Фантастическая встреча

                ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ВСТРЕЧА

Мне в голову пришла почти безумная мысль. Две знаменательные и судьбоносные фигуры русской истории, разделенные и соединенные друг с другом великими потрясениями и делами, встретились в моем воображении, как живые, взаимно дополняющие и исключающие личности.
Какова была бы их встреча? Думаю, что это взволновало бы очень многих их современников, да и нас тоже. Конечно, обладая довольно скудными историческими фактами, я не претендую на полное правдоподобие этого рассказа. Но, уяснив себе дух той эпохи, как бы проникнув в характеры этих двух незаурядных колоссов, я будто наяву вижу и слышу этих вершителей русской истории, положивших начало  великой немеркнущей славе государства российского и по сей день пребывающих с нами делами рук своих.
Самые гениальные писатели и поэты обращались в своем творчестве к этим воистину колоссам русской истории и, будучи гораздо  ближе к той эпохе, а порой являясь участниками описываемых ими событий, безусловно, лучше и ярче могли бы живописать их воображаемую встречу. Но…
 И, да простят мне мою дерзость, их великая память и бессмертные дела в сердцах русских.

                *   *   *

Екатерина открыла глаза. Сердце стучало гулко и часто, тело было влажно, и сорочка в тонких кружевах противно намокла и прилипла к нему. Она приподнялась и села в подушках. Еще не рассветало, было темно и тихо. Она опять закрыла глаза и положила руку на бьющееся от тревоги и страха сердце, пытаясь успокоить себя. «Что это он вдруг мне приснился? – Подумала она и содрогнулась от воспоминаний. – Помолиться бы надо и свечу ему за упокой… Наваждение, право…». Мелко крестясь, Екатерина беззвучно зашевелила губами, читая молитву. Она, самодержица и императрица российская, как девчонка стояла нынче перед царем Петром, держа перед ним ответ, а он, неотесанный русский мужик, так смел разговаривать с ней! Медведь, настоящий медведь!..
Она опять открыла глаза и, молча, уставилась в одну точку, лихорадочно припоминая свой нынешний сон.
Да, да… Они были вдвоем. Она подписывала бумаги… Откуда он взялся?.. Он стоял к ней спиной, у окна… потом обернулся, огромный, патлатый с черными немигающими глазами, в которых горел всепожирающий огонь…
- А-а-а-а-а!.. – Закричала она дико, но никого кругом не было, и даже колокольчик в ее руке не зазвонил. – Кто вы? – Белыми холодными губами прошептала она. – Как Вы посмели, Вы…
- Посмел, государыня, посмел! - Твердо и гулко ответил незнакомец. -  Ужели не узнала, матушка, того, на кого киваешь часто, память заело от старости али дурью со страху маешься?
Губы Екатерины затряслись еще больше, и она вдруг заплакала. Конечно, она узнала его, этого Великого и Грозного, Почитаемого и Ненавистного, Простого и Расчетливого,  Дипломатичного и Грубого,  Жестокого и Великодушного, Прямолинейного и по-европейски Изощренного, но  такого во всем русского смекалистого и умного  мужика с его необузданным нравом, первородной силой и железной хваткой, сокрушающей на своем пути все, что является помехой.
Она отодвинула бумаги, встала из-за своего бюро и поклонилась ему, сделав глубокий, насколько позволяла ей ее полнота, реверанс. Он улыбнулся, смягчившись. Взял ее пухлую холеную белую руку, унизанную перстнями, своей жесткой темной от табака и простой работы рукой и прижал к губам. Она ощутила жар, идущий от него, и сердце ее забилось.
- Государь Пётр Алексеевич? – Еле пролепетала она, коченея от страха. – Неужто Вы?..
- Я, матушка, я, - хитро сощурясь и обнажая в улыбке крепкие прокуренные желтые зубы, сказал он. – Не помри со страху-то раньше времени, пока не срок тебе, успеешь еще… Я ведь не палачом к тебе явился, гостем. Уважь бывшего хозяина, прими с честью, расскажи, матушка, чего здесь после меня содеялось.
