По дороге к себе книга 1

АРКАДИЙ  ЛЕВИН









ПО ДОРОГЕ К СЕБЕ



КНИГА

1











Самому дорогому, что у меня было
и есть на свете,

Посвящаю

Любимой моей бабушке Ханне - Анне,
Любимой моей жене Маргарите,
Любимой моей дочери Татьяне,
Любимой моей внучке Анне

Написано всё это для вас,
Женщины мои


Автор благодарит Аркадия Каца и Владимира Гулина –   
          друзей вдохновивших его на этот труд и выполнивших
       титаническую работу, сделавшую это  чтиво удобоваримым.






Москва -  2011 год
;


ПРИЮТ


ПЕРВЫЕ СТРАНИЧКИ

Всё, что от рождения до сегодня, я видел, всё, что слышал, всё, что  понимал или о чем догадывался, аккуратно укладывается в моей памяти. Листочек к листочку, страничка к страничке.  Стопочкой.
Какие-то странички комкались и небрежно  бросались в корзину для мусора. Другие тщательно рвались на мелкие кусочки так, что бы прочесть было невозможно. Никогда.
 Потом, уже ближе к сегодня, очень жалею об этом.
 И, наконец, в большинстве своём, все  остальное складывалось с надеждой на вечное хранение.
 Навсегда ли? Навечно-ли?
 Иш, чего захотелось! Время — вещь необычайно жестокое и злопамятное.
Помимо моей воли, оно тщательно подбирает, мелко порванные мною кусочки, тщательно собирает их и укладывает обратно  в общую стопку. Читай, красней, ищи оправдания...
 А что-то, очень дорогое, пропадает без следа.
 Но, тем не менее, если усидчиво перелистывать эту книгу лист за  листом, эту кипу воспоминаний, этот развал былого, то можно найти всё, что тебя интересует в прошлом. Попытаться ещё  раз побывать в  нём.
Это напоминает мне путешествие во времени.
 А ещё я уверен, что ушедшие от нас в небытие  родные и близкие, продолжают жить в нашей памяти.
Они всё время рядом с нами и строго оценивают нас. 
Сколько времени мы их помним — столько они продолжают жить вместе с нами и эту память необходимо передать нашим детям. А они своим... Получается, что мы вечны?
 Это если повезёт.
 В надежде на везение и пишу.
Я усиленно копался в своей книге-памяти в поисках самой первой её странички. Я не знаю, почему это для меня так важно, найти именно самую первую страничку. Важно, не важно, но очень интересно.
Представляете, мне кажется, я её нашел!
Конечно, я предполагаю, что до этого было что-то ещё. 
Какие-то были ещё впечатления. Но то, что было до этого — сплошные обрывки, совершенно неясные силуэты, не отчетливые видения, туманные, зыбкие... 
Они возникают, словно из  тумана, вспыхивают на мгновение, гаснут. По каким-то намёкам приходится понимать, что происходит. Но, как правило, они исчезают до того как ты осознаёшь происходящее.
А может быть, я просто домысливаю   всё это? Может это не воспоминания, а плод моего воображения?
Ладно. Оставим это.
Я так помню!
Мне кажется, что первая страничка рассказывает вот о чем:
Видится мне, что  нахожусь я в каком-то большом  помещении со странными, непривычными запахами и вспышками огней. Помещение очень большое, высокое, яркое. Мимо меня ходят какие-то люди в странных одеждах. Ощущение праздника и неясной тревоги.
 Нянька Таня несёт меня на руках куда-то и, чуть покачивая, приговаривает:
 - Ш-ш-ш, родненький! Не плачь, родненький!
А рядом с ней всклокоченный очень худой седой старик с лохматыми бровями.  Несмотря на довольно диковатый вид, он кажется мне совершенно своим и очень добрым.
Почему-то плещется вода...
 Могу предположить, что, в тайне, от родителей, нянька Таня меня крестила.
 Седой старик с мохнатыми бровями это дядя Коля Котов.
 Тот самый дядя Коля, который живёт, со своей многочисленной семьёй, в комнатах-кельях, расположенных в высокой монастырской стене.
 К кельям ведут, прямо по  стене, три пролёта деревянной скрипучей лестницы под навесной крышей.
 Квартира-келья это анфилада маленьких комнатёнок когда-то покрашенных чёрной масляной краской. И стены и потолки. После революции их тщательно забелили, но побелка периодически отскакивает, обнажая мрачный первозданный цвет.
 Дядя Коля комендант Новодевичьего монастыря. Но это только зимой.
 Каждый год, ранней весной, дядя Коля собирает свой громадный рюкзак. Укладывает в него кисти, краски, рулон холста и уезжает в экспедицию на самые высокие горы. Он художник и мечтает писать небо так, как Айвазовский умел писать море. А для этого надо быть как можно ближе к нему.
Больше никому нянька Таня тайну моего крещения доверить не могла.
История с крещением, как я теперь понимаю, достаточно деликатная.
Мой отец — комбриг и член партии ВКПб с 1915 года,  моя мать рабфаковка-комсомолка.
Если учесть, что  в то время на дворе  тридцатые годы, то факт крещение  ребёнка в такой семье, мог бы обернуться приличным скандалом с неясными последствиями.
 А вот ещё одна из самых ярких первых, страничек, которую удалось откопать:
Я сижу на полу в большой комнате. Рядом со мной стоят двое военных.
На  уровне  моих  глаз  блестящие,  пахнущие  ваксой,  сапоги.
Один из военных садится рядом со мной на корточки. Я знаю, что это мой отец.
Он достаёт, из только что принесённой коробки, зелёный танк с нарисованными красными звездами на бортах.
Это особенный танк. Две башни с пушками расположены у него не сверху, а по бортам и резиновые гусеницы, словно ремни, опоясывают весь его угловатый корпус.
Отец вставляет в отверстие в борту танка ключ и начинает его поворачивать несколько раз, а другой военный вынимает из шкафа и кладёт на пол толстенную громадную книгу.
- Ещё! - Азартно командует отец.
На первый том ложится второй.
- Не переберётся, - Сомневается второй военный.
Отец ставит танк на пол и направляет его на лежащие книги.
Танк с урчанием наезжает на препятствие. Он начинает карабкается наверх, цепляясь рёбрами гусениц. Передняя часть его поднимается всё выше и выше. Он на секунду замирает стоя и переворачивается на спину, но так как и по его спине бегут гусеницы, он продолжает упрямо двигаться вперёд.
Снова и снова он пытается преодолеть препятствие. Наконец это ему удается. Он переваливается через книги и уползает под диван.
- Ура! - Кричит отец
- Ура! - С восторгом кричу я.
- Ты понял? - спрашивает у меня отец, доставая танк из-под дивана. - Всегда только вперёд и не останавливаться! Нет таких препятствий, которые нельзя было бы преодолеть! Упал?  Вставай немедленно и снова в атаку! Вперёд!  Побеждает тот — у кого инициатива! Понял, сын?
- Ага, - сказал я и кивнул головой.
Думается мне, что тогда я не очень понял, что имел в виду отец.
А теперь, став взрослым, мучает меня мысль, что отец тогда был не совсем прав. Непреодолимые препятствия в этой жизни случаются, и перевалиться через них иногда не представляется возможным.
Странички в моей памяти разные по своему значению. Есть - пустяковые. Есть странички  заставляющие улыбнуться. А есть такие, после  которых  меняется  вся  моя  жизнь  и  жизнь всей нашей семьи.
Очень хорошо помню, как под вечер я стою на террасе второго этажа нашей дачи в Серебряном бору. Жду, когда приедет папа.
Вот он выйдет из машины, пойдёт по дорожке к дому, и мы будем махать друг другу руками.
Но сегодня к нашей калитке подъезжают две чужие чёрные машины. Хлопают дверцы, из них выходят военные люди и идут по нашей дорожке.
Нянька Таня выбегает ко мне на террасу, хватает меня в охапку, и тащит в нашу комнату, прижимая меня  к себе, садится посередине комнаты на стул.
Я чувствую, как дрожат её руки.
Кто-то скоро поднимается по лестнице к нам на второй этаж. Нянька Таня прижимает меня к себе изо всех сил. Мне больно и я начиню барахтаться в её объятиях.
 Дверь открывается и в комнату входит Аня.
Аня это моя бабушка, но бабушкой её никто никогда не зовёт и я тоже.
 - Что? - шепотом спрашивает нянька Таня. 
- А ничего, - бодро говорит Аня. - Давай на всякий случай прощаться.
Она подходит ко мне, обнимает и целует в щёки. Сначала одну, потом другую. Наклоняет мою голову и целует  макушку. На, какое-то мгновение, замирает и оборачивается к няньке Тане
- Не плачь! – Говорит Аня няньке Тане. – Ещё не вечер! Помни наш уговор!
И уходит.
 - Ы-ы-ы! - Тихо воет нянька Таня, раскачиваясь на стуле. – Супостаты проклятые!
Стукнули дверцы  машины. Заурчал мотор.
Вырываюсь из рук няньки Тани и выбегаю на террасу.  Вижу, как одна  машина увозит Аню.
 Я хотел спуститься вниз к маме, но нянька Таня меня не пусти-ла, а стала укладывать спать.
Мама в этот вечер не поднялась ко мне и не поцеловала меня на ночь. Я долго не мог уснуть и всё слушал, как внизу топочут военные, что приехали на второй машине.
 В этот вечер отец не вернулся с работы и с этого дня его я больше не видел. Никогда.
А Аня через день вернулась и велела нам собираться, потому, что мы  переезжаем в Москву.
Я хочу спросить у Ани про папу, но молчу.
Кто же вбил в мою голову, что теперь есть такие вопросы, которые задавать нельзя? Ни у кого! 
Никогда.
 У нас в квартире теперь вечерами тишина. Молчит Аня, приходя с работы, молчит мама. Только нянька Таня ворчит себе под нос, гремя посудой на кухне.
Переворачиваются странички памяти. Одна за другой, одна за другой. То чёрные, то светлые. Но как то так получается, что чёрных больше.
Мы переезжаем в другую квартиру. Теперь у нас одна комната и, кроме нас, в других комнатах, живут чужие люди. Комната эта находится высоко-высоко  в доме напротив и, почему-то это место называется «мансарда». Так говорит нянька Таня.
Я очень хорошо помню, как мы с Аней перевозим на новую квартиру книги на моих санках. Книг много и мы этим занимаемся долго-долго. Весь вечер. 
Встречные люди стараются не смотреть в нашу сторону. И мы с Аней идём, опустив головы.
Теперь у меня нет своей кровати, и я сплю вместе с мамой на диване. А нянька Таня — в громадном зелёном сундуке.
Честное слово она спит в сундуке. Когда он закрыт, на нем спать нельзя, потому, что крышка у него горбатая. Обязательно скатишься, а внутри можно.
Сундук не простой, а волшебный. Когда его открывают большим очень красивым бородатым ключом   —   играет очень нежная музыка.
Аня говорит, что этот сундук однажды спас ей жизнь на широкой и  очень  холодной  реке,  которая называется Обь  в  далеком Нарыме
Если бы не это зелёное чудо, я бы утонула, - рассказывает мне Аня.
Наверно он раньше был кораблём, - думаю я о сундуке. - А корабли ведь всегда спасают людей.
Мы, с нянькой Таней в нашем дворе больше не гуляем, а уходим в Ботанический сад. Это потому, что люди, которые гуляют во дворе со своими детьми, не разрешают им играть со мной.
Раньше, когда мы жили с папой, мамой и Аней, они хотели с нами дружить, а теперь не хотят. Теперь они нам недруги.
Мы с нянькой Таней уходим в самый конец сада. Там в конце аллеи мы садимся на скамейку, и она достает из сумки книгу.
Мама с нянькой Таней долго думали, какая книга мне будет интересна.
Сначала они решили, что лучше всего подойдут сказки, и нянька Таня читали мне сказки дядюшки Римуса. Ну, там про братца кролика и братца лиса. А ещё там с ними была братец черепаха и тётушка Медоус с дочками.
Я не знаю, кто такая тётушка Медоуз и спросил об этом у няньки Тани. Она один раз попробовала мне объяснить, но я опять не понял. А ещё раз она объяснять мне не захотела потому, что у неё все время ужасное настроение.
Когда эта книжка, про братца кролика, закончилась, мама сказала, что надо попробовать почитать, Жюля Верна.
Аня сказала, что ещё рано, а мама сказала, что надо попробовать.
Мы сидим в Ботаническом саду, и нянька Таня читает мне про ураган и воздушный шар, про Сайруса Смита и Гедеона Спилетта.
А ещё вместе с ними был мальчик Роберт и моряк Пенкроф. Они все прилетели на таинственный остров на воздушном шаре.
Однажды среди ночи меня разбудили.
Я сидел на диване сонный, со слипающимися глазами и ничего понять не мог.
В комнате  ярко горел свет. 
Кругом на полу были разбросаны всякие вещи, одежда, бумаги, книги, фотографии. За столом сидел какой-то человек в военной форме и что-то писал, а другой военный рылся в нянькином сундуке. Было очень тихо. Мама и Аня стояли около буфета. Нянька Таня тихо плакала сидя на стуле в углу.
- Всё, - сказал военный, вставая из-за стола. – Можете прощаться.
Мама подошла ко мне, подняла на руки и поцеловала два раза в щеки. Сначала в одну, потом в другую, а ещё в макушку.
Я хотел обнять её, но она отстранила меня от себя и, странно передвигая ноги, пошла к Ане. Она, словно падая, обняла ее. Так, обнявшись, они постояли недолго.
- Поторапливайтесь, граждане! Ваше время вышло! – Раздраженно сказал тот военный, который сидел за столом.
Мама как будто отодвинула Аню от себя, выпрямилась, высоко подняла голову, махнула рукой няньке Тане:
- Прощай, крёстная!
И первая направилась к двери, не оборачиваясь и не смотря в нашу сторону. За ней суетливо кинулся тот военный, что рылся в сундуке.
Я хотел что-то крикнуть ей, но внутри у меня что-то сдавило, как будто меня всего скомкало. Честное слово я не плакал. Просто слёзы сами текли из глаз.
 - Ложись, - сказала мне нянька Таня. Вытерла мне лицо тёплой ладонью и пошла к своему сундуку.
Я лёг и сразу уснул.
А может быть я и не просыпался, а всё это мне приснилось?
 На следующий день я проснулся поздно. Было совсем светло.
За столом, положив голову на руки, спала Аня. Няньки Тани нигде не было.
Её не было и на следующий день, и на следующий...
Сундук перестал играть свою весёлую мелодию.
Мы с Аней остались вдвоем.


