. Заключённый Санин по вашему приказанию прибыл, - отрапортовал я.
  Довольно вежливо генерал сказал: "Садитесь на стул под люстрой. Во время нашей беседы разрешаю курить. Вот папиросы, сигареты и сигары, выбирайте по своему вкусу." На краю стола, как в магазине, были разложены пачки. Чувствовалось, что генерал любит порядок. Вид у него был важный и спокойный. Он не торопился. На его кителе с гербовыми пуговицами я насчитал 14 орденских колодок. И подумал, что теперь меня или отпустят, или расстреляют, раз уж моим делом занимается такое важное лицо.

  В течение 8-ми дней генерал расспрашивал меня, а какой-то майор сидел и записывал. Генерала интересовало всё и все, начиная с дедов и бабок, умерших задолго до моего рождения. Расспрашивал о родителях. Слава Богу, он не знал, а я скрыл от него, что отец мой в Первую мировую 1914-го почти три года пробыл в австрийском плену.

  Когда дело дошло до братьев Сергея, Павла и Константина, бывших на фронте, то генерал уже на следующий день стал вносить в мои показания свои коррективы.
- Ваш старший брат Сергей и сейчас ещё служит в Армии. Павел - погиб на фронте в 1942-м году. А вот Константин...за провинность был отправлен в штрафную роту. В первом бою он не был ранен, то есть не смыл кровью свою вину. А в следующий бой, в качестве штрафника, он идти отказался.
- И что с ним стало? - спросил я.
- Его расстреляли перед строем. Туда ему и дорога!

  Всё, что я рассказывал генералу, он перепроверял, вплоть до адресов, имён, званий всех моих родных и знакомых, особенно в Москве. Например, я назвал адрес: "Москва. Мазутный проезд, 5, кв. 17", а генерал на другой день заявил:
- Вы путаете следствие. Ваш знакомый живёт в доме 17, кв. 5.
 Представляю, какая это была сложная и дорогостоящая для государства перепроверка, видимо, по телеграфу. Забегая вперёд, скажу, что после реабилитации я тщетно пытался разыскать Ляпунова и Гришина, посылал запросы. Но ответ отовсюду получал один: "Адрес гражданина N установить не представляется возможным".

  Когда следствие генералом было закончено и мне дали расписаться внизу каждой из 32-х страниц протокола допроса, я многого из того, о чём расспрашивал меня генерал, там не увидел. Но протокол был написан кратко и понятно, и в нём я не нашёл для себя ничего страшного. Генерал подписал после меня протокол допроса и, глядя на меня смеющимися глазами, сказал:
- Вот видите, какой у нас с вами получился хороший протокол. Если нам поверят наверху, то вас, конечно, освободят, вернут на прежнее место службы, да ещё может быть наградят за вашу бдительность. Одно мне непонятно, почему вы упорно скрываете от меня самое главное?
- Что я скрываю? - в недоумении спросил я.

- Завтра , 2-го августа, ваш полк возвращается в Москву. Вы могли бы ехать вместе с ним, но вы не сказали мне главного. И завтра ровно в 12 я приеду на нашу последнюю короткую встречу. Если вы прямо и честно скажете мне ЭТО, то наверное успеете уехать в Москву со своим полком, - почему-то торжественно произнёс генерал.

  Я не спал всю ночь: никак не мог понять, что же я завтра должен сказать генералу, после чего меня освободят. Напрасно пытался успокоить меня мой новый сокамерник, очень симпатичный блондин в сером костюме, который почему-то заботился обо мне. Его часто водили к следователю, и иногда он приносил мне сигареты или папиросы. Сам он не курил. По его словам, дело его приняло благоприятный оборот, и его обещали вскоре,"может быть завтра", выпустить. Он собирался оставить мне своё пуховое немецкое одеяло, которым мы с ним укрывались ночью. Но я решительно отказался, понимая, что за такую ценную вещь у меня блатные в тюрьме отнимут жизнь.

  По ночам мой новый друг (имени не запомнил) рассказывал мне увлекательный сюжет многосерийного кинофильма "Тарзан среди обезьян". Я был с ним предельно откровенен, и о моём деле он знал всё, во всех подробностях. Утром 2-го августа его действительно освободили. Перед уходом он крепко пожал мне руку и сказал:
- Самое главное - не падай духом. Всё ещё может измениться. Видишь, со мной-то разобрались и отпустили. Может мы с тобой ещё встретимся.

  Когда за ним закрылась дверь, я чуть не заплакал. Только потом, через много лет мытарств, я понял, что этот чудесный парень был "подсадной уткой", одним из подручных генерала Смирнова. Был провокатором, вероятно, и Рохлин.

  Я уже упоминал о диване. Когда очень хотелось курить, мы понемногу вытаскивали из его обивки паклю и так привыкли её курить, что бедный диван вскоре начал "худеть". Как-то камеру неожиданно открыли, и на пороге появился старший лейтенант, который отнял у меня два вещмешка с куревом и продуктами.
- Что тут за дым? Откуда махорка? Где взяли бумагу и спички? - заорал он.
 Через пять минут наш бедный диван был вынесен двумя конвоирами.

  Ровно в 12 часов 2-го августа 1945 года я в последний раз предстал перед генералом Смирновым.
- Будешь говорить правду?
- Что вас интересует?
- А то ты не знаешь! На какую разведку работаешь, на американскую или английскую?
 Генерал стоял с выпученными глазами и , видимо от волнения, раскачивался взад-вперёд.
- Ну вы, гражданин генерал... - только и смог я произнести, вложив, однако, подтекст: " и дурак!"

  Через минуту я был уже в камере, а машина генерала, сорвавшись с места, умчалась со двора на улицу. Мысли в моей бедной голове роились, как пчёлы. Чего я только не передумал в этой чёртовой берлинской камере-прачечной. Меня посещала и мысль, что Ляпунов не подавал на меня рапорта. Ведь я не был знаком с его почерком. А вдруг наш разговор кто-то подслушал. А вдруг и он сейчас сидит, и под нос ему суют рапорт, подписанный моей фамилией. И он кричит: "Санин врёт!"

  Вскоре от скудного питания я превратился в скелет. От резких движений темнело в глазах. Ходить стал, держась за стенку. В туалет - от дерева к дереву. На обед нам давали по маленькому сухарю и один на четверых котелок (вогнутый) какой-то бурды. Мы по очереди вычерпывали его содержимое ложками. На второе давали по ложке каши. За время пребывания в этой камере нас ни разу не стригли, не брили, не водили в баню, на прогулки. Да я бы отказался от прогулки, так как с трудом  добирался раз в 3-4 дня в туалет. Нас заедали вши. Клопов, правда, не было.

  Всё чаще я вспоминал, как меня судил Военный трибунал. Я окончательно пришёл к выводу, что  всю жизнь должен говорить: "Спасибо тебе, Военный трибунал!", молить Бога, чтобы он послал здоровья моим судьям. Ведь если бы они не осудили меня до приезда генерала Смирнова, то я наверняка стал бы его жертвой в полном смысле этого слова. А он получил бы за меня звание генерал-лейтенанта.