Екатерина приободрилась. Она любила показать себя щедрой и заботливой государыней, снискавшей расположение и уважение Европы, умной, проницательной и передовой правительницей этого огромного, бескрайнего и богатого медвежьего края, с которым она срослась всем своим существом. Да, она почитала этого великого русского мужика, вздыбившего свою сонную дикую Россию, она смотрела на него с восхищением и  завистью, с изумлением от непостижимости этой его глубиной силы мысли и духа. Да, только эта великая и непредсказуемая страна могла родить такого исполина!
- Извольте, государь Пётр Алексеевич, - мягко и почтительно начала она. – Примите мой рапорт о делах сиих, но токмо не как бывший император и самодержец российский, но как вечный и незыблемый ее Первый, а потому ни с кем не сравнимый, государь Пётр Великий! – Она подобострастно склонилась перед ним.
- Сиих титулованных лестей не люблю! - Грубо оборвал он. – Не теряй времени зря, матушка, дело обсказывай. Я, чай, есть, что сказать?
- Похвастать есть чем,- ответила она, стараясь не показать свою  обиду, нанесенную ей его грубостью в ответ на столь тонкую почтительность,  - и тебе и России есть чем гордиться. Дело твое прахом не пустили. 
- Зело борзо слушать мне, - Пётр расплылся в улыбке. – Знать, не зря пуп я рвал да жилы тянул. Инда кости трещали с натуги, кровь из глаз капала. Жалиться некому было да и некогда, столь всего успеть хотелось, что жизнь коротка. Не постепенно да потихонечку, как в Европе, а враз – слету делать все приходилось, некогда было колыхаться. Уж больно Россия жирна богатством своим, только успевай от ртов чужих отмахиваться, потому и приходилось пуп рвать.
- Ваше Величество, заслуги Ваши премного потомками отмечены, и птенцы Ваши воспарили высоко, - Екатерина перешла на  «Вы», чувствуя себя в его присутствии, не хозяйкой, а как в первые дни своего униженного и бедного  пребывания  в России, неуютно и скованно. – Государство российское ныне по замыслам Вашим первейшее в мире, тому и моя толика есть… - Она замолчала, ожидая привычных ей комплиментов, - под Вас, государь, равнялись.
Пётр молчал. Он внимательно и зорко вглядывался в ее лицо. «Немолодая, рыхлая, глаза светлые, водянистые, носата малость, - думал он, - не по мне, да разве в том дело? Видно, что хитра, да и не проста. Из тех, кто стелит мягко, да спать жестко. Старуха, а все кокетка, нечто по немке Русь?».
Екатерина внезапно переменила тон и, будто отвечая на его мысли, произнесла:
- Вся жизнь моя без остатка отдана России, даром, что немка, по-русски и живу и думаю. Несть числа, сколь обид довелось мне стерпеть, однако всегда превыше самолюбия своего дело почитала. Государству Российскому, раз присягнув, ни разу не изменила.
- Э-э-э-э, матушка, - взбеленился Пётр, - полно восхваляться. Будто не знаю я про тебя. Все знаю. Как на престол села, Петра, внука моего придушив чужими руками, как приехала голодная да штопанная. Чай, у нас только и наелась досыти. Ишь, раздобрела-то как! Ведь в Голштинии-то вашей досыти не кормят, что в рот, то и спасибо, а здесь в России всего немерено да ни за что не плачено, задарма досталось. Что ж не сорить деньгой да не жрать от пуза, коли счастье привалило?
Екатерина покрылась испариной и по щекам ее выступили яркие красные пятна. Не таких ожидала она ответных петровых речей, а вот что довелось слышать от неотесанного русского мужлана. Видать, верно про них говорят, сколь в Европе ни учи, все едино медведями останутся.