             ДОМ НА ГРОХОЛЬСКОМ

Так получилось, что в этот вечер я ещё не успел заснуть и поэтому услышал весь разговор тети Тоси и Ани.
Тетя Тося — наша соседка и мама Эдика. А еще вместе с нами в квартире живет её муж с грозным именем Фердинанд и ещё один человек, которого мы никогда не видим. Он работает только ночью, а днём спит. 
Фамилия у тети Тоси такая, которую я не могу сразу выговорить. Иногда получается, а чаще всего нет. Пископпель её фамилия. Вот, сейчас получилось.
В этот вечер меня отправили спать рано, а Аня, уйдя на кухню, дверь в нашу комнату плотно не прикрыла. Спать мне совершенно не хотелось, так, что я весь разговор их прекрасно слышал.
Тетя Тося сказала Ане, что всё хорошо понимает, но жизнь диктует нам такие печальные решения. Раз другого выхода нет — надо идти на этот шаг.
 - Ничего страшного в этом нет, - Убеждала тетя Тося Аню. - У меня есть очень хорошая знакомая. Я ей сейчас позвоню, и она Аркадия возьмёт к себе. Тем более, что это совсем рядом.
- Можете не сомневаться, Анна Андреевна, это очень хороший детский дом. Я работала там, пока не родился Эдик. За этих людей я полностью ручаюсь и Аркадию там понравиться.
Аня ей что-то тихо ответила и тетя Тося стала звонить по телефону, который висел в коридоре, и разговаривать с какой-то Анастасией Константиновной. Она рассказывала ей, что я очень хороший мальчик.
- Дело в том, - Сказала тётя Тося. – У моей лучшей подруги Анны Андреевны, ну просто, безвыходное положение.
А ещё она сказала, что насчёт документов, то пусть Анастасия Константиновна не сомневается. Анна Андреевна работает в очень серьёзном и уважаемом учреждении, и документы будут в полном порядке.
На следующий день Аня ушла на работу, а я остался один в нашей комнате, куда мы переехали из большой квартиры, где жили тогда,  когда ещё вместе с нами  были мои  папа,  мама и нянька Таня
Ко мне пришёл соседский мальчик Эдик, и мы с ним целый день играли моими игрушками и в его тоже, а  тётя Тося кормила нас супом.
Поздно вечером пришла с работы Аня, и мы с ней поели кашу, потом она долго собирала в мешок мои вещи, а когда всё собрала, посадила меня на стул напротив себя.
- Аркадий, - Сказала Аня. - Ты у меня уже совсем взрослый.
- Да, - Сказал я. - Ты мне, пожалуйста, ничего больше не говори. Ладно? Я все сам знаю. Ты завтра отведёшь меня в детский дом. Ты не беспокойся. Я не буду плакать.
- А почему ты должен плакать? - Удивляется Аня и тяжело вздыхает. - Просто теперь  каждое воскресение я буду приезжать за тобой. И тогда ночевать   ты будешь дома. Пожалуйста, очень тебя прошу, не беспокойся.
 Она помолчала и вдруг неожиданно спросила меня:
 - А как тебя зовут?
 Я с удивлением посмотрел на неё и сказал, что зовут меня Аркадий.
- А как твоя фамилия? - Продолжала пытать меня Аня.
 Про свою фамилию мне никто никогда ничего не говорил. Поэтому я  просто пожал плечами.
 - Хорошо, - Почему-то обрадовалась Аня. - Запомни. Твоя фамилия Иванов. Запомнил? Теперь запомни, что твою маму зовут Анна Андреевна Иванова. Ты понял?
 Я кивнул головой и всхлипнул. Первый раз за все эти, поганые дни. Почему-то мне было очень жаль себя и Аню.
 Мы сидели с ней, обняв друг друга, и долго молчали.
  Утром она разбудила меня рано. Мы наскоро попили чай с хлебом потом немного, молча, посидели. 
Я уже знаю, что надо всегда немного молча посидеть перед дорогой.
- Всё, - Решительно сказала Аня, поднимаясь со стула. - В дорогу! И пусть нам сопутствует удача.
  Мы перешли через широкую Колхозную площадь, и пошли по той улице, по которой мы с нянькой Таней ходили гулять  в ботанический сад, и она читала мне там разные книги
  - Как твоя фамилия, мальчик? - Спросила Аня,  неожиданно остановившись и строго посмотрев на меня.
  -  Меня зовут Аркадий Иванов, а мою маму — Анна Андреевна Иванова, - Отбарабанил я сердито и потянул её за руку.
 - Ну, пойдём же!
Аня кивнула головой и подмигнула мне.
 Мы прошли переулок до самого его конца, и подошли к высокому деревянному забору, покрашенному в грязно-голубой цвет.
 Аня постучала в калитку.
 Калитка со скрипом открылась.
- Здравствуйте, - Сказала нам низенькая толстая женщина с метелкой в руках и белом фартуке. - Со счастливым прибытием вас, граждане! Милости просим!
- Спасибо, - Ответила ей Аня. - Нам к товарищу Локтионовой.
 - Проходите. - Сказала толстая женщина. - Вы не смотрите, что я вас с метлой встречаю. Дворник я.  Считайте, что метла это для вас  - к счастью.
Она неожиданно очень противно захихикала.
- Анастасия Константиновна мне ещё с утра наказывала, что вы придёте.
 Во дворе стоял двухэтажный деревянный дом, покрашенный в такой же грязноватый голубой цвет. Мы с Аней поднялись по скрипучим ступеням на крыльцо и уже хотели войти, но в это момент двери перед нами распахнулись, и из дома высыпала, с громким криком, ватага мальчиков и девочек.
- Спокойно, ребятишечки мои! Тише, пожалуйста! - Хлопая в ладоши, приговаривала, выбежавшая за ними, молодая женщина.
 Увидев нас, она остановилась и придержала дверь рукой. Сначала она улыбнулась Ане, а потом, наклонившись ко мне, спросила:
- Это ты Аркадий Иванов
- Ага, - шёпотом ответил я ей.
- Завтракал?
- Ага.
Женщина весело рассмеялась.
- А ещё раз позавтракать хочешь? Ага?
Она обняла меня.
- Меня зовут Юлия Васильевна. Я буду твоей воспитательницей. Давай возьмём твои вещи и отпустим маму. Ей ведь на работу надо. Правда?
Я хоте сказать «Ага», но у меня почему-то не получилось. Что-то случилось с моим горлом.
 Аня наклонилась ко мне и поцеловала.
- Ты будешь ждать меня?
 Я, молча, кивнул головой.
  Юлия Васильевна пропустила меня в прихожую, а сама побежала догонять ребят.
  Тут ко мне подошла другая женщина. Сказала, что зовут её Зинаида Константиновна и она тоже будет меня воспитывать. Взяв за руку, она повела меня на второй этаж в большую комнату.
 На одной половине этой комнаты стояли столики с маленькими стульчиками, а на другой  - лежали, стояли, громоздились друг на друга очень большие разноцветные кубики.
Таких больших кубиков я никогда не видел. Из них можно было построить настоящий дом.
Я вопросительно посмотрел на Зинаиду Константиновну.
 - Тебе понравились кубики? - Спросила она меня. - Я пойду, принесу тебе завтрак, а ты пока поиграй, но не балуйся, - строго добавила она.
 Зинаида Константиновна вышла из комнаты, а я приступил к строительству
 На завтрак она мне принесла полную тарелку пшённой каши. В середине тарелки желтым зайчиком плавало масло. А ещё мне дали кружку горячего сладкого чая и два больших куска белого хлеба.
С завтраком я покончил быстро.
- Молодец, - похвалила меня Зинаида Константиновна.
 - Теперь со спокойной душой можешь строить всё, что тебе захочется.
 Я вернулся к кубикам и успел построить дом, а рядом с ним автомобиль. После чего осталось ещё много кубиков, и я начал думать о том, что бы ещё соорудить.
 Тут раздался дружный топот ног и в комнату прибежали те ребята и девчонки, что встретились нам на крыльце.
Я сидел, в сделанной мною из кубиков, машине, а они столпились вокруг и стали меня разглядывать.
 - Новенький, да? - Спросил меня самый большой мальчик.
 Я кивнул головой.
 - У тебя, что, имени нету?
 Я сидел в машине и очень боялся, что ребята, живущие в этом детском доме, будут мне такими же недругами, как дети в нашем дворе с того дня, как не вернулся с работы мой папа.
 Но тут, на моё счастье, в комнату вошла Юлия Васильевна.
 - Познакомитесь, ребята, - Сказала она. - Это новенький. Его зовут Аркадий, фамилия его Иванов. Прошу любить его и жаловать. А теперь все посмотрите в окно.
За окном летели крупные снежные хлопья.
 - Ура! - Закричали все ребята. - Пошли во двор в снежки играть!
 - Нет, - Строго сказала Юлия Васильевна. - Сейчас все пойдут мыть руки, а потом обедать. А после обеда...
 Она замолчала, сделала таинственное лицо, закрыла глаза и стала покачиваться с пятки на носок, с носка на пятку и мы все с нетерпением стали ждать, что же такое будет после обеда.
 -  А после обеда, - Продолжала Юлия Васильевна. - Мы будем все играть в Челюскинцев.
 Что тут началось! Все мальчики стали прыгать и кричать, что это наверно самая прекрасная игра, а девочки собрались в кружок и стали о чем-то шептаться.
 Самый большой мальчик подошёл ко мне, сунув руки в карманы штанов и выставив, вперед, ногу спросил:
 - А ты, новенький, знаешь, кто такие Челюскинцы?
 Мне очень хотелось ему сказать, что над нашей старой квартирой, в которой раньше жил я, а еще папа, мама, Аня и нянька Таня, на четвертом этаже живёт летчик Юмашев. Мы с папой и мамой часто ходили к Юмашевым в гости и там познакомились с Громовым, Водопьяновым, Ляпидевским и другими летчиками, которые вывозили на своих самолетах Челюскинцев с Ледовитого океана, после того как их пароход  утонул.
 Но ничего такого я говорить ему не стал, а, молча, пожал плечами.
 - Ха! - Сказал самый большой мальчик. - Ты вовсе не Аркадий. Ты знаешь кто? Молчун ты! Вот ты кто.
- Молчун! Молчун! - Закричали все ребята. А одна большая девочка подошла ко мне, встала рядом и сказала, чтобы все замолчали.
- Раз он новенький, то вы думаете, что его можно обижать? - Сказала она громко и топнула ногой
- Смирнов! - Она повернулась в сторону большого мальчика. - Ты забыл, какой ты был, когда тебя привезли сюда? Ты самый тихий был и все сопел! Знаешь, - она повернулась ко мне. - Ты ничего не бойся. Меня зовут Ира. Я буду с тобой дружить. И вон Шурик, - Она указала на самог
- Ты не беспокойся. – Она дотронулась до моей руки. - Меня зовут Ира, а вот его Шурик. Она показала мне на маленького мальчика.
- Он тоже будет с тобой дружить. Правда, Шурик?
 - Правда, - Сказал Шурик. - А ещё вон Марик. Марик тоже будет с нами дружить.
 Марик шмыгнул носом, но ничего сказать не успел потому, что Юлия Васильевна ужасно удивилась, что мы до сих пор не вымыли руки, а занимаемся неизвестно чем.
Мы все схватили полотенца, которые висели на полочках, и побежали мыть руки.
 После обеда  все пошли на первый этаж и там каждому выдали ватный спальный мешок. Мальчикам — синий, а девочкам зелёный.
 - Давай я помогу тебе нести твой мешок, - шёпотом сказал я Ире.
 - Ты что! - Засмеялась она. – Знаешь, какая я сильная? Я самая сильная в группе. Меня даже Смирнов боится.
 Я выхватил у неё мешок и побежал по лестнице наверх, за ребятами. Ира побежала за мной и смеялась. И я смеялся. Смеялся и думал, что друзья — это здорово.
 Мы поднялись к себе на второй этаж и, пройдя через нашу комнату в другую дверь, которую я раньше не заметил, оказались на большой террасе с очень широкими окнами. Терраса была заставлена кроватями. Окна её были открыты, и на ней было холодно. Прямо как на улице.
Постелив спальные мешки на кровати и, раздевшись, мы залезли в них. Юлия Васильевна проверила, как мы застегнулись, и сказала, что вот в таких спальниках ночевали Челюскинцы.
- Закрывайте все глаза и представьте, что вы находитесь на льдине.
За окнами террасы летели хлопья первого снега.  Пришла зима.
Я закрыл глаза и стал думать, что теперь у меня появились друзья, что детский дом это не так страшно. Особенно если знаешь, что скоро будет воскресение и ко мне придёт Аня.
Про Челюскинцев мне думать не хотелось, и я стал думать о Таинственном острове.
Эту книжку читала мне нянька Таня в Ботаническом саду, где мы с ней стали гулять после того, как не вернулся с работы отец. Мы её прочитали целых два раза — так она мне понравилась.
Дома каждый вечер, прежде чем заснуть, я думал об этом острове. Однажды я решил, что мой отец находится сейчас там.
Повозившись немного, я устроился в спальном мешке так, чтобы было удобно, закрыл глаза и стал думать про Таинственный остров.
Тут подумал, что Сайрус Смит вовсе не Сайрус Смит, а это мой отец. А зовёт он себя так, чтобы никто не догадался.
 Они все, и Гедеон Спиллет и Пенкроф, решили строить не корабль, а воздушный шар.
Конечно, воздушный шар! Как я сразу до этого не додумался! Шар совершенно необходим, что бы лететь на нём за мной, мамой и Аней
Папа и все колонисты прилетят и заберут  нас к себе на этот прекрасный остров.
Тут я стал думать, из чего можно построить этот воздушный шар. Придумать ничего не успел, потому, что  уснул.


                ВОТ ПРИШЕЛ ИОСИФ


 - Юлия Васильевна, а сегодня что! - Спрашиваю я воспитательницу каждое утро.
 - Понедельник.
 - А завтра?
- Запоминай, - Воспитательница садится на стульчик рядом с моей кроватью. - Завтра будет вторник, а потом среда, за средой четверг, за ним пятница.
 А что бывает за пятницей, дружок? Правильно! Вот уж за пятницей опять придут суббота и воскресение.
 Шурик мне сказал, что Юлия Васильевна самая добрая воспитательница и все зовут её просто Юличка, а Зинаида Константиновна тоже добрая, но не очень, по этому, ребята её зовут просто Зинаида.
Я жду воскресения, но наступает среда и Юлия Васильевна говорит, что ко мне пришли.
- Вот здорово! - Подумал я и побежал вниз на первый этаж.
Я, конечно, думал, что увижу Аню, но в коридоре на стуле сидел совсем незнакомый взрослый дядя в очках.
- Здорово! - Сказал дядя, вставая и протягивая мне руку. - Я Иосиф. А ты Аркадий?
- Ага, - Согласился я. - А ты кто?
Иосиф запустил руку в свои кудрявые черные волосы и стал их лохматить.
 - Проблема! - Смущенно сказал он. - Как же мне тебе объяснить, кто я такой?
 Понимаешь, пока к тебе шёл я все думал, как мы с тобой встретимся, но ничего путного не придумал.  Короче, - Он махнул рукой, оглянулся и сказал тихо, что пришёл от Анны Андреевны.  - Мне Анна Андреевна сказала, что ты теперь будешь жить тут. Я подумал, что с непривычки, тебе будет трудновато первое время. Вот и решил навестить тебя.
 - А ты кто? - Опять спросил я.
 Иосиф оглянулся ещё раз. Чуть-чуть покашлял в кулак и уже, совсем шёпотом сказал, что он учился в одной школе с моей мамой и  что они очень дружили.
 - Только Анна Андреевна сказала, что об этом совсем не  обязательно всем говорить, - Добавил он.
- Ну, скажем, я твой двоюродный брат или, если хочешь, дядя. Пойдет?
 - Пойдет, - Согласился я. - Давай ты будешь дядей.
 - О! - Обрадовался Иосиф. - Я всю жизнь мечтал, что буду кому-то дядей. Всё никак не получалось, а ты тут подвернулся. Очень, я тебе скажу, кстати. Должен тебе признаться, что очень я люблю племянников.
 Тут он начал рыться в карманах, сначала в одном, потом в другом и, наконец, из третьего достал плитку шоколада.
- Это тебе. Детям совершенно необходимо есть шоколад. От шоколада они становятся сильными, и смелыми.
Тебя никто не обижает тут? - Неожиданно спросил он.
- Не-а! - Небрежно успокоил я его. - У меня тут теперь есть друзья.
 - Друзья это здорово! - Согласился со мной Иосиф. - Ну, раз мы познакомились, я пойду, пожалуй. Ты проводи меня до ворот.
 Мы дошли до калитки, и он протянул мне руку как взрослому.
  - Будь здоров, Аркадий! Я скоро ещё приду и мы с тобой поедем ко мне на работу, а потом, как нибудь, ко мне домой. Поедешь?
 - Ага!
 Иосиф ушёл, а я побрел к себе в группу. Тут, у самого крыльца, меня за руку схватила дворничиха.
 - Это кто же к тебе приезжал? - Строго спросила она меня.
Я хотел вырваться и убежать от неё, но она стала крепко держать меня за воротник. Пришлось сказать ей, что приезжал дядя.
- Это что за дядя, - Заинтересовалась дворничиха. - Он мамин брат или папин?
 На мое счастье, на крыльцо вышла директор нашего детского дома Анастасия Константиновна.
- Махфуза, - сказала она и укоризненно покачала головой. - Отпусти ребенка.
- А ты, - Она  строго посмотрела на меня, - Взрослый мальчик, а выходишь на улицу раздетый. На дворе не лето, а зима. Заболеешь, и нам придётся отправить тебя в больницу.
; В больницу я не хотел и сразу убежал в группу.
; В следующее воскресение Аня опять пришла за мной, и я ночевал дома.
; Утром мы ней проснулись и пошли в детский дом. Она была какая-то странная. Прежде чем уйти на свою работу, Аня долго обнимала и целовала меня. Я даже спросил её, придет ли она в следующее воскресение.
- Я очень постараюсь, - сказала мне Аня каким-то чужим голосом. - У меня скоро важная встреча с одним очень серьёзным человеком. В этой жизни всё может случиться. Но, если что, Иосиф тебе всё расскажет.
  Мне очень хотелось уцепиться за неё и никуда не пускать, но  она ещё раз поцеловала меня и ушла.
  Она поцеловала  так, как целовала меня мама тогда, когда ночью уходила совсем с теми военными. Сначала в одну щёку, потом в другую и в макушку.
  Я вернулся в группу и сел в углу. Ко мне подошла Ира и сказала, что у меня всё лицо перевернутое.
  Ну что я мог ей ответить? Я сам ничего не понимал. Просто чувствовал, что висит что-то над нами очень плохое и очень хочется плакать.
 - Это бывает, - Сказала она очень серьезно. - Но ты не думай про плохое. Про плохое думать нельзя. Если очень, очень не думать, тогда оно не случается. Понял?
А в среду опять пришел Иосиф, и мы поехали к нему домой.
Мы ехали очень долго. Сначала на одном трамвае, потом на другом и, наконец, приехали.
Иосиф жил в большом сером доме с высокими тяжелыми дверями. Мы вошли с ним в парадное и тут, первый раз в жизни, я увидел за железной решётчатой дверью, маленький, маленький домик.
- Это лифт, - объяснил мне Иосиф. - Сейчас мы на нём будем кататься. Но сначала я покажу тебе один замечательный фокус. Смотри!
Он открыл дверь, и на потолке домика загорелась лампочка.
Иосиф закрыл дверь и лампочка погасла.
Я согласился с ним, что это действительно здорово.
- Теперь нажимай вот эту кнопку, - разрешил он мне, когда мы с ним вошли в лифт.
Я нажал. Что-то щелкнуло, загудело,  и мы поехали вверх.
У  квартиры, где жил Иосиф,  была не одна дверь, а целых две. Сначала он ключом открыл одну дверь, потом, другим ключом хотел открыть вторую, но она открылась сама и за этой дверью мы увидели женщину.
Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня. Стояла она так, что мы никак не могли пройти мимо неё. Мне, почему-то, стало  как-то не по себе.
- Мама! - Строго сказал Иосиф. - Пожалуйста! Очень тебя прошу.
Он не сказал, о чем он её просит, но женщина тяжело вздохнула, повернулась и ушла куда-то по длинному тёмному коридору.
Тут одна дверь в коридоре открылась и из неё высунулась другая женщина.
- Какой ужас! - сказала эта женщина. - Уже взрослый мальчик, а играет с таким огнём!
- Тетя Соня, - Иосиф, стал помогать мне, снимать пальто. - Я вас умоляю!
Тетя Соня со стуком закрыла свою дверь, но тут же высунулась снова.
- Послушайте, люди! - Вдруг закричала она. - Он меня умоляет! Он такой глупый, что ничего не понимает! Он думает, что сейчас старое время и ему всё сойдет с рук!
Она ещё что-то говорила про каких-то людей, которые теперь неизвестно где.
 Иосиф обнял меня за плечи, открыл ещё одну дверь и мы с ним вошли в комнату.
Комната была большая с высоким потолком. В центре комнаты стоял круглый стол, а над ним висела очень большая люстра.
У люстры был один большой абажур, который висел на цепочках внизу и, выше его, четыре маленьких абажурчика.
Иосиф взял и поднял большой абажур высоко-высоко к потолку, а потом опустил его низко, низко.
- Садись, - Иосиф отодвинул один стул от стола, посадил меня на него и сам сел рядом. - Правда, здорово? - Спросил он меня, и я понял, что он спрашивает про люстру.
- Ага, - сказал я ему. - У тебя всё очень здорово. И лифт и лампа.
Тут вошла его мама и  поставила перед нами тарелки с жареной картошкой. Потом она принесла две чашки чая и еще печенье.
Такого печенья я никогда не видел. Это были скрученные узкие полоски посыпанные сахаром и они, когда их ешь, очень хрустели
- А ты? - Спросил её Иосиф.
Она покачала головой, села напротив нас и стала смотреть, как мы едим и иногда вытирать глаза платком.
- Перестань, - попросил её Иосиф. - Всегда надо быть человеком.
- Да, - согласилась его мать. – Даже тогда, когда подписываешь себе смертный приговор?
- Ну вот, - расстроился Иосиф. - Вам обязательно надо сделать так, что бы всем было плохо!
Мы сидели и, молча, пили чай, а он мне всё время подсовывал печенье и говорил, что оно называется «хворост».
Потом Иосиф спросил меня, не устал ли я. Я кивнул головой.
Его мама поднялась со стула и стала стелить мне постель на большом диване с полочкой. На полочке стояли белые слоники. Первый слоник был большой, а за ним стояли слоники всё меньше и меньше. Наверно это были его дети.
- Ложись, -  сказала мне мама Иосифа.  -  Ты наверно устал, да?
Я разделся, повернулся лицом к спинке дивана, и она накрыла меня одеялом.
Где-то играла тихая музыка, слышались чьи-то голоса.
Я закрыл глаза и стал думать о том, что лучше бы я не ездил с Иосифом к нему домой, раз его мама не хочет меня видеть, а остался бы в детском доме.
- Он спит? - Тихо спросила мама Иосифа.
- Умаялся. - Иосиф вздохнул.
- Я всё понимаю, - опять шепотом сказала его мама. - Но скажи мне, о чём ты думаешь? Ты же взрослый человек и тебе давно пора думать о своей семье, а не жить прошлым. Оно, это прошлое, давно кончилось для вас. Окончательно и бесповоротно. Ещё тогда, когда она уехала, с  Большой Почтовой. 
Скажи мне, какое право имеет её мать звонить тебе и втягивать тебя в эту историю?
Они долго молчали. Потом мама Иосифа сказала, что не хочет меня видеть больше в своём доме, и что Иосиф не сможет заменить мне отца и мать.
- Это очень глупо совать свою голову в петлю. И ради чего? Ты будешь жить и ночами слушать, когда к нам постучат в дверь.
- Я её люблю, а он её сын, - Твердо сказал Иосиф. - Жизнь продолжается и всё еще может быть!
- Ничего больше быть уже не может! - Сказала его мама. - Жизнь поставила на этом большой крест.


                ВОПРОСЫ  ЛЮБВИ И ДРУЖБЫ

 
 Вот если-бы со мной были мои папа и мама  -  жизнь была бы, совсем, прекрасной.
Аня пришла за мной не в воскресение, а в субботу вечером. Мы пришли домой, и она сразу повела меня в ванную. Я долго плескался в воде и даже попробовал плавать. Но оказалось, что я уже вырос и ванна, что бы плавать в ней, была мне мала. Обидно!
  Потом Аня вынула меня из ванны и завернула в большой, пушистый халат и от него пахло папой. Как это было здорово!
- Ты как папа, - вздохнула Аня.
- А ты говорила с тем серьёзным дядей?
- Забудем об этом,  -  Попросила меня Аня.  –  Совсем!  Навсегда!
- Привет! - Встретила меня Ира, когда в понедельник утром Аня привела меня в детский дом. - Нагулялся?
Она сидела одна на ступеньках лестницы, которая вела на чердак, обхватив колени руками.
- Ага! - Кивнул я головой и сел рядом. - Здоровское место.
- Это мое место, - решительно сказала Ира.
Она помолчала, а потом добавила, что мне сюда тоже иногда можно приходить.
  - А почему ты всё время молчишь? - Она спросила меня так небрежно, глядя в сторону, как будто это её и не очень интересовало. Ну, спросила и спросила. Просто так. Ради разговора.
 Я пожал плечами.
  - А я знаю почему, - Ира вдруг заговорила тихо, почти шёпотом. - Ты боишься сказать то, что говорить нельзя. Да?
 Я опять пожал плечами.
  - Ну и, пожалуйста! - Обиделась она, поднялась со ступеньки и собралась уже идти в группу.
  - Слушай! - Вдруг спросил я её. - А может быть так, что одну женщину  любят разные мужчины? Разве так бывает?
 Она повернулась и с интересом посмотрела на меня.
 - Конечно, - И усмехнулась совсем как взрослая. - Красивых женщин любят много мужчин. А ты кого-нибудь любишь?
  Я вздохнул и пожал плечами. Конечно, я сначала хотел ей сказать, что люблю Аню и маму, но промолчал.
 - Ну да! - Она посмотрела на меня с превосходством. - Ты ведь ещё маленький.
  Она долго на меня смотрела, словно хотела что-то сказать и не решалась.  Потом,  вздохнув,  все-таки  сказала  тихо шёпотом  на  ухо
  - А хочешь, я тебе открою одну свою тайну? Только поклянись под салютом всех вождей, что будешь молчать как могила.
  Я сказал, что клянусь и буду как могила. А Ира сказала, что верит мне, потому, что я молчун и что у меня тоже есть тайна.
- Нет у меня никаких тайн, - Обиделся я.
- Ну да! - Ира насмешливо посмотрела на меня. - Мафхуза говорит, что ты вовсе не Иванов потому, что совсем не похож.
 - А знаешь, как меня зовут? - Зашептала она мне на ухо.
 Я сказал, что ее зовут Ира.
  - А вот и нет! - Грустно сказала она. - Меня по правде зовут Искра.
 - Почему Искра? - Удивился я
 - Потому, что это красивое имя. Так меня назвали  мама и папа, когда я родилась.
 - А почему сейчас ты Ира?
 - Потому, - сказала она и вздохнула. - Только это другая тайна.
 Почему-то мне стало очень тоскливо, и мы пошли в группу.
  В среду мы гуляли во дворе, и ребята бегали друг за другом, а девочки о чём-то шептались. Вдруг я услышал громкий разговор около ворот.
Я увидел, как дворничиха Махфуза перегородила калитку своей метлой и не пускала к нам на территорию Иосифа
- А вы кто такой? - Кричала Махфуза. - Я сейчас позову милиционера, если вы будете хулиганить! Отпустите калитку!
 - Да господь с вами! - Тихо говорил ей Иосиф. - У меня тут племянник живет. Вы меня уже видели. Я же уже приходил.
- Предъявите паспорт! Ходят тут всякие! - Продолжала кричать Махфуза.
- Иосиф! - Закричал я и побежал к воротам. А за мной побежали все ребята нашей группы.
Махфуза, стала  нас ругать и махать своей метлой, но тут пришла Юлия Васильевна.
- Вы   совсем  обалдели,  товарищ  Махфуза!  - Сказала Юличка.
 - Она обалдела! Обалдела! - С восторгом закричали все ребята.
 Юличка смутилась, покраснела и прикрыла свой рот ладошкой в варежке.
Дворничиха Махфуза ещё раз махнула своей метлой и ушла к себе в сторожку.
По дороге она обещала нам, что мы ещё пожалеем. Мы ещё обязательно придем к ней кланяться. Она нам ещё покажет, кто тут самый главный  начальник.
Иосиф ужасно стал переживать из-за случившегося скандала. Юличка пожалела его и разрешила ему взять меня до ужина. И мы пошли с ним на его работу.
Оказалось, что Иосиф работает совсем близко от нашего детского дома. Надо только перейти на другую сторону Колхозной площади. Перед входом в здание, к которому мы подошли, на стене висела красивая вывеска.
- Ты умеешь читать? - Спросил меня Иосиф.
Я кивнул головой и стал ему рассказывать, что каждый день после завтрака воспитательница Зинаида Константиновна занимается с нами и учит нас читать и писать, а ещё мы пишем палочки.
- Это называется: «Первый класс», - объяснил я ему и, на всякий случай добавил, что пока у меня получается не очень хорошо.
- Тогда давай  я тебя тоже буду учить. - Обрадовался Иосиф. - Вот эта буква М. Первая буква в слове мама. Запомнил? А вот этот бублик — О.
А если прочесть всё, написанное тут, то узнаешь, что это здание Московского полиграфического института.
Мы вошли внутрь здания. Прошли по коридору и увидели, стоящие в большом зале, какие-то чудные машины.
Машины пыхтели, стучали и шипели. Что-то каталось внутри их назад и вперед, вертелись большие и маленькие колеса с зубчиками.
Высоко на подножках машин стояли мужчины одетые в синие халаты, и клали на наклонный стол большие листы бумаги.  Машина хватала эти листы своими железными пальцами, утаскивала её куда-то внутрь, что-то там с ними делала и, наконец, отпускала совсем с другой стороны.
Деревянными вилами она переворачивала эти листы бумаги и аккуратно укладывала их  в стопочку друг на друга.
- Ты видишь, - Объясняет мне Иосиф. - Был чистый лист бумаги, а машина превратила его в газету.
- Машина сама пишет газету? - Удивляюсь я.
- Нет, - засмеялся Иосиф. - Газету пишу я, а машина только печатает.
Тут к нам подошел очень высокий седой человек с длинным носом.
- Познакомьтесь, Елизар Вениаминович - сказал ему Иосиф. - Это сын Любы Аркадий.
- Очень приятно, - Раскланялся со мной Елизар Вениаминович. - Мы очень даже знакомы.  Разве ты меня не помнишь? Я Готман. Я приходил к вам в гости.
Мне не хотелось его обижать, и я сказал, что помню. А потом, уж не знаю почему, я спросил, любит ли он мою маму.
- Очень! - Сказал Елизар Вениаминович и, достав носовой платок, долго сморкался в него.
Кончив сморкаться, он сказал Иосифу, что необходимо срочно угостить дорогого гостя. И они повели меня в другую  комнату, на дверях  которой было написано «Буфет». Так сказал Иосиф.
Там мы втроём сели за стол и стали пить ситро и есть пирожные с кремом. Ситро ударяло мне пузырьками в нос. Это было очень интересно, весело и вкусно.
В детский дом мы с Иосифом вернулись поздно. Махфуза, молча, открыла калитку и пропустила меня одного.
Я хотел было уже подняться к себе в группу, но услышал голоса. Говорили директор нашего детского дома Анастасия Константиновна и воспитательница Юлия Васильевна.
- Юличка, поймите меня правильно, - Говорила Анастасия Константиновна. - Мне не разрешат её уволить. Есть такие вещи, которые нам не подвластны.
- Как это так? Да почему не разрешат? - Кипятилась Юличка. - Мы же детское учреждение! Но таких людей как Мафхуза,  нельзя  допускать к детям. То она Иру Проколенко третировала. Теперь за Иванова принялась.
Вы вспомните, сколько сил нам пришлось потратить, что бы Проколенко у нас не забирали в другой детский дом после того, как она нагрубила Махфузе.
- Всё я помню, - вздохнула  Анастасия Константиновна. - А уволить не смогу.
- Да почему!
- Да потому!
Я знаю, что подслушивать нехорошо и затопал по лестнице вверх.
- Молчун пришёл! - Закричал  Смирнов. - А я твой ужин съел!
- Ещё нам на ужин давали конфету, - Сказала мне Ира. – Я, твою конфетку, тебе оставила. Держи. - И она протянула мне на ладошке маленькую квадратную подушечку, обсыпанную сахарным песком.
 - Нет, - сказал я. - Я пил ситро и ел пирожное. Съешь, пожалуйста, мою конфету. Ладно?
 - Ладно, - Согласилась Искра. - Ситро это здорово. Я очень люблю ситро. Раньше я, знаешь, сколько его пила! Повезло тебе.
- Тебе тоже повезёт, - Успокоил я её и решил, что попрошу Аню или Иосифа принести мне ситро, что бы угостить Иру.
Аня приехала не в субботу, не в воскресение, а на следующий день. И не одна. С ней приехали какие-то тёти и дяди.
 Юлия Васильевна сказала, что это комиссия.
Комиссия ходила по всему детскому дому и спрашивала детей, нравится ли им тут.
Мы все кричали, что очень нравится.
Аня ко мне не подходила. Только подмигнула мне  тихонечко издали.
Когда комиссия уехала, а Анастасия Константиновна  стала ходить по детскому дому, сложив ладони на груди домиком  и тихо говорить, что дай Бог, пусть всё сладится.
И Юлия Васильевна тоже говорила, что очень хорошо будет, если всё сладится и что Анна Андреевна им послана Богом.
 Я, конечно, ничего не понял, но подумал, что Аня старается сделать, что-то очень хорошее для всех нас.
 Через несколько дней вечером в субботу Аня пришла за мной, а Анастасия Константиновна остановила её.
Она, взяв Аню за руку, стала говорить, как весь коллектив благодарен ей за то, что детский дом будет теперь подчиняться Наркомату в котором работает Анна Андреевна и их не загонят в тартарары, как собирались.
 - Я вчера получила все документы. Теперь мы официально значимся интернатом при Наркомате угольной промышленности для детей, родители которых работают в Заполярье. Это такое счастье! Такое счастье!
Анастасия Константиновна обняла Аню и поцеловала в щёку.
 - Ну, что вы, - смутилась Аня. - Какие пустяки!
Но очевидно это были не совсем пустяки потому, что Юличка и Зинаида сказали мне, что моя мама замечательный человек и она решила их судьбу, что теперь у нас будет, совершенно прекрасный, детский дом и не придётся ехать в Тартарары.
Хорошо бы узнать, что такое эти Тартарары? Наверно это не самое хорошее место на свете. Может там детям дают другие имена?


  МЫ ЕДЕМ К МАМЕ.