- Ты про птенцов моих тут речь вела, - продолжал Пётр, - то верно, спешил я задел оставить после себя, чтобы не повернули Русь вспять к кислым щам да свиному рылу. Вот ты им и поклонись, за их счет все умеешь и имеешь, кабы не они, не бывать бы тебе не токмо царицей, а  прислужкой российской.  Знаю я, чем ты боле всего брала. Что хитра и проворна, за то хвалю, на троне без этого нельзя. А вот на передок слаба оказалась, матушка. Сколь добра, земель пораздавала полюбовникам своим, несть числа. Уж ладно б за дело, а то… - он гневно  махнул рукой,  - срам сказать!  А все потому, что легко досталось, горб не ты гнула! Оттого и не жаль ничего прихвостням голоштанным раздавать было…
 - Ну, уж не Вам попрекать меня, государь Пётр Алексеевич, - высоким срывающимся голосом закричала Екатерина. – Знамо, что и Вы не монах и от мужских услад не бегали. А ежели забыли что, то напомню Вам и Анну Монс Вашу  да и жену вторую, из простых баб взятую, коя порты солдатские под телегой стирала, а законная Ваша все глаза в монастыре выплакала, Вами сосланная. Да и других то ж, что с Алексашкой своим пользовал, оттого и болезнь нажил интересную…
- Замолчь, сука! – Взревел Пётр. – Я, правда, в святые не гожусь! Но пуп рвал не за полюбовниц своих и не за прихоть чью-то, деньгами не сорил, грошик к грошику складывал, казну берег, воров бил нещадно, за каждый рубль трясся, с Вашими купцами торговался не из жадности, а из рачительности делу своему. Наживать, матушка, трудно, а раздать  так и дурак сможет. Я на баб не тратился, так любили. А ты казной сорила направо и налево, работы черной не знала, лишь бы тебе сладко было. Я солдатушек уму разуму учил, а ты пьянство и разврат там насадила. За то тебя не то что бить, а казнить мало! Ишь чего удумала, полковником в гвардию сесть, юбкой армию прикрыть! Да юбка-то твоя, матушка, уж больно грязна, не отстирать! А то задрать бы тебе ее на голову да перед строем и всыпать по первое число прямо перед солдатушками и полюбвниками-несмышленышами твоими да и на конюшню тебя, к жеребцам! Пусть объезжают, и государству российскому то сподручнее, денег платить не надо!
Екатерина стояла белая, как покойница, остекленевшие глаза ее смотрели испуганно и робко, плечи ее опустились и, казалось, она физически ощущает каждое слово царя, как удар хлыста, звонкий, публичный и позорный.
- Ты меня попрекать удумала, - продолжал реветь Пётр, - зря стараешься, матушка! Я грешник великий во всем, некогда считаться было. Жаль, жизнь одна. Многого не успел. Однако мне за то простят, что я русский мужик плоть от плоти народа своего, оттого с ним вместе и лямку тянул и жилы рвал и никакой работы не гнушался. А лодырей ни в каких чинах и званиях не жаловал и воров бивал нещадно, да и в пекло лез не потому, что храбрость оказать перед всеми хотел, а потому, что пример надобен был для других, чтоб спросить я мог с оного кого. Дипломатию вашу европейскую я хорошо изучил. Каково двурушничать вы умеете, я знаю. В глаза будто мухи лезете, жужжите сладко, а чуть от вас в сторону отойдешь, да по-своему примешься, - заплюете да своим же дерьмом обмажете. Токмо время сейчас другое настает. Говно-то за вами боле русский мужик чистить не хочет, сами обхезались, – сами и убирайте! Так-то, матушка! – Пётр смачно сплюнул и захохотал. – Ты, вон, с европейскими монархами да просветителями переписку ведешь, - усмехнулся он. – Славу российской просветительницы добыть хочешь, а княгиню Дашкову-то по боку, в шею? Сколь лицемерия в тебе, матушка! Видать, Дашкова умнее тебя оказалась! Первейшего академика российского в юбке подле себя не снесла! За мнение свое, что супротив твоего – в ссылку?! Да и Вольтер, старая лиса, хитер тоже. Поди, ждет, когда ему что обломится от жирного российского пирога. Опять же Емелька пуганул тебя  шибко. Поняла, каково русского мужика донимать? Небось, все порты промочили от страха полюбовники твои с тобой! Шутка ли, три года гулял атаман царем, едва управились чучела твои! Радищева за правду до могилы довела! Дитей родных, точно кукушка, по чужим гнездам расшвыряла… То для бабы грех непростительный! Вот и смотрю я на «золотой» твой век, что не больно он «золотой» оказался, как хозяйским-то оком со стороны поглядеть! Сама пыль в глаза пустить любишь, да и прислужки твои тож!..