Однажды Аня пришла ко мне вместе с Иосифом, и мы пошли не домой, а совсем в другую сторону. Оказалось, что мы идем на  вокзал.
Иосиф нес большой тяжеленный жёлтый чемодан весь затянутый ремнями.
Я все спрашивал Аню, куда мы едем, но она говорила, что я должен потерпеть.
- Потерпи немного. Вот сядемте в вагон,  и я тебе всё расскажу. Потерпи, пожалуйста.
Я уже один раз был на вокзале, когда мы с папой и мамой провожали Аню на курорт. Тогда мы с папой пошли смотреть на паровоз, а мама нас очень ругала за то, что мы прилипли к этому паровозу и не простились с Аней как полагается.
Иосиф помог затащить чемодан в вагон и всё сокрушался, как Аня справится с ним в Сегеже.
 - Ага, - Подумал я. - Мы едем в  Сегежу.
 Однажды я уже слышал это слово. Его сказала Ане одна странная женщина, одетая во всё чёрное.
 Как обычно, в воскресение, Аня забрала меня из детского дома. Мы гуляли по Москве и встретились с этой женщиной в сквере. 
Странная женщина, одетая в чёрное платье, а, на голове у неё была черная косынка, посидела немного вместе с нами на скамейке. Они с Аней поговорили о погоде, а потом о какой-то Сегеже. Что, слова Богу, теперь появилась такая возможность и можно это устроить.
Очень мне было интересно, что это такое теперь можно устроить, но спрашивать не стал.
Тут Аня стала говорить тише и спросила эту тетю, куда деваются дети, у которых нет обоих родителей.
Женщина в чёрном, ничего ей не ответила, а Аня сказала, что может очень хорошо устраивать таких детей, что теперь такая возможность у неё появилась.
- Вы, Анна Андреевна, совершенно отчаянный товарищ, - сказала эта женщина, встала и  поспешила на трамвай.   
Мне очень хотелось спросить у Ани, кто такая эта странная тетя и почему она вся в чёрном.
А потом раздумал потому, что я знаю, что существуют такие вопросы, которые задавать не стоит.
После того, как не вернулся с работы отец и, однажды ночью, ушла из дома мама, я всё больше молчу.
 Ой, как застучало моё сердце, когда я услышал про Сегежу.
 Значит, мы едем к маме!
 Иосиф простился, вышел на перрон и помахал нам в окно рукой.
 А вместо него в наше купе вошёл высокий военный в длинной, почти до каблуков сапог, шинели и шапке с красной звездой, которая называется Будёновка.  Он положил на верхнюю полку свой мешок и сел рядом со мной.
 - Здорово, хлопчик! - Сказал военный, хлопнув легонько меня по плечу. Потом повернулся к Ане. - Здорово, тётка! Куда собрались в зиму? Сейчас на печке лежать надо, а не ездить. Особенно с дитём.
- Она совсем не тётка, - обиделся я на военного. - Она Аня.
- Во, как! - Засмеялся военный. - А я думал тётка. Ты уж прости меня. Куда путь-то держите?
- До Сегежи, - тихо сказала Аня.
 Я сердито посмотрел на неё. Зачем она секреты выдает?
- Во, как! - Обрадовался военный и хлопнул ладонями по своим коленям - Значит попутчики мы! Ну и юмор! Нарочно не придумаешь! Давайте поручкаемся. Василий я. Демобилизованный солдат теперь.
Потом в купе вошел еще один человек в черной шинели и в фуражке с якорем. Он положил свои вещи на другую верхнюю полку и стал приставать ко мне, мол, что это я всё молчу и сижу надутый как мышь на крупу.
Тут Аня посмотрела на него пристально, и он сразу отстал от меня и залез на свою полку.
Ехали мы долго-долго. И днём ехали и ночью. А потом опять целый день.
Чем дальше отъезжали мы от дома, тем сильнее скрипел и раскачивался вагон.    Аня все беспокоилась что бы я не свалился со своей полки на пол.
Когда за окном вагона снова стало совсем темно солдат Василий слез со своей полки вниз.
- Вставайте! - Сказал он нам. - Пошли на выход. Прибываем.
Он помог Ане вытащить из вагона чемодан. Потом спустил меня на снег. Поезд тронулся, и кругом стало совсем темно.
Только, на каком-то сарае, болтался на ветру тусклый фонарь, и больше ничего кругом не было видно. Сыпал снег и шумел ветер.
Солдат Василий посмотрел на нас и сказал, что мы тут одни, как пить дать, обязательно окачуримся.
- Это вам не фунт изюма! Вон метет как. Куда вы денетесь? Ну, Анна, рисковая ты тётка! Ты хоть соображаешь, что тебе тут деваться некуда?
 Он закинул свой мешок за спину. Крякнул, подняв наш  чемодан одной рукой, а второй загробастал меня в охапку и взвалил на плечо.
 - Давай, тётка Анна, топай за мной и не отставай! Выше ногу, шире шаг!
 Шли мы долго по узенькой тропинке, протоптанной по улице, мимо тёмных кособоких домов за высокими заборами. Из-за заборов на нас лаяли собаки. Я изо всех сил  держался за шею солдата Василия.
 - Вот юмор сейчас будет, - сказал солдат Василий. - Пришёл со службы солдат  с бабой и дитём. Нарочно не придумаешь!
Мы подошли к воротам одного из домов. Василий опустил меня на снег и, скинув варежку, изо всех сил свистнул, сунув два пальца в рот.
Распахнулись ворота и к нам выбежали разные тёти и дяди. Они стали обнимать и целовать солдата Василия, а потом все уставились на нас и стали спрашивать  кто мы такие и что нам нужно.
А Василий стоял сбоку и, пританцовывая на морозе, смеялся, всё приговаривал: «Вот юмор! Ну и юмор!»
Когда все во всём разобрались, нас потащили в дом, стали раздевать и сажать за стол.  Женщины мне начали тереть щёки, а лохматый седой старик поднёс маленький стаканчик и велел выпить.
Аня охнула и сказала, что для самогона я ещё маленький. 
А я взял стаканчик и храбро выпил.
Потом  долго не смог вздохнуть и выдохнуть.  Так и сидел с открытым ртом и глаза у меня были большие-большие. 
Вокруг все стали смеяться и говорить, что я теперь настоящий мужик. После этого мне в рот сунули какой-то дрожалки и кусок хлеба. Завернули в большущую шубу и положили спать на печку.
Утром меня разбудили. После того как мы с Аней попили чаю, солдат Василий одел меня в настоящую меховую шубу, только маленькую и сказал, что этот тулупчик как раз по мне, а ещё дал  валенки и мне и Ане. 
Мы вышли во двор и сели в сани  запряжённые лошадью. Солдат Василий поставил к нашим ногам чемодан, дернул за вожжи, крикнул: «Но-о, хорошая!» и мы поехали сначала вдоль по улице, а когда  улица кончилась - по полю занесенному снегом, через маленький лесок и опять по полю, пока вдали показался такой высокий забор. Словно настоящая крепость.
Мы остановились у таких же, как забор высоких деревянных ворот.  Там, где высокий забор заканчивался - на углу, стояла башенка, а в ней был виден военный с винтовкой одетый в тулуп.
Военный в тулупе ходил туда-сюда в своей башенке и всё поглядывал на нас.
В воротах была сделана маленькая калиточка. Туда  пошла Аня, велев мне ждать её.  Солдат Василий дотащил ей до калитки чемодан и вернулся ко мне.
Мы ждали, ждали с Василием, но тут из калиточки вышел военный и велел нам убираться вон.
 - Не гавкай! - Сказал ему солдат Василий и сплюнул сквозь зубы. - А то сразу получишь по сопатке. А ещё я скажу твоему Ваньке-взводному, так ты у нас из нарядов вылезать не будешь до гробовой доски. Усёк, гусёк?
 «Гусёк», очевидно, усёк потому, что пробурчал себе что-то под нос и ушёл обратно в калиточку.
 В это время выглянула Аня и махнула нам рукой.
 - Иди с богом, - Сказал мне солдат Василий. - Я вас ждать тут буду.
Рядом с Аней стояла женщина в военной форме.
- Пройдёмте, - велела она нам.
Мы поднялись на второй этаж по деревянной, скрипящей под ногами, лестнице.
Военная женщина достала ключ и открыла нам дверь в комнату, где стояли стол и две табуретки, а на окне была решётка.
- Проходите! - Указала она нам рукой на открытую дверь, и, подождав, пока мы войдём в комнату, вышла и заперла за нами дверь. 
Я подошел к окну и увидел широкий двор. Вокруг него стоял очень высокий забор с башенками.
Башенок  было  много  и там видны были часовые с винтовками.
Во дворе, один за другим, стояли длинные одноэтажные деревянные  дома  с  очень   узкими,   окнами   под  самыми  крышами.
Снег во дворе был тщательно убран и сложен в большие кучи. Кучи были квадратными, круглыми или треугольные. Бока их аккуратно приглажены. Они были похожи на громадные куличики.
Я оглянулся. Аня сидела на табуретке, облокотившись на краешек стола.
- Тут живёт мама?
Аня ничего мне не ответила, а стала снимать с меня тулупчик и шапку.
- Какой ты лохматый у меня!
В этот момент щелкнул в двери замок, и вошла женщина в синем халате, такой же синей косынке натянутой на лоб и грубых чёрных ботинках. Она прислонилась спиной на захлопнувшуюся за ней  дверь и стояла так с закрытыми глазами.
 - Доча! - Тихо позвала её Аня.
 Тут я понял, что это моя мама.
 - Доча! - Снова сказала Аня, подошла и, обняв её, осторожно повела по комнате, усадила на табуретку и села напротив, держа её за руки.
 Мама открыла глаза и посмотрела сначала на Аню, а потом на меня. Виновато улыбнулась нам.
  Аня взяла меня за руку и подтолкнула к маме. Мама меня поцеловала в щеку, прижала к себе и стала  отвечать каким-то тусклым голосом про то, что спрашивала у неё Аня.
Я не прислушивался к тому, о чём они говорили. У меня затекли ноги и руки, но я боялся пошевелиться.
От мамы пахло чем-то чужим, незнакомым. Она отвечала Ане,  и всё время смотрела куда-то мимо нас.
Почему-то мне стало казаться, что мама совсем ушла от нас куда-то.  Совсем ушла.  И  теперь  она   не  наша.   Холодная  и  чужая.
Мне было страшно и печально. А Аня все время посматривала на меня и старалась меня расшевелить.
Щелкнул замок в двери. Вошла военная женщина. Поставила к ногам Ани,  наш  ставший совсем легким, чемодан.
 - Пора, граждане!
 Мама встала. Не выпуская меня из рук, поцеловала Аню и пошла со мной к выходу. Подойдя к двери, она прочертила черту носком ботинка и сказала мне, что дальше нам вдвоём идти нельзя.
Она оглянулась на Аню. Они стояли и молча смотрели друг на друга.
- Мы к тебе обязательно будем ездить, - сказала Аня.
- Да, - спокойно ответила мама. -  Я знаю.
Военная женщина дотронулась до маминого плеча, они вышли, и дверь за ними захлопнулась.
Аня взяла пустой чемодан, мы постояли немного, пока нам откроют дверь и пошли на улицу.
Солдат Василий перебрал в руках вожжи.
- Тётка Анна, выше нос! Не журись, паря! Хочешь править лошадью?
Я кивнул головой.
- Давай! Учись. В жизни всё сгодится.
- Но-о! - сказал я вежливо лошади и чуть-чуть дёрнул вожжи.
Лошадь посмотрела на меня, согласно кивнула головой, и мы тронулись в обратный путь.



  НАШЕГО ПОЛКУ ПРИБЫЛО.


 Юличка открыла дверь в группу. Я на минуту замешкался, и ей пришлось чуть-чуть подтолкнуть меня в спину.
- Не удивляйся, - сказала мне воспитательница. - Пока тебя не было к нам пришло очень много новеньких ребят и девочек. Нашего полку прибыло. Давайте познакомимся! Вот это, Деля Генина, а эта девочка -  Мила Каштанова.
Девочки посмотрели на меня с любопытством.
- Новых мальчиков зовут Лелик и Гарик. А ещё к нам пришли братья Барановы и Витя Шер.  Я надеюсь, что вы, дети,  подружитесь.
Мальчики смотреть на меня не стали.
 - Это у нас Молчун, - закричал Толик Смирнов и показал на меня пальцем. - Молчун всё время или молчит, или пропадает неизвестно где.
 Всё бы было бы  ничего, но я нигде не видел Иру.
 Спрашивать у Смирнова я не хотел, а Марик шмыгнул носом и сказал, что ничего не знает, что у него насморк и его наверно могут отправить в изолятор, а он туда совсем не хочет.
 Тут Шурик подошёл ко мне сзади, дёрнул  за рубашку и тихо сказал, что новые девчонки обидели Иру, и она куда-то убежала.
-  Знаешь, - сказал мне Шурик. - Эти новенькие такие задавалы! У них теперь между девчонками война. - Он подумал и ещё прибавил, что вообще  девчонок не любит.
- У них всегда всякие секреты. Все хотят быть главными, а сами бояться Иру. Новенькие девчонки научили этого дурачка Баранова дразниться и обзываться. Пока их не было, у нас было лучше.
 Я пошёл искать Иру.
 Конечно, она сидела на своей лестнице, которая вела на чердак и, подперев голову кулачком, горько плакала.
 - Можешь меня не успокаивать, - сразу сказала Ира. — Я всё равно отсюда убегу всем на зло. - Она достала платок и стала вытирать слёзы. - Ты опять был у своего дяди и пил с ним ситро?
 - Нет, - вздохнул я. - Ты, пожалуйста, меня не спрашивай, где я был. Это такая же тайна как у тебя про твоё имя. Где я был никому говорить нельзя.
 - Подумаешь! Очень надо! -  Ира горестно вздохнула. - У всех свои тайны. Живем все кругом в тайнах. Кто такую тайную жизнь придумал?
А теперь эти новые злые девчонки на мою голову. - Она всхлипнула. - Придумали мне прозвище и сказали об этом Баранову старшему, а этот дурачок стал кричать на всю группу, что я «Бульдожка». Разве я похожа на бульдожку? Скажи правду! Похожа?
 - Ладно тебе! Ну, какая же ты бульдожка? Ты красивая! - Вдруг выпалил я.
- Правда? - Спросила Ира и перестала всхлипывать. – Ты не врёшь?
- Конечно, правда! - Поклялся я ей. - Послушай, я кое-что придумал. Пойдём в группу. Они все у нас сейчас узнают!
 Ира сначала сказала, что ни за что не пойдёт, но я легонько шлёпнул ее ладонью по плечу и она послушно пошла вслед за мной.
 Мы вошли в группу и Толик Смирнов, увидев меня, стал кричать, что вот опять пришёл Молчун. - Он всё время то уходит, то приходит.
Ха! Этот Смирнов думает, что он один умеет кричать.
 - Эй, Баранов! - Крикнул я ещё громче, чем  Смирнов. - Если ты ещё хоть раз будешь гавкать на Иру, то получишь по сопатке. Усёк, гусёк?
Все ребята стояли, молча, и смотрели то на меня, то на Баранова. Баранов открыл рот, и ничего не говорил.
- Я тебе, Баранов, тоже дам по сопатке, - сказал маленький Шурик и вышел вперёд, встав впереди нас с Ирой.
 - А я скажу всё своей маме, - добавил Марик, вытер нос рукавом рубашки и тоже шагнул вперёд.
Баранов закрыл рот. 
Я только сейчас сообразил, что фамилия Марика — Локтионов, а фамилия директора нашего детского дома тоже Локтионова.
Так мы и стояли напротив друг друга и молчали, но тут пришла Юличка и поинтересовалась: «Что у нас тут происходит, дети?»
 - Это ужасно если вы, дети, будете ссориться.
 Вы поймите, пожалуйста, что теперь тут ваш дом и все вы братья и сестры. Так сложилась ваша судьба. Любите и берегите друг друга всю свою жизнь. Вы теперь самые близкие друг другу люди. Ближе у вас никого нет и, возможно никогда не будет.
Так сказала наша воспитательница Юличка и ещё спросила, понимаем ли мы её.
Все сказали, что понимают и стали заниматься каждый своим делом.
Это просто замечательно, что в доме есть такая тёмная лестница.
Мы сидели с Ирой на нашем месте, и я спросил её, что такое судьба.
Ира сказала, что судьба это такая штука, когда хочешь, чтобы было хорошо, а получается совсем наоборот. И люди ничего поделать с этим не могут. Даже взрослые. Такая вредная штука эта судьба.
Мы сидели и молчали. Внизу зажгли свет. Анастасия Константиновна сказала кому-то, что пора домой. Стукнула входная дверь.
 - Знаешь, только ты не обижайся, - Сказал я Ире. - Дай честное слово, что не обидишься.
 - Ладно, говори, - согласилась она
- Вот послушай! Если быстро-быстро говорить: «Ира-Искра-Ира-Искра-Ира-Искра» знаешь, что получится?  Ириска, получится, вот что!
; Я подождал, пока она засмеётся, и успокоился.

  ВОЙНА.

 К нам во двор пришли рабочие и стали рыть ямы. Они вырыли их длинными,  глубокими  и сделали ступеньки вниз, чтобы ребята могли спускаться по ним. 
А ещё в ямах они сколотили скамейки из досок, что бы можно было на них сидеть.
- А зачем? - Спросили мы у рабочих.
- Это щели, - Объяснили нам они. – Это такие укрытия. Это для того, что бы, если что случиться вы могли бы сразу прятаться.
- А зачем и от кого нам  прятаться? - Заинтересовались мы. - Это такая игра?
- Нет! Это совсем не игра. - Усмехнулись рабочие. - Игры закончились! Вот прилетят вражеские самолёты, да начнут бомбить, тогда узнаете зачем. Война. - Они собрали свои лопаты и ушли.
 В этот же вечер завыли сирены.
Воспитатели сказали нам, что, так как мы старшие, то должны бежать в малышовую группу, и каждый должен взять за руку малыша и потом уже бежать с ним в щели.
Мы отвели малышей в щели, усадили их на скамейки и сказали нашим девочкам, что бы они их успокаивали, а сами стали смотреть, как по небу заметались лучи прожекторов. 
Потом в небе загудели самолеты и воспитательницы заставили нас тоже спуститься вниз.
В щели было совершенно не интересно, холодно и страшно. Малыши стали плакать. 
Тут Юличка, Ира и другие наши девочки взяли и запели песню.

Ой, полным-полна моя коробочка.
Есть в ней ситец и парча...

И мы все вместе подхватили и стали петь про то, чтобы душа-зазнобушка пожалела молодца.
А в небе гудели самолеты, гонялись за ними лучи-кинжалы прожекторов и, как в барабан, стучали пушки.
- Аркадий! - Сказала мне на следующий день Юличка. - Иди, дружочек вниз. К тебе пришли.
Мне навстречу по лестнице поднимался человек в военной форме.
Ой, как застучало у меня сердце! Мне показалось, что это ко мне пришёл отец.
Но это был не отец. Это был Иосиф. Он поправил указательным пальцем очки на носу, одёрнул шинель, провёл пальцами под ремнем.
 - Здравствуй, племянник! Здравствуй и прощай! - Сказал мне Иосиф. - Вот так у нас с тобой всё сложилось, скоротечно! Очень я тебе был рад! Жаль, что так быстро всё кончилось. Да?
 - Да, -  согласился  я  с  ним.  И  ты больше ко мне не придёшь?
Он поднял меня на руки и поцеловал. Потом аккуратно поставил на пол.
- Проводи меня до ворот.
 - Ты теперь военный? – Я  старался идти с ним в ногу.
- Да. Война, брат.
Мы, молча, постояли около калитки.
- Прощай, брат! Не поминай лихом, - сказал Иосиф и протянул мне руку. Мы попрощались как взрослые мужчины, и он приложил свою руку к козырьку фуражки  - это  он мне отдал честь!
- Я больше в эту яму не полезу, - сказала мне Ира. - Очень глупо сидеть в яме и петь песни.
 - Ну, да, - согласился я. - А что будем делать?
 - Ты как хочешь, а я пойду на свое место. Там темно и не так страшно.
 Ира пошла вперёд, а я поплелся за ней.
 Мы поднялись по ступенькам лестницы ведущей наверх.
- Смотри, - сказала мне Ира и показала на маленькую дверцу. На дверце всегда висел большой замок, а сейчас его не было. - Там чердак и дверь не заперта. - Зашептала мне Ира. - Давай туда пойдём.
- Пойдём, - сказал я ей тоже шепотом. По правде сказать, идти туда мне совсем не хотелось.
 Дверь на чердак открылась со скрипом.
- Здрасьте! - Сказала нам Махфуза.
Я перепугался и стал ждать, когда она начнёт на нас кричать. Ира толкнула меня локтём, и мы уже собрались было бежать от неё.
Но тут Махфуза кричать почему-то не стала, а наоборот очень ласково сказала, что это очень хорошо, что мы пришли так во время.
- Вот вам рукавицы и клещи, - сказала она торопливо.  - Если вдруг зажигалка попадет сюда, надо её сразу схватить и бросить вот в ту бочку с водой. Вы дети большие, так что дежурьте тут, а я пойду дежурить во дворе.
 И она заспешила вниз.
- Струсила, - возмутилась Ира. - Это только она с нами такая смелая махать метлой. Ненавижу! Она такая же злая, как те там.
- Какие те и где там? - Спросил я её.
 Ира не стала мне объяснять, кто такие «те» и где они находятся потому, что в этот момент опять завыли сирены,  лучи прожекторов упёрлись  в  небо,  поднялись  черные  туши  аэростатов.
 Мы выбрались на крышу и сели на краешек слухового окна.
 - Я  видела, что  твой  дядя  ушёл на войну, –  сказала мне Ира.
 - Ушёл. Он теперь военный и командир - согласился я и, только сейчас до меня дошло,  что я могу больше  никогда не увидеть  Иосифа.
- Война, это очень страшно, - Ира положила рядом с собой длинные клещи, а рукавицы дала мне. - Жить вообще страшно. - Она устроилась поудобнее на краешке окна.
- Я слышала, как ты свою маму называешь Аней?  А почему?
Я решил, что лучше я промолчу.
- А у тебя есть  папа? - Шёпотом спросила Ира.
- Есть. Только он сейчас на острове.
- Как на  острове? На каком, на острове? - Удивилась она.
Тут я начал ей рассказывать про Таинственный остров, про Гранитный дворец и про людей, которые там живут и называют себя колонистами. А ещё я рассказал, что они собираются построить воздушный шар.
Ира слушала меня не перебивая. Потом стала смотреть мне прямо в глаза и так смотрела долго-долго и молчала.
Она так долго смотрела на меня и молчала, что мне стало не по себе. 
Наконец она отвернулась, вздохнула и сказала, что может быть я и прав. Может быть, действительно есть на свете такой остров, что там живут и её папа и мама. А может не на этом острове, а совсем на другом.
В небе гудели самолеты, словно простуженные, кашляли зенитки, где-то, совсем не очень далеко от нас, занялось зарево. Были видны языки пламени. К небу поднимался столб чёрного дыма. Горел дом. Взвыли сирены пожарных машин.
 - Только ты про остров никому не говори, - попросил я Иру.
- Молчун, ты читал про Маугли?
У Иры всегда так. Говорим об одном, а она вдруг задает совершенно посторонние вопросы.
 - Ну, - подтвердил я. - Мне давным-давно читали эту книжку. Это когда я был маленький и сам еще читать не умел. Там про мальчика и волков. А ещё про Шер-хана.
 - Тогда скажи, что надо говорить, когда встречаешь кого-то на своём пути?
 Я пожал плечами и предположил, что надо сказать: «здравствуйте». А что ещё можно сказать людям, которых встретил?
 - Эх, ты! Надо говорить: «Мы одной крови. Ты и я!» Вспомнил?
 К чему бы это она сказала? Не пойму. Это всегда так. Она что-нибудь скажет, а ты потом думай к чему бы  это.
 Раздался отбой воздушной тревоги. Мы потихонечку вернулись в группу.
 

  ЭВАКУАЦИЯ

 К нам в группу пришла директор детского дома Анастасия Константиновна и сказала, обращаясь к воспитателям:
- Товарищи, эвакуация. Давайте,  готовьтесь.
Я не знал, что такое эвакуация. Может быть, это такая новая бомбёжка?
Про бомбёжку я знал всё.
Во-первых, это красиво. Лучи прожекторов бегают по темному небу, словно громадные сабли, гудят вражеские самолеты, где-то далеко гремят взрывы бомб и где-нибудь обязательно что-нибудь горит.
Во вторых можно забраться на крышу вместе с Ирой и спокойно говорить про всякие вещи.
Конечно, если какая-нибудь бомба упадет тебе на голову, то не поздоровится. Но, к счастью,  наш детский дом, не бомбили. Что толку нас бомбить? Мы еще маленькие.
Однажды ранним утром, уже поздней осенью, подъехали к нашему дому грузовики. Нам сказали, что бы мы взяли с собой наши мешки с одеждой, построились в пары и что бы мальчики помогали девочкам забираться в кузов машины. 
А из малышовых групп воспитатели детей носили на руках. Шоферы вышли из своих машин и стали им помогать поднимать нас в кузов и усаживать на доски, которые были положены от борта к борту.
Наконец погрузка закончилась. Шофёры сели на свои места, машины загудели, и стали одна за другой медленно выезжать через открытые ворота на улицу.
Около ворот стояла Махфуза с метёлкой в руках и смотрела нам в след, а мы отвернулись и неё и не стали махать ей руками.
Мы ехали очень долго и, наконец, машины привезли нас на какую-то маленькую станцию и все взрослые стали грузить детей в вагоны.
Кто-то из воспитателей сказала, что вагоны «телячие», а ей ответили, что, слава богу, хоть такие.
Платформы на этой станции не было и что бы с земли поднять нас в вагон директор нашего детского дома Анастасия Константиновна и вторая воспитательница Зинаида  сначала, с большим трудом, подняли в вагон  Юличку, а потом уже стали передавать ей нас.
Юличка подсаживала нас на нары, которые были сделаны в два этажа по обе стороны вагона. Мальчиков направо, а девочек налево.
Первым Зинаида,  подала в вагон  меня и, поэтому, мне досталось место на втором этаже нар у маленького окошка.
На доски, из которых  были сделаны нары,  были положены матрацы, сверху матрацев наши спальные мешки, потом подушки и одеяла.
Вагоны очень быстро наполнялись детьми. Было очень тихо. Только вдоль состава бегал какой-то незнакомый мужчина в очках и с портфелем. Пальто у него было распахнуто. Он останавливался  у  каждого вагона, старался застегнуть пальто и говорил:
- Женщины, быстрее! Женщины, быстрее! Сейчас приедет паровоз.
- Всё! - Сказала ему Зинаида. - Теперь грузите меня.
Мужчина засуетился, аккуратно поставил свой портфель на землю, поправил очки, сказал «Пардон» и, подняв Зинаиду на руки,  посадил её на край в дверном проёме вагона.
- Спасибо, - Сказала Зинаида и, повернув голову к Юличке, добавила: - Видишь, и у войны есть свои прелести. Когда-бы я в мирное время дождалась, чтобы меня носили на руках.
- Нет! — Решительно сказал мужчина, поднимая с земли свой портфель. - Нет у войны прелестей! Это, вы, прошу прощения, глубоко ошибаетесь, дама.
- Извините, - Покраснела Зинаида. - Вы правы, уважаемый товарищ.
В этот момент я увидел Аню.
Она бежала вдоль вагонов и махала какой-то бутылкой.
- Аркаша! - Кричала Аня. - Где ты, Аркаша?
Тут что-то лязгнуло, вагоны дернулись.
- Анна Андреевна! - Закричала Зинаида, -  Мы здесь, Анна Андреевна!
Какие-то женщины с детьми на руках стали обгонять Аню и передавать своих детей в открытые двери наших вагонов, а  воспитательницы им кричали, что так делать нельзя, что у них нет пропусков и документов, но женщины всё равно подсаживали к нам своих детей.
Аня подбежала к нашему вагону. Я спрыгнул с нар и Юличка, обняв меня, подвела к открытой двери.
- Аркашенька! - Сказала Аня. - Ты не беспокойся. Мы обязательно будем вместе!
Вагон опять дёрнулся и поехал. Сначала медленно, а потом всё быстрее и быстрее. Аня сунула мне в руки настоящую военную флягу и плитку шоколада.
Тут её оттеснила какая-то чужая женщина и подсадила к нам в вагон маленького мальчика, а потом другая помогла взобраться двум девочкам постарше. А ещё одна женщина никак не могла поднять своего мальчика. Она всё старалась поднять его и плакала. И мальчик тоже плакал.
- Одумайтесь, женщины! - Кричали им наши воспитательницы. - Вы понимаете, что вы делаете!?
Аня и женщины, что подсадили к нам своих детей, уже не успевали бежать за вагоном. Они остановились, и махали нам в след руками, и видно было, что они плачут. Юличка и Зинаида тоже стали плакать, а вместе с ними стали плакат наши девочки.
- Аркашенька! – Кричала на бегу Аня. - Ар-ка-шень-ка-а!
Я потерял её из вида. Колеса застучали всё чаще. Юличка и Зинаида с трудом закрыли большущую, как ворота, дверь вагона.
Лёжа на нарах около окошка я открыл флягу, что передала мне Аня. Во фляге было налито молоко. Я попробовал, но оно оказалось скисшим. Пришлось вылить его в окно. Поезд шёл всё быстрее и быстрее.
- Ты бы хоть слово маме на прощание сказал, молчун ты эдакий, - Выговаривает мне сердито Юличука. - Не на один ведь день расстались!  - Когда она теперь тебя увидит?
Мне показалось, что колеса нашего вагона отстукивали: «Ни-ког-да, ни-ког-да».
Что-то защекотало у меня в носу. Я забрался на своё место, лёг и уткнулся лицом в подушку.

МЫ ЕХАЛИ, МЫ ПЕЛИ...

Мы немного проехали и остановились. Юличка  и Зинаида откатили немного дверь вагона и стали кричать: «Что случилось?»
А им ответили, что нас привезли на сортировочную станцию. Теперь наши вагоны будут прицеплять к какому-нибудь составу, который и отвезёт нас туда, куда нам надо.
Мне было интересно, и я осторожно высунулся из окошка.
Вдоль наших вагонов бежал дяденька с длинным молотком в руках и, размахивая этим молотком,  кричал кому-то, что тут люди и дети и что поэтому их с горки  спускать ни при каких обстоятельствах нельзя.
 Я лежал на втором этаже нар и смотрел в открытое маленькое окошко.
 Мимо нас по другим путям под горку катились сами собой разные вагоны, бегали люди с молотками и флажками.
Они все бегали и кричали, что нас отсюда надо быстро оттаскивать, что он сейчас прилетит  и тогда всем мало  не покажется.
А другие люди тоже бегали и кричали, что оттаскивать нечем и надо срочно спускать нас с горки,  а   спускать с горки  с детьми  нельзя.
 Тут подошел один дядя в фуражке и решительно велел закрыть все двери вагонов.
 - Спокойно! - Добавил он громко, глядя в нашу сторону, -  сейчас будем спускать вас с горки. Это не страшно, но  чтобы вы, на всякий случай, крепко держались.
Наши воспитательницы закрыли дверь и велели всем нам лечь на свои места и не прыгать и не вскакивать.
Мне в окошко было видно, как дяденька с длинным молотком достал из-за пояса дудку и начал дудеть в неё. Откуда-то издали ему ответила другая дудка.
Что-то лязгнуло под нами, вагон дёрнулся и тихонечко поехал.
- Сейчас мы покатимся с горки, - сказал я Шурику который лежал со мной рядом. - Хочешь шоколада?
- Здорово, - ответил Шурик и вздохнул. 
- А зачем с горки? - поинтересовался, высунувшийся из-за него, Марик, - А у меня печенье есть.
Я отломил ему от плитки две дольки.
Марику никто не ответил потому, что вагон поехал всё быстрее и быстрее.  Колёса  застучали всё чаще и сильнее. Он начал раскачиваться из стороны в сторону.
Я видел в окошко, что мы всё время переезжаем на соседние пути. Тут что-то громко и противно завизжало. Мы стали ехать медленнее и, наконец, чуть лязгнуло впереди, и вагон остановился.
- Во! - сказал кто-то на улице. - Прямо как в аптеке.
 - Давай, второй вагон, - стал кричать тот, что в фуражке. – Поворачивайтесь живее! Время не ждёт!
На  улице опять  задудела  дудочка.  Где-то  ей ответила другая.
 Сначала было тихо, а потом ещё раз лязгнуло. Теперь уже сзади. Наш вагон слегка дернулся и его немного тряхнуло.
  - Клади башмаки! - Скомандовал кто-то. - Пускайте третий с богом!
 Тут что-то  стукнуло, лязгнуло и наш вагон тряхануло  ещё  раз.
 - Всё! - Весело закричали за окном. - Сигналь диспетчеру, и пусть убираются по добру по здорову. Время не осталось. Сейчас завоет. Народ они аккуратный — летают вовремя.
 Впереди загудел паровоз. Наш вагон сначала немного попятился, на мгновение замер на месте и, набирая скорость, поехал вперёд. Всё быстрее и быстрее весело застучали колеса.
 - Господи! - Сказала Юличка. – Кажется, пронесло.
 Лучше бы она этого не говорила. Во всяком случае, ещё долго-долго Зинаида корила её, что вот мол, она накаркала беду на наши бедные головы. А если бы не говорила, то может быть, ничего и не было бы, пронесло бы, может быть.
Мы ехали всё быстрее и быстрее.  Я смотрел в окошко. Мимо пробегали маленькие домики, а потом поезд прогромыхал через мост над речкой.
Неожиданно вагон стал дёргаться, завизжали тормоза. Мы остановились.
С улицы застучали в нашу дверь.
- Открывайте быстрее! Товарищи воспитатели! Выводите детей в поле. Воздушная тревога!
К нашему вагону подбежала Анастасия Константиновна и стала говорить, чтобы мы, старшие дети, взяли за руки малышей и ни в коем случае не отпускали их от себя.
- Бегите быстрее в поле! - Кричала нам заведующая нашим детским домом, а её голос заглушил гудок нашего паровоза. Ему ответил паровоз соседнего состава и ещё один, что стоял немного подальше.
- Тревога! Тревога! - Истошно гудели паровозы.
Я схватил двух малышей за руки, и мы побежали с ними  в поле, скользя  и  падая  на  замерзшие  комьях  земли,   разбивая  коленки.
В небе загудели самолеты.
- Ложитесь! - Закричали нам взрослые. - Ложитесь все быстро!
Я с малышами сразу лёг на землю. Она было холодная-холодная и из-за комков лежать было неудобно.
Что-то грохнуло совсем близко за моей спиной раз, потом другой.
Кругом неожиданно стало светло словно выглянуло солнце. Я оглянулся  и  увидел,  что  это  загорелись  вагоны  соседнего  состава.
Чёрные самолеты летели очень низко над нами и страшно выли.
Они кружились, и всё время сбрасывали свои бомбы.
В это время наш паровоз вдруг выпустил клубы пара и стал, пыхтя, уезжать и увозить за собой наши вагоны.
Он уезжал всё быстрее и быстрее и, наконец, совсем скрылся вдали.
Мои малыши заревели.
- Вы что?! - Тихо сказал я им. - Разве можно так громко реветь?! Замолчите, пожалуйста, а то они нас услышат. - И я показал рукой на небо.
Неожиданно это подействовал, и отчаянный рёв сменился испуганным всхлипыванием.
- Что вы хлюпаете, - Я старался говорить как можно спокойнее - Вы ведь маленькие и вас сверху не видно.
- Я боюсь, - прошептала девочка, которую я держал правой рукой.
- И я боюсь, - вторила ей та, что была у меня слева.
 Мне очень хотелось сказать им, что мне тоже ужасно страшно, но я решил, что этого говорить им сейчас не стоит. Потом я подумал, что это удивительно, но из-за этой мелюзги, я не реву от ужаса, хотя, если честно признаться, очень хочется.
А кругом всё грохотало и вспыхивало. Моя мелюзга прижималась ко мне дрожа. Я обнял их и, по-моему, они начали  успокаиваться.
Но самое удивительное это то, что они как-будто  успокаивали и меня.
Стало тише. Только на путях гудело пламя горящих вагонов.
Лежать на мерзлой земле было очень холодно и неудобно.
- Вставайте, дети! - Сказал я своим подопечным совершенно взрослым голосом.
Мы встали. Одежда наша намокла и стала грязной. Рядом с нами начали подниматься с земли ребята нашей группы и малыши. Самолёты улетели. На соседних путях горели вагоны и паровоз. Бегали люди размахивали руками и что-то кричали.
Тут подбежала к нам Анастасия Константиновна и стала командовать,  чтобы  воспитатели  считали  детей  и  стоили  их  в пары.
Юличка и Зинаида стали нас считать. С земли поднялись воспитатели других групп и стали тоже строить своих детей по парам.
- Что мы теперь будем делать, ведь наши вагоны уехали? - Спросила Юличка. - Это, во-первых...
- А, во вторых? - Забеспокоилась Анастасия Константиновна.
Юличка тяжело вздохнула и шёпотом сообщила директору нашего детского дома, что Марик потерял штаны. 
- Найти их в поле не представляется возможным, потому, что он не знает, где это случилось, а ему очень холодно. – Объяснила Юличка.
- Что-то подобное я ожидала, - вздохнула Анастасия Константиновна. - Как же без этого?  А что у вас в третьих?
- В-третьих, в моей группе на пять детей больше, чем числится по списку.
- То же самое и в других группах. Точно такая же картина. - Немножко растерянно сказала заведующая, а потом уже стала говорить командирским голосом
- Мы сейчас пойдём до первых домов, чтобы согреть детей, а уж там, будем думать, как добраться до Москвы.
Не исключено, товарищи, что придётся какую-то часть пути пройти пешком. Пока я другого выхода не вижу. Товарищи, будьте готовы к самому худшему!
Одна незнакомая девочка, ну та, которую её мама подсадила в наш  вагон ещё в Москве, стала топать ногами.
- Я не хочу! - Закричала она. - Не хочу, не хочу, не хочу!
 Она стала хлопать себя руками по бокам, словно подбитая птица, которая хочет взлететь и никак не может - Мама! Мамочка! Мамуся! Я хочу к маме! Где моя мама?
- Я тоже не хочу тут! Я тоже хочу к маме! - Закричала ещё одна девочка. За ними стали кричать другие.
Тут поднялся такой рёв! А девочки из нашей старшей группы стали всех успокаивать.  Но малыши и новенькие их не слушали и продолжали реветь.
- Анастасия Константиновна! - Закричали наши воспитатели. - У нас тут такая истерика! Дети не успокаиваются! Принесите нам аптечку.
Я подошел к Ире. Она посмотрела на меня, и я вдруг увидел, какие у неё большие, большие глаза.
- Тебе страшно, Ириска?
- Нет! Ты что! - Она тыльной стороной ладони поправила свои волосы и улыбнулась мне.
- Спасибо тебе за Ириску. Ты очень мило это придумал.  Ужасно, но у меня совсем грязные ладони.
Она достала платок и стала им вытирать руки.
- Знаешь, у нас в жизни было столько неприятностей, что мы к ним уже привыкли. Да? Одной бедой больше, одной меньше...
 Она повернулась к малышам, - Вот этих очень жалко. - И захлопала в ладоши. - Малюсенькие мои!  Все смотрите на меня! Сейчас я вам покажу фокус-покус! Смотрите, я поднимаю руки...
И тут раздался гудок паровоза, и мы увидели, что наш состав вернулся, и к нам подкатываются наши вагоны.
Плач прекратился.
- Ты что, волшебница? - Я опять посмотрел ей в глаза.
- Ага! - Гордо сказала Ира. - А ты как думал?
- Все идем на погрузку! Все идем на погрузку! - Закричала Анастасия Константиновна и стала поднимать на руки девочку, которая топала ногами, пронзительно кричала и старалась упасть на землю.  –  Товарищи воспитатели,  считайте  детей!  Считайте  детей!
- Восемнадцать! - Сказала Юличка, подсаживая меня в вагон. - Давайте девятнадцатого!
Мы едем день, второй, третий... Долго стоим на всяких маленьких полустанках. Нас без конца загоняют в тупики и перецепляют к разным составам.
В вагоне становится все холоднее и холоднее, и мы стараемся целый день не вылезать из спальных мешков.
Когда стоянка продолжается долго, наши воспитатели разжигают на обочине костёр, бегут с вёдрами за водой и кипятят её в больших, ставших совершенно чёрными, чайниках. Тогда мы пьём горячий чай с хлебом и сгущенным молоком.
А ещё на обед нам дают мясо из банок. Банки называются консервами и это очень вкусно.
Каждая банка на трёх человек и я, Шурик и Марик едим по очереди, чтобы всем было поровну.
На второй день путешествия, во время очередной остановки, Анастасия Константиновна привела к нам двух мужчин, и они повесили посередине вагона одеяла, прибив их к потолку. Получился занавес, и вагон разделился на две части. Одна часть для девочек, другая для мальчиков.
- Вот так! - Сказали нам девочки. - Нечего подсматривать!
А никто и не подсматривал. Больно надо! Вечно эти девчонки что-нибудь придумают. Даже смешно становится! Как будто очень интересно за ними подсматривать! Нам делать нечего, только обращать на каких-то девчонок внимание.
Прошло ещё несколько дней, и Юличка нам сказала, что когда мы отправлялись в путь, никто не рассчитывал, что наше путешествие продлится так долго и, поэтому, у нас заканчиваются продукты.  Однажды на завтрак мы съели по последнему куску хлеба со сгущённым молоком, и запили это простой водой.
- Ничего! - Сказали нам наши воспитатели. - Придётся немного потерпеть. На то и война! Но, деточки, вы не беспокойтесь. Анастасия Константиновна обязательно что-нибудь придумает.
А  мы  совсем  и  не беспокоимся, но кушать нам хочется очень.
Марик сказал, что у него в животе революция и все очень долго смеялись.
Но тут наши вагоны приехали в большой город, который называется Новосибирск, и в этот раз нас почему-то не загнали, как обычно, в тупик, а поставили прямо у главного вокзала.
Мне было видно в окошко как Анастасия Константиновна, с портфелем в руках, решительно шагала по перрону.
Юличка сказала, что заведующая пошла к начальнику станции и там всего добьётся и теперь всё будет просто прекрасно.
Зинаида сделала вид, что три раза поплевала через левое плечо и постучала пальцем по деревянным нарам, на которых мы спим.
Наверно это помогает, когда  в жизни  наступает  трудная минута.
Заведующая вернулась не скоро и сказала, что от начальника станции она сумела позвонить по телефону куда надо,  говорить с кем надо и теперь у нас всё будет хорошо.
 После этого мы построились в пары и нас повели, перво-наперво, в баню. Хотя наши девочки считали, что хорошо бы нас сначала покормили бы, а потом уже мыли.
Но в бане было ох, как тепло! Как весело было в этой бане. Особенно когда опрокидываешь на себя тазик с теплой водой. А ещё веселее облить неожиданно соседа.
- Ты что, дурак? - Закричал маленький Шурик длинному Смирнову. - Я тебя тёплой облил, а ты меня холодной!
- Сейчас за «дурака» получишь, - в ответ стал кричать Смирнов и погнался за Шуриком. А тот спрятался за Марика.
- Не трошь его! - Крикнул Марик. - Ты сам виноват, что облил его холодной.
- А ты кто такой? - Смирнов изо всех сил толкнул Марика в грудь.
Марик взмахнул руками и, не удержавшись, сел на раскаленные трубы отопления. Трубы были все в ребрах и на попе у Марика вздулись красные рубцы.
На его крик прибежала Юличка и повела несчастного Марика  к доктору.
Почему это всегда с Мариком что-то случается? Когда-то на лестнице в Москве Ира что-то говорила про какую-то судьбу. Может как раз это и есть судьба человека?
Тут мои размышления о судьбе Марика прервал Шурик, сказав, что Смирнов совсем обнаглел, распоясался  и надо с ним что-то делать.
- Марик скажет маме, кто его толкнул и Смирнову мало не покажется, - предположил я.
Мы ждали, что Смирнова вызовут к заведующей, но его никто никуда не вызывал и всё для Смирнова обошлось.
Марик никому ничего не сказал, не смотря на то, что у него попа стала полосатая как будто он тигр. Про Смирнова он не сказал потому, что он не ябеда.
- Тогда давай мы Смирнову сделаем «тёмную», - предложил Шурик.
- Ага! - Согласился я. - Начистим ему сопатку!
Но «чистить сопатку» Смирнову не пришлось потому, что нас повели в вокзальную столовую, которая называется ресторан.
 Там, первый раз за много дней, мы сели за взрослые столы покрытыми белыми скатертями.
Перед нами лежали очень красивые ложки и вилки.
Тёти,  с белыми коронами на голове, которые называются «Наколки», принесли нам в больших тарелках горячий суп. После супа мы ели макароны с котлетами и, хотите, верьте, хотите - нет, в конце обеда нам дали настоящий компот. Косточки от компота мы не выплевывали, а долго-долго сосали. Ох, как это было вкусно!
Пока мы кушали, красивые женщины стояли в сторонке, сложив руки на груди, и смотрели на нас. Мне показалось, что они почему-то нас жалеют.
Снова перестукиваются по рельсам вагонные колеса. Отодвинут в сторону занавес из одеял. Вагон становится общим.      
Юлия Васильевна дирижирует нашим хором, а мы упоённо выводим:

Мы едем, едем, едем
  В далекие края.
                Хорошие соседи,
Счастливые друзья...

Ах, какое прекрасное чувство овладевает тобой, когда ты  поёшь, и твой голос сливается с голосами ребят! Как светло и спокойно становится на душе! И жизнь становится просто прекрасной!

Когда живется дружно,
Что может лучше быть!
И ссориться не нужно,
А нужно всех любить

Стучат весело колёса. Уносят нас всё дальше и дальше от, пришедшей к нам, большой беды, которая называется война. От воздушных тревог, от гудящих чёрных самолетов, сбрасывающих на  нас свои бомбы. От холодных сырых щелей, куда надо прятаться от них во время тревоги.

Мы ехали, мы пели.
И с песенкой смешной
Все вместе, как сумели
Приехали домой.

Мы едем в наш новый дом, в город, который называется Ленинск-Кузнецкий.
Что  там  нас  ждёт? И вернёмся ли мы когда-нибудь, обратно в свою Москву к любимым людям? Кто это знает?
 И где теперь эти наши любимые люди? Что с ними?
Знает это наверно только судьба, как говорит Ира-Ириска. Никто, кроме этой самой судьбы, не знает, что может случиться завтра с тобой, со мной, со всеми нами.

          ФУТБОЛ

Мы живём в новеньком, ещё пахнущим свежей краской, доме на окраине города, который называется Ленинск-Кузнецкий.  Дом наш такой новенький, что в нём ещё никогда никто не жил. Его только что построили и там должен был быть детский сад для детей шахтёров, но тут, началась  война, и его отдали нам. Теперь это наш дом. 
Если дойти до конца заднего двора и пролезть в дырку в заборе, который огораживает нашу территорию, то увидишь глубокий овраг, по дну которого проложены рельсы.
Это железная дорога, которая соединяет две шахты. Шахту «А» и шахту «Б». За забор заходить нам категорически  нельзя. Но мы всё равно туда бегаем и подкладываем под колеса проходящего поезда гвозди. 
Машинист сердито гудит нам и грозит из окна своей будки кулаком. Поезд уходит, и на рельсах остаются маленькие кинжальчики.
  Ещё у нас есть хозяйственный двор, куда нам тоже ходить запрещено.
 На этом дворе  к нашему большому дому пристроен маленький, покрашенный в желтый цвет, домик с очень высокой черной трубой.
 В домике день и ночь гудят две большие печки греющие воду, которая по трубам течёт в наш большой дом. Называется этот домик котельная.
В котельной, кроме печек, кучи угля, тачки, лопаты стоят две кровати, стол и две табуретки. А ещё узенький шкафчик, на котором написано «Для спецодежды». Тут живёт дядя Ваня и его жена Матрёна.
Дядя Ваня всё время большой лопатой подбрасывает уголь в печки и мешает его очень длинной кочергой. 
И днём подбрасывает и ночью. Огонь в печках не должен погаснуть ни на минуту, а то весь наш большой дом замёрзнет.
Кроме этого дядя Ваня чистит двор от снега, подвозит  уголь к печкам. А ещё все говорят, что у него золотые руки и он делает много всякой работы по детскому дому.
Это он дает нам, когда мы очень просим, большие гвозди, из которых получаются кинжальчики, когда паровоз и вагоны с углем прокатятся по ним.
В то время, когда дядя Ваня занят  другими разными работами, его  жена  Матрёна  подбрасывает  уголь  в  печки  большой  лопатой.
Вообще дядя Ваня не дядя, а настоящий дедушка. Он уже старенький и часто ложится на свою кровать и кашляет. 
Это потому, что он всю свою жизнь проработал глубоко под землёй на шахте в забое.
А еще у дяди Вани есть гармонь. Хоть нам не разрешают ходить на хозяйственный двор, мы всё равно туда бегаем, когда он достает свою гармонь и начинает на ней играть и петь песни.
Песни у него свои, шахтерские.
Самую   главную   песню   мы   выучили   и  теперь  поём  вместе. 

Гудки тревожно загудели,
Народ бежит со всех сторон.
А молодого коногона
Несут с разбитой головой.

Дядя Ваня склоняет голову на бок, прижимается ухом к своей гармони.
Его корявые, коричневые от табака, пальцы удивительно легко бегают по клавишам.

Прощай Маруся, дорогая
И ты сыночек мой родной.
Тебя я больше не увижу
Лежу с разбитой головой.

Очень печальная песня. Почему она нам так нравится?
Мы спросили у дяди Вани, а почему он живёт около печек?
А он ответил, усмехнувшись, что здесь тепло, светло и мухи не кусают.
А его жена Матрёна, вздохнув, пояснила нам, что это война, что муж её, Ваня, по старости на шахте работать уже не может, а тут у нас, какая никакая, а кормёжка и угол. И люди тут почти все хорошие и вас, детей, очень жалко.
 Самая большая достопримечательность в городе — два террикона около шахт.
 Террикон, это такая высоченная, плохо пахнущая, вечно дымящаяся, гора.
На её вершину ведет узенькая железная дорога, по которой, время от времени, поднимается вагонетка.   
 Добравшись до самого верха горы, вагонетка опрокидывается и высыпает свой груз, который называется порода. Потом она с грохотом спускается вниз за следующей порцией этой породы. С каждой новой тележкой терриконы становятся всё больше и больше, выше и выше.
Однажды мы с Мариком и Шуриком, в который раз, убежали из детского дома и решили подняться на террикон. На самую его макушку. Туда, где вагонетка переворачивается.
Ого! Порода, из которой насыпана эта гора, была такая горячая, что мы чуть не обожгли себе ноги.
В это время на самый верх приехала вагонетка, опрокинулась, и вниз посыпались большущие  куски породы.
Оказалось, что мы умеем быстро бегать, а один шахтер, проходящий мимо, сказал, что с мозгами у нас совсем худо.
Правда, он сказал совсем другое слово. Что оно обозначает, мы тогда ещё не знали, но смысл поняли правильно.
От затеи подняться на вершину террикона пришлось  отказаться. Пока.
За оврагом и железной дорогой - лес. И этот лес почему-то называется  Журинским логом. Так говорят знающие люди. Что это такое Журинский лог мы не знаем и ходить туда нам не хочется.  Пока.
Директор нашего детского дома Анастасия Константиновна однажды сказала, что наша привольная жизнь скоро кончится.
- Пришла пора, деточки. Вам пора идти в школу. Вот только надо договориться, чтобы в школе для наших детей организовали отдельный класс потому, что  вас в старшей группе много и все вы одногодки.
Школа - это трёхэтажный дом из красного кирпича, который стоит в самом конце нашей улицы. Вокруг школы широкий двор, огороженный довольно высоким забором.
 Девочки немедленно стали шептаться. Пошептавшись вдоволь, они   заявили  взрослым,  что  им  совершенно  не  в чем идти в школу.
- Это ужасно, - Сказали девочки нашим воспитательницам. - Вы только подумайте! Мы и мальчишки одеты в совершенно одинаковые детсадовские халатики. Синенькие халатики с маленькими красненькими цветочками.
- Мы все совершенно одинаковые! - Жаловались девочки. - Разве в школу можно ходит в халатиках? Это будет такой позор! Нас засмеют.
 - Пусть только попробуют нас засмеять! - Сказал Толик Смирнов. - Мы им начистим сопатку! Тут и думать нечего!
- Ты, Смирнов, ничего не понимаешь! - Стали кричать на него девочки. - Почему эти мальчишки совсем глупые? Вы посмотрите на себя. Какие вы ученики в коротких штанах с бретельками и в халатиках? Ха-ха-ха! - Зло смеялись девочки и показывали на нас пальцами. - Ученики в халатиках! Это просто смешно и умора!
Неожиданно взрослые с ними согласились и Анастасия Константиновна, как всегда, сложив ладони домиком и прижав их к груди, стала ходить по детскому дому, вздыхать и  говорить, что она совершенно не представляет, как решить эту проблему во время военных действий и в такой короткий срок.
 Пока решались вопросы с отдельным классом и новой одеждой для нас, мы сделали себе мяч из старых чулок, которые дали нам наши девочки.
 Через дверь из нашей группы можно пройти на совершенно пустую большущую террасу, словно специально сделанную для того, что бы на ней играть в футбол.
 А ещё, на этой террасе, стояли четыре больших мешка. Мы сразу догадались, и сделали из них футбольные ворота.
 - Я буду капитаном, - Сказал Толик Смирнов. - У меня в команде будут играть Марик, Шурик, и братья Барановы.
 - А он? - Спросил Шурик и показал на меня пальцем.
 - Молчун не умеет играть в футбол, - Сказал Толик Смирнов. - Правда, Молчун?
 Я повернулся и, молча, вышел из группы.
 Очень надо мне играть с ним в футбол! Подумаешь, футболист!
  Однажды, совсем давно мы всей семьёй, были на стадионе, который назывался «Динамо» и смотрели, как взрослые дяди играли в настоящий футбол.
Там было столько народа! Все кричали и свистели. И нянька Таня кричала вместе со всеми: «Судью на мыло!», а потом, когда мы вернулись домой, она в ванной комнате училась свистеть в два пальца.
А папа, мама и Аня потихоньку умирали со смеху и прижимали палец к губам, что бы нянька Таня не услышала.
Ох, как это давно было!
 Конечно, хорошо бы Шурик и Марик сказали бы этому Смирнову, что они тоже не будут играть с ним. Мы бы организовали свою команду и всех бы побеждали. А меня, может быть, выбрали капитаном.
Я стоял около окна в коридоре. Из группы доносились топот ног и крики. Потом стало вдруг очень тихо. Дверь в нашу группу распахнулась, в коридор выбежали девочки и стали кричать и звать наших воспитателей. Они кричали, что Марику разбили нос и у него течёт кровь, что так играть нельзя, что Смирнов жулит! 
 Тут прибежала Зинаида и велела всем немедленно замолчать. Она сказала Марику, что бы он лег на пол, и попросила девочек срочно нести ей, намоченные в холодной воде, платочки.
 Марик, молча, лежал на полу, грустный, грустный с закрытыми глазам, а девочки без конца бегали и носили  ему свои мокрые платочки.
 Зинаида прикладывала платки к носу Марика и говорила, что она, безусловно, этого ждала. Что-то в этом роде должно было, обязательно, случится. Ну, как же без этого!
 Тут ко мне подошли Гарик, Лёлик и Длинный Шер. Они спросили, умею ли я свистеть. Я попробовал, но у меня получилось: «Тр-р-р-р-р!».
 Гарик и Лёлик посмотрели друг на друга, а потом на  Длинного Шера, а тот  сказал, что на буднях сойдёт! И похлопал меня по плечу.
- Будешь судьей? - Спросил он меня. Я пожал плечами.
- Будет! - Хлопнул меня по плечу ещё раз Длинный Шер.
Через два дня я научился свистеть в четыре пальца, а потом даже в два пальца, сложив их кольцом.
После обеда Ира дёрнула меня за рукав.
- Слушай, что я нашла! Пошли, покажу!
 Мы побежали по нашей лестнице на первый этаж, прокрались мимо кухни, открыли какую-то дверь и оказались на тёмной площадке.  Ступени лестницы вели куда-то вниз.
 - Здорово тут, да? - Ира села на ступени. - Я всегда найду себе свое место! - Похвасталась она. - Приходи сюда после ужина. Ладно?
- А давай мы будем приходить сюда каждый день! – Предложил я.    - Только так, чтобы никто не видел , - предупредила меня Ириска.

  МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ!

Зинаида  сказала, что раз мы не умеем хорошо играть, то никакого футбола больше не будет.
Все ребята обступили её  кругом и стали кричать, что они будут играть хорошо, что теперь у них есть настоящий судья.
- Вот, пожалуйста, - они вытолкнули меня вперёд. - Молчун согласился
- Ладно, - смилостивилась воспитательница. - Но это в первый и последний раз. Так и знайте! И чтобы никакого смертоубийства больше не было. Иванов, ты за это отвечаешь!
Все закричали «Ура!» и побежали на террасу.
Я сказал своё «Т-р-р-р!» и игра началась.
- Молчун! - закричал Лёлик. - Чего ты смотришь? Смирнов куётся!
- Пенальти! - Сказал я твердо. - Раз Смирнов куётся — пенальти!
Смирнов встал в «ворота», которые мы сделали из двух мешков, и поплевал себе на ладони.
- Бей! - Сказал Смирнов Лёлику.
- «Т-р-р-р!» - Сказал я.
Лёлик размахнулся и изо всех сил ударил по мячу.
- Г-о-о-л! Ура! - Закричали все ребята и побежали искать мячик.
Для того, что бы его достать пришлось отодвигать мешок.
- Вот это удар! - Похвастался Лёлик, доставая мячик из-за мешка. - У меня правая нога — смертельная и надо на неё привязать чёрную ленту. Интересно, а что в этих мешках?
 Гарик пощупал мешок и сказал что там какие-то камушки.
- В мешках камней не бывает, - Длинный Шер почесал затылок. - Надо бы посмотреть.  Только вот мешки не завязаны, а зашиты нитками.
- Ерунда! - Смирнов достал из кармана складной нож, надрезал мешок чуть-чуть и, запустив в разрез руку, вынул горсть чего-то, действительно очень похожего на черные камушки. Недолго думая, он сунул это что-то себе в рот.
- Ну? -  Мы замерли с надеждой.
- Ништяк! - Оценил Смирнов и сунул в рот второй «камушек». - Урюк! - Сообщил он нам и выплюнул косточку.
Тут все стали запускать руки в мешок, доставать и жевать сладкий урюк. Мешок стал быстро худеть.
- Стойте! - Длинный Шер растолкал всех и сел на мешок верхом. - Если воспитатели увидят, что мы едим этот урюк, что тогда будет? Вы об этом подумали?
Мы об этом конечно не думали.
- Давайте туда подсыпим чего-нибудь, а девчонки мешок зашьют. - Предложил Смирнов.
Длинный Шер слез с мешка, и мы побежали на хозяйственный двор.
Там, около котельной лежала большая куча шлака. Ну, это такой совсем сгоревший уголь.  Проблема чем наполнить свободное место в мешках  была тут же решена.
Девочки достали нитки,  иголку и аккуратно зашили мешок так, что разреза стало почти совсем не видно.
Футбол продолжался, как ни в чем не бывало.
В следующие дни операция с урюком регулярно повторялась. Каждый раз после того как Смирнов делал новый разрез, все доставали из мешка урюк - девочки его зашивали, но сначала мы подсыпали туда шлак.
За первым мешком последовал второй, третий. Куча шлака во дворе становилась всё меньше и меньше.
После завтрака Юличка захлопала в ладоши и сказала, чтобы мы все оставались на своих местах.
-  А ты, Локтионов, - обратилась она к Марику. - Иди быстро к директору.
Тут все притихли и стали переглядываться, а Марик встал, тяжело вздохнул и вышел из группы.
Мила Каштанова сразу побежала вслед за ним, а потом всё нам рассказала.
Подойдя к директорскому кабинету, Марик постоял немного и, вздохнув ещё раз, осторожно открыл дверь.
За столом в кабинете сидела Анастасия Контантиновна и ещё две совершенно чужие тёти. На шеях у этих тётей висели какие-то ленты. А, может быть, это были вовсе не ленты, а такие ремешки.
Заведующая детским домом подняла очки на лоб и, строго взглянув на Марика, сказала, чтобы он немедленно снимал штаны.
После этого Марик сразу понял, зачем у совершенно чужих тетей на шеях висели эти ремешки.
- Я больше не буду! - Заныл Марик. - Честное слово!
- Что ты не будешь делать? – Спокойно полюбопытствовала  Анастасия Константиновна, разглядывая  какой-то журнал.
- Не бу-у-у-ду! - Продолжал тянуть Марик.
- Говори сейчас же! - Заинтересовалась заведующая. - Выкладывай всё начистоту! - Она отодвинула журнал в сторону и подняла очки на лоб.
- Это не я! - Попытался оправдаться Марик. - Это мы все вместе!
- Хватит ныть, - совсем разозлилась Анастасия Константиновна. - Рассказывай! Что вы все вместе больше не будете делать? Поделись, пожалуйста, с нами. Сделай нам такую милость.
- Есть урюк, - выдавил из себя несчастный Марик между рыданиями.
- Какой урюк? - Всполошилась заведующая.
- Из мешков, - ревел Марик во весь голос. - На террасе.
- Ну что ты, мальчик! Успокойся, пожалуйста! Стали наперебой уговаривать Марика совершенно чужие тёти. - Мы и не собираемся тебя шлёпать. Ты нас не правильно понял. Нам нужно просто снять с тебя мерку, что бы сшить тебе новую очень красивую одежду для школы.
 Анастасия Константиновна встала из-за стола и выбежала из кабинета.
- Всё! - Сообщила нам  Мила Каштанова, которая бегала подслушивать, что происходит в кабинете заведующей. - Мы попались!
 Ох, какой был скандал! Как нас ругали и стыдили все взрослые.
- Мы специально берегли этот урюк, что бы на Новый год сварить для всего детского дома компот, - сказала нам Анастасия Константиновна. - А вы всё съели.
Вы испортили всем такой праздник и сюрприз! Позор! Вы украли компот у ваших младших товарищей.
- У ваших младших братьев и сестёр, - горестно добавила Юличка.
Всю нашу старшую группу на следующий день оставили без обеда.