Екатерина схватилась за грудь и медленно начала оседать на пол. Последнее время она чувствовала себя неважно, и веселые балы и бражничанье уже не доставляли ей прежнего удовольствия.
Пётр ловко подхватил ее. Грузная, тяжелая, как куль с мукой, она осела прямо на его руки. Пётр с трудом дотащил ее до кресла и тяжело опустил в него. Екатерина, хватая воздух ртом, словно рыба, пыталась ему что-то сказать, но не могла.
- Э, матушка, - смягчился Пётр, - видать, силы уже не те у тебя. Поди, в глазах потемнело. Ведомо мне сие. Торопись, матушка. Уж не до балов теперь, успей, чего боле надобно, мало времени у тебя осталось, поспешать надо. Дел-то тьма великая…
- Прав, государь, - едва придя в себя и переводя дух, проговорила Екатерина. – Во всем прав. Прими повинную мою. Многого уж мне не исправить, но в зачет и в прощение мое прими, что  все ж и я на благо Отечества нашего, - она сделала паузу, - да, нашего, постаралась. Раздавала много, то правда, но своим российским, за моря ничего не отошло. Зато присоединила, где хитростью, где силой, земли, нужные нам для славы и процветания России. Один Крым чего стоит  – жемчужина редкая в короне нашей, многих иных земель дороже! Флот силен есть, не токмо на Севере, а и на Юге теперь, армия славой воссиянна, полководцев неслыханных, поражений не знающих, земля русская на удивление всему миру дала! Есть ныне, чем гордиться нам, потому и первая Россия из всех и равных ей нет и быть не должно! О том потомкам нашим помнить надобно!
- Надобно, - кивнул Пётр. – Да еще чтоб запомнили, что прочно все бывает только что трудом великим заработано, в том корень всему!
За окном забрезжил рассвет. Ночь таяла, растворяясь в белесом петербургском тумане.
 - Пора мне, матушка, - тихо проговорил Пётр. – Ужо засиделся я с тобой. Ты про мои слова помни да не серчай напрасно. Правда горька бывает, а лечит. Не то, что лесть – вредит да калечит. Ну, да ты умна, разберешься, что к чему.
- Постой, Государь, - ухватила его за рукав Екатерина, стараясь удержать, - спросить еще много чего надо, поговорить. Сколь всего к тебе накопилось…
- Не могу доле, - отвернулся Пётр, - время мое вышло. Сама теперь смотри зорче, в оба глаза. За все с тебя спрошу, уж скоро снова встретимся, недолго тебе ждать…
В глазах Екатерины опять все потемнело, и она закричала. Никто не ответил, все было тихо, в комнате по-прежнему никого не было. Она сидела бледная, усталая, с синими кругами под глазами, и сердце ее тревожно и гулко билось.
- Какой жуткий сон, - прошептала она. – Государь, которому я столько воздала, отчитал меня, как девку, которая нашкодила своему барину. Какой позор, какой стыд! И как в насмешку – «не серчай!»... А столько надо было еще спросить… Что он сказал? Недолго мне ждать? Каково понять сие, сам придет еще или?.. – Она перекрестилась. – Спаси и сохрани, господи, - произнесла она и позвонила в колокольчик.

                *   *   *

Пётр Алексеевич оказался прав. Менее, чем через месяц, императрица Екатерина  Вторая Великая  была найдена мертвой в собственной туалетной комнате ее лакеем. Многолетнее цветущее правление ее закончилось. Золотой екатерининский век почитательницы и продолжательницы дел Петра Великого завершился.
Начиналась эпоха ее нелюбимого, курносого и вздорного сына Павла 1.