                Б Ж С Р.

 Нам сшили красивую одежду, и, наконец,   мы пошли в школу.
После первого же дня, когда мы шли домой, во дворе школы к Шурику подошли местные ребята. Они стали, показывая на него пальцами, смеяться и говорить, что у него девчачья шапка.
Дело в том, что у Шурика была не просто какая-то там ушанка, или ещё что-нибудь, а знаменитая на весь детский дом меховая шапка с очень длинными ушами. Уши у шапки были,  настолько длинными, что их можно было, когда холодно, закручивать вокруг шеи, как шарф.
Но не это было самое главное. Шурик сказал, а Длинный Шер и Юличка подтвердили, что эта шапка  сделана из меха заморского зверя, который называется Кенгуру и живёт этот зверь в далекой стране Австралии за морями и океанами.
Шурик очень гордился своей шапкой. И все ребята тоже очень гордились, что в нашем детском доме живёт мальчик, у которого есть такая шапка.
Местные ребята сначала смеялись над Шуриком, а потом кто-то из них  взял и толкнул его. 
Шурик взмахнул руками, не удержался и  упал в сугроб.
Тут к местным ребятам подошел Толик Смирнов, а за ним — братья Барановы и Гарик с Лёликом.
Местные ребята оглянулись и увидели, что сзади них стою я с Мариком и Длинным Шером.
Тут  к нам  стали  подходить  и все другие наши ребята и девочки.
- А давайте начистим им сопатки, - предложил Марик.
- Не надо, - сказала Ира. - Они раньше не понимали, что нас много и что мы не разрешаем обижать наших.
- Слышите, вы. - Сказала она местным ребятам. - Никогда и никого из наших ребят и девочек вы больше обижать не будете.  Потому, что мы все братья и сёстры. Вы меня хорошо поняли?
- Нас много и мы можем дать вам по сопатке, - Добавил Марик. – Вы не думайте!
Местные ребята постояли, постояли, ничего говорить не стали, а просто убежали.
С тех пор нас никто не дразнил и не трогал. Все в школе знали, что нас много.
А потом учителя сказали всем про нас, что мы сироты и нас стали жалеть, хотя нам это было очень неприятно.
Каждый день после завтрака мы одевались и шли в школу, а к обеду уроки заканчивались, и мы возвращались к себе домой.
 Однажды к нам в класс привели новую девочку. Как-то так получилось, что села она за отдельную парту и с нашими девчонками и не стала с нами разговаривать.
Классная учительница сказала нам, что новенькую зовут Инна и фамилия её Орлик.
- Мои папа и мама артисты Ленинградского театра, - гордо сообщила нам новенькая.
Дело в том, что в наш город приехал эвакуированный из Ленинграда театр и теперь во Дворце культуры шахты даёт свои спектакли.
Давным-давно, в той жизни,  когда у меня ещё были папа и мама, мы всей семьёй ходили в театр.
В честь этого торжественного случая мне специально сшили костюм с большим белым воротником. Мама сказала, что это «Жабо» и очень красиво.
Папа почесал себе кончик носа, посмотрел на маму, вздохнул и ничего не сказал.
Спектакль назывался «Синяя птица». Это такая сказка, в которой дети Титиль и Митиль ищут Синюю птицу, а им помогают Хлеб, Сахар, Огонь и другие герои.
 Вот, тот момент, когда Сахар ломает свои пальцы, что бы угостить детей Титиль и Митиль, запал мне в душу на всю жизнь.
Ведь этому бедному Сахару было наверно очень больно ломать свои пальцы.  Попробуйте сами  — тогда узнаете.
Мы сидели с Длинным Шером за одной партой и решали примеры по арифметике на вычитание.  Длинный Шер сразу решил все примеры потому, что он у нас не только самый высокий, но и самый умный. А я у него просто списал.
Я всегда у него списываю. Мне ужасно скучно учиться.
 Примеры были решены, делать было нечего, и мы шёпотом заговорили про театр.
Я рассказал ему про Сахар, а он сказал, что я чудак.
Другой бы на его месте сказал бы, что я не «Чудак», а  «Дурак», но Длинный Шер всегда так очень вежливо говорит и никогда не ругается.
- Это просто фокус, - Стал объяснять мне Длинный Шер. – Вот, посмотри, как это делается.
 Он взял и оторвал себе большой палец, а потом показал, что ничего подобного и палец на своём месте.
Вообще-то его зовут Витя, а Шер — его фамилия.  Он такой же молчун, как и я. Только его никто не дразнит, и все у него обо всём спрашивают потому, что он всё знает. И на «Длинного Шера» Витя совершенно не обижается потому, что если бы он вдруг был бы индейцем, то у него обязательно было бы  такое длинное имя.
У индейцев всегда очень длинные имена и все это знают. 
А ещё он все время  что-то рисует. Воспитатели дают ему листочки белой бумаги и карандаш.
Длинный Шер рисует всякие дома и говорит, что обязательно станет архитектором.
Вот такая у него мечта.
А я ещё не решил, какая у меня мечта. Это всё не так просто. Наверно лучше всего стать моряком. Тогда можно поплыть на Таинственный остров к папе.
Мы немного с Длинным Шером поговорили о театре, а потом я спросил его о том, что мучило меня целых два дня. 
Дело в том, что два дня тому назад я прочёл на стене в школьной уборной странную надпись.  Прямо по побелке чернильным карандашом было написано большими буквами БЖСР. На следующий день кто-то тщательно старался стереть её, но осталось большое фиолетовое пятно.
Что-то в этой надписи мне не понравилось, и я спросил у Длинного Шера, что бы это могло значить.
- А ты не знаешь? - Длинный Шер внимательно посмотрел на меня грустными глазами.
- Нет, - признался я честно.
- Ну и хорошо, - вздохнул он. - Это тебя, Иванов, не касается, и знать не обязательно. С этим делом ты лучше ко мне не приставай!
- А кого это касается? - Продолжал приставать я. - Тебя это касается?
- Меня касается! - Он постучал кулаком по парте. - Это написал трус и подлец.
- Шер! - Сделала ему замечание учительница. - Веди себя прилично. Что это ещё за мода — кулаком по парте стучать! А ещё москвич!
Нам в школе учителя без конца говорят, когда мы бегаем по коридору на переменках, что мы москвичи и поэтому, не имеем право баловаться.
В это время школьная нянечка стала ходить туда-сюда по коридору и звонить в колокольчик. Урок кончился. Мы понесли наши тетради и стали их класть на стол учительнице.
- Орлик! - Сказала учительница новой девочке. - Почему ты не несёшь мне свою тетрадь?
- Я не успела, - сказала Орлик и тихо заплакала.
Она всегда, чуть что, сразу плачет, эта Орлик.
Юличка сказала, когда наши девочки рассказали ей про новенькую, что надо её жалеть, потому, что фашисты стреляют по Ленинграду из пушек, бомбят с самолетов,  и она от этого стала нервной.
- Нас ведь тоже фашисты бомбили, - возражали наши девочки. - Но мы не плачем по каждому пустяку.
Мы сидели в холодных щелях и слышали, как стреляли пушки и не плакали а, даже, пели песни. А потом мы лежали в поле на грязной земле, а над нами летали  самолёты, и горели вагоны и паровоз.
- Потому, что вы были не одни.  Вас всегда было много.  - объяснила им Юличка. - Вы как сёстры. А когда сестёр много — ничего не страшно!
Поймите,  милые  мои  деточки,  она одна  и это совсем ужасно.
Наша воспитательница тяжело вздохнула и добавила, что не приведи Бог нам узнать, что такое настоящее  одиночество.  Ничего  страшнее  этого  нет.
Несчастную Орлик местные девчонки и мальчишки всё время обижают. Толкают её на переменах и подставляют ножки. Это потому, что она не наша, не детдомовская. А потом у всех в школе сумки, а у неё портфель.
Хоть она и учится в нашем классе, получается так, что и защитить её некому. 
Беда вся в том, что наши девочки её тоже не очень любят и говорят, что она очень задавала и притвора.
Может и так, может и притвора, но Длинный Шер печально всем сказал, что это дело так просто не кончится, а он знает, о чём говорит.
В тот самый день, когда всё это случилось, уроки кончились чуть раньше, чем всегда.
Мы начали собираться домой. Все ребята уже стали выходить из класса, но тут Марик уронил свою сумку и все его учебники, тетрадки и карандаши рассыпались по полу.
Мы с Шуриком стали помогать Марику, собирать его добро и, поэтому,  задержались в классе.
 Я не видел, с чего это всё началось. Только вдруг услышал доносившиеся со двора какие-то очень громкие крики и свист.
Мы выскочили из класса, толком не успев даже одеться. Так с пальто в руках и выбежали из школы.
На выходе мы столкнулись со всеми нашими ребятами. Они, молча, стояли на крыльце. 
По школьному двору толпа местных девчонок и мальчишек с гиканьем и свистом гнались за Орлик. Они кричали: «Бей жидов! Спасай Россию!»
Орлик бежала изо всех сил, но не к воротам, а совсем в другую сторону.
- Беги к нам! - Стал кричать ей Длинный Шер. - Беги к нам, ведь там забор! Они тебя там поймают!
            Орлик его не слышала. Она  бежала к забору  бросив портфель
У меня замерло сердце, потому что я видел: вот-вот она добежит до забора и дальше бежать будет некуда и толпа  догонит её.
 Орлик, добежала до забора и, не останавливаясь, не оглядываясь, подпрыгнула и, схватившись рукам за его край, каким-то чудом перемахнула через него.
Стало тихо.
Преследователи остановились, постояли и, не спеша, направились обратно к школе. По дороге они пинали изо всех сил ногами портфель убежавшей от них Орлик.
Портфель разорвался. Ветерок гнал по двору листки бумаги, летели страницы разорванных учебников. Толпа шагала прямо по ним, вминая их ногами  в снег.
На крыльце школы, молча, стоял наш класс. Местные подошли к нам и стали напротив. Так мы и стояли друг против друга. Стояли, молча. Стояли и смотрели друг на друга.
Длинный Шер сделал шаг  и вышел вперёд, а рядом с ним стал Гарик, а потом Толик Смирнов.
Ира Проколенко тоже хотела выйти вперёд, но Шурик оттащил её за пальто назад.
Тут из дверей школы выбежала наша учительница, а за ней сам директор школы. Они стали кричать, что бы мы все немедленно убирались домой.
Что за манера у взрослых. Чуть что - сразу поднимать крик. С другой стороны, это хорошо, что они во время выбежали. Против всей школы мы бы не победили.
Все начали расходиться, переговариваясь друг с другом.
И мы тихо побрели домой. Все молчали.
Наши девочки вдруг стали всхлипывать и что-то шептать друг другу на ухо.
- Теперь ты знаешь, что такое БЖСР, - сказал мне Длинный Шер. - Ты, Иванов, понял?
- Не очень, -  буркнул я и мотнул головой.
Мне очень хотелось спросить у Длинного Шера, кто такие жиды. А еще, почему от них надо спасать Россию, но что-то меня остановило. Что-то подсказало, что это вопрос из тех, которые лучше сейчас не задавать, сейчас лучше помалкивать.
Для кого лучше? Для меня? Для Длинного Шера?
В этот день мы в футбол не играли.
А утром, на следующий день, после завтрака Шурик сказал, что он больше в эту школу не пойдёт.
- И я! - Сказал Гарик.
- И я! - Сказал Лёлик.
- И я! - Сказала Деля Генина.
- И я! - сказал Марик.
Я тоже собрался было сказать, что в школу ходить не хочу и не буду, но Зинаида, всплеснув руками,  стала кричать на Марика.
- Это ж надо! - Она указала на Марика пальцем. - Куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй!   
Потом воспитательница фыркнула  и грозно сказала нам, что  сейчас же позовёт Анастасию Константиновну и ушла. 
- Это не правильно! - тихо сказал нам Длинный Шер и стал собирать свою сумку - Вы как хотите, а я пойду в школу. Если мы не пойдём, они подумают, что мы трусы. Они не посмеют тронуть нас. Нас много и мы все вместе.
Вот так сказал Длинный Шер и мы пошли в школу.
- Ты будешь драться? - С сомнением спросил его Толик Смирнов.
- Буду! - Сказал Длинный Шер. Когда меня приперают к стенке, я дерусь.
- Я тоже, - Сказал Гарик.
- Я тоже, - Сказал Лёлик.
- Если мы все будем вместе, и никто не сдрейфит, то можем им надавать по сопаке, - Добавил Марик.
Первый день в школе прошёл спокойно, но местные старались на нас не смотреть.
А через день во время второго урока к нам в класс заглянула школьная нянечка и сказала, что Иванова вызывает директор школы.
В кабинете, за директорским столом, сидел какой-то очень большой человек в кожаном пальто, а рядом с ним сидел еще один, только не такой большой, и что-то писал. Директор школы, почему-то, стоял в углу и ни на кого не смотрел.
- Ты, конечно, меня не знаешь, - посмотрев на меня, сказал  большой человек. - Я директор шахты Родюков Иван Николаевич. Твоя мама, - он на минуту запнулся. Словно он шёл-шёл и, вдруг  зацепился за что-то. - Анна Андреевна, - пояснил он мне. - Давно просила меня посмотреть,  как  ты  тут у  нас   живёшь  и  отвезти тебя  в одно место.
Ты уж прости меня, парень! Всё мне было недосуг, а тут вот такая оказия. Иди, одевайся. - Он повернулся к своему соседу. - Что ты, парторг, писанину тут разводишь? Придут за ним, - он кивнул головой в сторону директора. - Те, кому положено. Вот и весь сказ! Поедем лучше с нами. Когда ещё соберёмся!
Тут раздался звонок. Все ребята вышли в коридор, а потом и на улицу, смотреть, как меня увозят на коричневой машине двое незнакомых мужчин.
Наши ребята и девочки стали волноваться и все спрашивали друг у друга, за что меня забрали, куда повезли и что я такого натворил, а местные ребята угрюмо молчали и тихонько перешептывались друг с другом.
- На кладбище, - сказал директор шахты шоферу.
Ух, как я перепугался!
Второй мужчина, которого директор шахты назвал парторгом, обнял меня и сказал, что сейчас мы приедем на могилу, где похоронен мой дед.
Я немного успокоился, но всё равно мне было чуть-чуть страшновато, ведь мне ещё никогда не доводилось бывать на кладбище. А тут ещё, оказывается, что у меня есть дед и он умер в этом городе.
Мы прошли, по расчищенной от снега дорожке, к голубой пирамидке с железной красной звездой на верхушке.
Взрослые сняли шапки и я тоже.
- Вот, - сказал директор шахты. - Тут лежит твой дед Аркадий Федорович Иванов. Старый коммунист и отважный человек. Как я понимаю, тебя Аркадием назвали в его честь, что бы ты вырос таким  как он, честным и смелым человеком. Понял?
Я кивнул головой.
 - Давай мы ему поклонимся и скажем, что будем вечно помнить его. А раз мы его будем помнить, то это значит, он вместе с нами будет продолжать жить. В нашей памяти.
Мы поклонились и постояли ещё немного молча.
Потом они  меня отвезли в детский дом, и директор шахты долго разговаривал о чем-то с нашей заведующей Анастасией Константиновной.
На следующий день около школы меня остановили двое  здоровых  старшеклассников.  Один   ухватил   меня за хлястик пальто
- Это ты слегавил? - Грозно спросил меня один из них, а другой сплюнул сквозь зубы. - Куда тебя вчера возили?
Я оглянулся и увидел, что все наши ребята остановились у входа в школу и смотрят на нас.
- Меня отвезли на кладбище. - Я очень старался, что бы голос у меня не дрожал.
- Чего! - Прогнусавил тот, что сплевывал. - Чего загибаешь! Зачем на кладбище?
- Там могила моего деда.
Они смотрели на меня, и видно пытались сообразить вру я или нет, а если не вру, то,  что им дальше со мной делать.
 - А кто тебе Родюков? - Наконец спросил тот парень, что остановил меня.
Я вдруг осмелел и объяснил им, что Родюков мой дядя и чтобы они проваливали  по добру по здорову, а то будет хуже.
Они что-то пробурчали себе под нос, и ушли, ещё раз плюнув себе под ноги, а я облегченно вздохнул и пошел к нашим ребятам. Ноги у меня дрожали, но, по моему, этого никто не заметил.
Директора школы с тех пор мы больше не видели.
Наши девочки, которые всегда всё знают, сказали, что его отправили на фронт, а Орлик теперь учиться в другой школе.
- Ты опять скажешь, что нельзя никому говорить, куда тебя возили. - Ира насмешливо посмотрела на меня.
 Мы сидели с ней на темной лестнице, ведущей в подвал. На кухне тетя Стелла гремела кастрюлями,  а тетя Груня стучала ножом и тихо напевала о том как провожали паренька во солдаты.
- Меня возили на кладбище. – небрежно сказал я ей.
- Ты, что! - Перепугалась Ира. - Зачем?
- Я раньше сам не знал. А там похоронен мой дед. Знаешь, он был коммунистом и храбрым человеком.
Мы помолчали. А потом Ира сказала, что её дед тоже был коммунистом и отважным человеком. 
Мне очень нравится Ириска. С ней так здорово сидеть вдвоём и молчать. И она совсем не обижается, что не разговариваю, а просто думаю о чём-нибудь. А потом скажу ей, о чём я думал.
Вот с Мариком и Шуриком молчать не получается. Надо обязательно о чем-нибудь говорить, а иначе - не интересно. А с ней интересно.
Мы сидели и молчали.
Ириска вдруг сказала, что и папа её тоже был отважным человеком и тихо заплакала.
- Пожалуйста, не плачь, - попросил я её, решив про себя, что надо бы её отвлечь и спросить о чем-нибудь другом.
- Слушай! - Ты не знаешь кто такие «жиды» и почему их надо бить?
Ира стала вытирать глаза кулаком и сказала, что жиды это евреи.
- Ну, вот, - подумал я. - Час от часу не легче. Хотел узнать про жидов, а, теперь, оказывается, есть еще какие-то евреи.
Я уже собрался спрашивать о том, кто они такие, но Ириска перестала вытирать кулаком глаза и заявила, что если бы были сейчас живы наши дедушки, то ни кто не посмел бы кого-то бить и кричать всякие гадости. Особенно девочкам.
- Ир! А почему? - Спросил я.
- Потому, что они были красными коммунистами, а коммунисты тогда  воевали  за  свободу   всех  народов  и  врагов  победили. Вот!
- Да, - согласился я с Ирой. - А сейчас кто победил?
Ира наверно решила, что на этот вопрос она отвечать не будет и неожиданно попросила:
- Ты, когда мы тут сидим, зови меня Ириской. Ладно?
Стучат кастрюли на кухне. На плите что-то шипит и булькает. Мы сидим рядом на ступеньке лестницы ведущей в подвал и молчим. Я стараюсь не касаться своей ногой ноги Ириски.
Повариха тетя Груня, когда готовит суп или ещё что-нибудь, всё время  поёт  какую-нибудь  песню.
 Вот  и  сейчас до  нас  доносится

Скакал казак через долину,
Через Манжурские леса...

На Таинственном острове колонисты наверно скоро построят воздушный шар...
А может,  это всё мои придумки и никакого острова на свете вовсе нет. Может я так и буду жить в детском доме?
Я не знаю, сколько могут жить дети в детском доме. Может быть, даже всю  свою жизнь пока они не вырастут и станут взрослыми.
Обязательно спрошу об этом у Длинного Шера. А может, и не буду спрашивать. Зачем? Ириска однажды сказала  ведь, что есть судьба.


         РАХИЛЬ АБРАМОВНА И ХРОМОЙ МАЙОР


Откуда наши девчонки всё всегда узнают раньше нас, я объяснить не могу. Так уж они устроены.
Обычно всё начинается с того, что две девочки начинают шептаться между собой. Немедленно вокруг них собирается целая кучка подружек и опять они начинают шептаться и посматривать в нашу сторону, что бы мы ни подслушивали. Они какие-то странные эти девчонки. Стоят в кружок и говорят все одновремённо. Разве можно говорить всем одновремённо. Так ведь никто ничего не поймёт!
Потом они ходят с таинственными лицами и не смотрят в нашу сторону.
Долго они так не выдерживают и, кто-нибудь из них начинает хвастаться перед нами, что они уже всё знают, а мы ещё нет и, если бы не они, мы бы в жизни ничего не знали. 
Таким образом, рано или поздно, все новости доходят и до нас.
На этот раз первая новость заключалась в том, что директор шахты Родюков подарил нашему детскому дому пианино. Его должны скоро привезти и теперь у нас будут музыкальные занятия.
Анастасия Константиновна стала ходить по детскому дому, сложив руки на груди домиком и говорить о том, что пианино это прекрасно, но что теперь надо срочно найти музыкального работника, а во время войны это совсем не такое простое дело. 
- Пианино — это просто сказочное везение! - Говорит заведующая. - Но вся беда в том, что совершенно непонятно, кто нам это пианино поднимет на второй этаж в зал  по лестнице с поворотом?
- Конечно, - Анастасия Константиновна гордо поднимает голову - наши женщины научились таскать мешки с провизией, разгружать уголь, но это, ни в какое сравнение не может идти с пианино, которое надо поднять и поставить в зале на втором этаже.

- Просить товарища Родюкова ещё о том, чтобы он помог поднять это пианино на второй этаж в зал совершенно неприлично. Достаточно, что он нам его подарил. - Объяснила нам Юличка. - Во всём должна быть мера.
На другой день девочки снов начали шептаться и по одной бегать вниз к кабинету заведующей, потом возвращаться и опять шептаться и снова бежать вниз.
Первой не выдержала тихоня Вера.
- Сейчас к Анастасии Константиновне пришла одна женщина. - Ехидно сказала она нам. - А вы тут сражаетесь этими ерундовыми кинжальчиками из гвоздей и ничего не знаете. А мы вот скажем, что вы на железную дорогу бегаете!
- Такая тоненькая, тоненькая. - Сообщила нам Мила Каштанова.
- Да, да, - Подтвердила тихоня Вера. – Прямо как тростиночка!
- На улице мороз, а она в одних туфельках. - Перебила её Деля Генина. - Глаза у неё большие-большие и чёрные-чёрные! А на ногах чулочки тоненькие-тоненькие. Ножки у неё красные-красные. Это от мороза.
- А руки! Ты видела, какие у неё руки? - Спросила её Мила Каштанова.
- Я видела, видела! - Закричала Вика Головина. - Пальчики длинные, длинные!
 Когда они успели всё рассмотреть?
  Совершенно непонятны  мене эти девочки.
  Ну и что толку от того, что у кого-то глаза чёрные, а пальцы длинные? Какое это имеет значение? Вот если кто, например,  мальчик или там девочка, дурак или умный, тогда совсем другое дело.
- А я знаю, что её зовут Рахиль Абрамовна, - небрежно посматривая на нас, хвастается Мила Каштанова, - Вы, думаете, она кто?
Девочки ждут, что кто-нибудь из нас догадается, кто эта женщина, но, не дождавшись, переглядываются и презрительно машут руками. Нашла, мол, у кого спрашивать!
- Она концертмейстер Большого театра. Вот!  И будет у нас музыкальным работником потому, что она тоже эвакуированная из Москвы.
 По поводу третьей новости наши девочки шептались особенно долго и с большим азартом. Они охали и ахали, хихикали и закатывали глаза к небу, а потом нам выдали:
- Вы вот тут всё бегаете, пинаете свой мяч и ничегошеньки не знаете, - взахлеб сообщили нам девочки. - А за Журинским логом есть, артиллерийская специальная школа и в ней учатся мальчики с седьмого по десятый класс. Они тоже из Москвы.
Вика Головина добивает нас окончательно:
- А ещё у них есть настоящие пушки, и они ездят в такое поле, которое называется полигоном и там, на этом полигоне, взаправду, стреляют из этих пушек.
Вот это новость так новость! Все ребята согласились, что эта, последняя новость,  самая главная. Настоящие пушки, это вам не пианино с музыкальными занятиями!
 А ещё Марик подслушал и сказал нам, что девчонки, когда хихикают, шепчутся про Юличку. Про то, что она познакомилась с хромым майором из этой школы и он, со своими мальчиками, которые называются «Спецы», придёт к нам тащить это пианино наверх в зал.
 Действительно, в один прекрасный день к нам в детский дом пришел, опираясь на палку, командир и с ним пришли совсем молодые военные ребята. 
Они были одеты в длинные шинели, на шапках у них были красные звезды. 
Шинели были подпоясаны настоящими командирскими ремнями. А еще один ремень одет был у них через плечо и назывался портупеей.
 Анастасия Константиновна сразу повела их на кухню и там им стали давать кашу и чай с хлебом.  Но спецы в один голос стали говорить, что они ни за что не будут у нас кушать, а наоборот они принесли для наших детей немного конфет.
 Конфет было действительно не очень много и все решили, что их надо раздать девочкам малышовой группы.
 Тут, как раз, к нашему дому подъехали сани. Сани везла лохматая лошадка. Лошадкой управляла большая женщина в ватной куртке,  мужской шапке-ушанке и громадных валенках.
Поздоровавшись с нами, она сердито сообщила нам, что она вовсе не кучер и не извозчик, как тут некоторые приезжие интеллигенты позволяют себе выражаться, а коногон.
Мы сразу поняли, что коногон гораздо важнее, чем какой-то там кучер или еще, не дай бог, извозчик
На санях, привязанное верёвками, стояло черное блестящее пианино. За санями шла другая,  очень маленькая, тоненькая женщина в коротком пальто и на ногах у нее были одеты туфельки, а на шее висел какой-то меховой мешок и девочки сказали, что это у неё такая муфта.
Тоненькая женщина придерживала пианино своей тоненькой рукой, словно смогла бы удержать его, если бы оно вдруг надумает падать.
Мы все сначала удивились, как это в такой мороз можно ходить в одних туфельках прямо по снегу, а потом нам стало очень жалко эту, такую маленькую, женщину.
 Женщина-коногон развязала верёвки, а спецы встали  с двух сторон саней, дружно сказали: «Раз, два, три» и понесли пианино к нам на второй этаж в зал.
Тоненькая женщина побежала им в след и всё время говорила, что бы они, ради бога, не уронили инструмент.  Командир с палкой тоже захромал вслед за ними и тоже просил, что бы спецы были осторожными.
 Пианино благополучно было доставлено в зал. Юличка построила нашу группу, махнула нам рукой и мы дружно сказали спецам:  «Спа-си-бо!»
 - И товарищу майору тоже большое спасибо, - Подсказала нам Юличка и покраснела.
 Мы ещё раз дружно крикнули «Спа-си-бо!», а хромой майор поцеловал Юличке руку и сказал, что теперь вторая Московская артиллерийская специальная школа будет шефствовать над нашим детским домом.
Все стали хлопать в ладоши и кричать «Ура», а маленькая женщина открыла крышку пианино и заиграла какую-то громкую музыку.
Длинный Шер сказал нам, что эта мелодия называется «Тушь» и её играют по всяким торжественным случаям.
Откуда он всё знает, этот Длинный Шер?
Тут в зал пришел дядя Ваня и принёс, для Рахиль Абрамовны, специальный круглый чёрный табурет, который мог вертеться. Дядя Ваня сказал, что он его починил и теперь на него садиться можно без всякой опаски.  Потом он внимательно посмотрел на Рахиль Абрамовну и добавил, что особенно если на нем будет сидеть такая субтильная дама.
 Рахиль Абрамовна совершенно на него не обиделась за субтильную даму, и даже сказала, что наоборот она очень благодарна,
 - Иван…  Простите, а  как вас по батюшке?
Дядя Ваня махнул рукой и сообщил ей, что они народ простой и прекрасно обходятся без отчества.
Мы еще раз громко крикнули «Спа-си-бо!». На этот раз дяде Ване
С этого дня каждый вечер мы стали приходить в зал и Рахиль Абрамовна разучивала с нами разные песни.
Сначала больше всего мне нравилась, почему-то, колыбельная.

Птички уснули в саду,
Рыбки уснули в пруду,
Дверь ни одна не скрипит.
Мышка за стенкою  спит...

 Вывожу я с наслаждением вместе со всеми.
 Рахиль Абрамовна перестаёт играть, поворачивается ко мне на своём вертящемся табурете и говорит:
- Что ты кричишь, дорогой мой Иванов? Это же ко-лы-бель-на-я песня! Ну, подумай сам, разве кто-то сможет уснуть, если ты будешь так кричать?  Ты меня понял?
Я киваю головой. Что ж тут непонятного?
- Давайте, дети, всё начнём снова, - говорит  Рахиль Абрамовна и поворачивается на своем стуле к инструменту.
Девочки конечно фыркают, но мы начинаем всё с самого начала.   
 Я пою сначала тихо-тихо, но потом, так получается, что забываюсь, и всё повторяется снова.
 Рахиль Абрамовна перестаёт играть и, закрыв лицо руками с длинными, длинными пальцами, страдает на своем стуле.
 - Иванов! - говорят мне возмущенно девчонки. - Лучше бы ты замолчал совсем. Воешь как иерихонская труба. Стой и молчи, пожалуйста!
 Я встаю со стула, молча, выхожу из зала и чувствую, как все ребята осуждающе смотрят мне в след. 
 Понятия не имею, что такое иерихонская труба!
 Вот Длинный Шер — он тоже молчун, но всё знает и первым решает любые примеры на сложение и вычитание, у маленького Шурика есть шапка из заморского зверя Кенгуру, а Толик Смирнов самый большой в нашей группе и у него есть складной нож.
Они там сейчас поют разные песни, а меня не принимают играть в футбол и смеются надо мной на музыкальных занятиях.
Почему так устроена жизнь? Наверняка Ириска скажет, что это судьба. Но, мне-то от этого не легче. Почему-то одним всё, а другим — ничего!



         ПУШКИ, ПАДЕСПАНЬ, ПАДЕГРАС И ПАДЕПАТИНЕР

 Сегодня воскресение. Это значит, что сегодня мы в школу не идём, и спать нам в этот день разрешают на целый час дольше.
Как это здорово поваляться в постели.
Я просыпаюсь и, не открывая глаз, сквозь сладкую дрёму уплываю в воспоминания.
А может быть это и не воспоминания вовсе, а какие-то такие мечтательные мысли, которые, помимо моей воли, сами по себе приходят ко мне.
Чаще всего совершено отчетливо я вижу как когда-то, в той, совсем другой жизни, Аня по воскресениям забирает меня из детского дома.  Мы гуляем по Москве, ходим в кино, а потом обедаем в большом зале за столом, покрытым белой скатертью.
Там, в этой же столовой, но только на первом этаже, нам дают за талоны всякие вкусные консервы, и колбасу, и сыр.
Мы упаковываем всё это богатство в коробки и несём их на сквер, который поднимается круто в гору. По обе стороны сквера, звеня и громыхая, едут трамваи.
У каждого трамвая свой номер. Вот приехал желто-красный трамвай с номером 23, а вот прогремел мимо нас трамвай совершенно без номера. У него в таком белом круге впереди на крыше вместо цифры  нарисована буква «А».
- Это Аннушка,  - говорит мне Аня.
- Его зовут как тебя, - спрашиваю я?
- Да, - соглашается Аня, и мы смеёмся.
Мы так редко смеёмся.
Очень интересно смотреть, как трамвай, который должен ехать по этой горке вниз, останавливается на самом верху и недолго стоит, словно не решается спуститься с неё. Потом вожатый топает ногой и звенит в звонок. Трамвай осторожно, словно крадучись, спускается вниз на Трубную площадь.
Мы садимся на садовый диван, и ждём, когда придет к нам странная женщина в чёрном длинном платье и чёрным платком на голове.
Эта странная женщина подходит к нам, молча, кивает головой, садится рядом и тихо, начинает, говорит Ане, что, слава Богу, никаких новостей нет.
- Всё там по прежнему, переживать не надо, всё, со временем, образуется и есть товарищи, которые этому способствуют.
Аня согласно кивает головой и вздыхает.
Я очень не люблю, когда Аня вот так начинает вздыхать. У меня что-то сдавливается внутри и хочется заплакать, но плакать нельзя. Нельзя и всё тут! Аня сказала, что я уже взрослый.
Потом эта странная женщина забирает наши коробки, складывает их в сетку, которая называется «Авоська» и спешит на остановку трамвая.
Я знаю, что все эти коробки женщина в чёрном передаст маме.
- А почему она вся в чёрном? - Спрашиваю я Аню.
- Она грузинка. Это их национальная одежда, - Объясняет мне Аня.
Что такое грузинка? Понятия не имею.
Но всё это было давным-давно, совсем в другой жизни.   
Почему же я всё время вспоминаю эти наши с Аней воскресные дни и эту странную чёрную женщину? И эти коробки в авоськах для мамы.
А в это воскресение, сразу после завтрака, Юличка сказала, что бы мы одевались, выходили на улицу и строились в пары.
- Нас пригласили в гости спецы, - сказала нам Юличка.
Тут все наши девочки очень заволновались, и стали говорит, что они, во-первых, совершенно не причёсаны, во-вторых, банты у них не постираны и не накручены на ночь на спинки кроватей, чтобы были отглажены и, вообще, надо было предупреждать заранее. 
- Так никто никогда не делает, - заявляют девочки особыми, какими-то своими ехидными голосами.
Юличка виновато улыбается и соглашается, что девочки совершенно правы, и она очень извиняется. Но так получилось. Ведь узнала она об этом предложении только вчера поздно вечером.
Девчонки немедленно начинают переглядываться и подмигивать друг другу.
- Хорошо, - Сердится Юличка на все их перемигивания и переглядывания. - Раз вы не готовы, тогда мы с мальчиками сходим сейчас быстренько в артиллерийскую школу и договоримся со спецами, что визит переносится на следующий раз.
После этого девочки вообще ужасно расстраиваются, перестают перемигиваться и начинают друг друга срочно причесывать, а Юличка им помогает.
Все очень быстро собрались, оделись и отправились в гости.
Мы перешли через железную дорогу, прошли мимо Журинского лога, который оказался просто лесом и подошли к домам, окруженным высоким забором.
Около ворот нас встретили высокий седой полковник, который сказал, что он начальник школы и фамилия его Крейн.
Рядом с ним стоял тот самый майор, который приходил к нам с ребятами поднимать пианино на второй этаж в зал.
 Полковник сказал, что майор — комиссар школы, и что фамилия его Савицкий. И майор Савицкий улыбнулся нам. 
 У полковника и майора шинели были накинуты на плечи и на груди у них были видны ордена, а ещё на кителях были пришиты по две ленточки. Красная и желтая.
Мы сначала не знали, что они обозначают, а потом нам объяснили, что начальник школы и комиссар сначала воевали на фронте и были два раза ранены.  Один раз легко, а другой — тяжело, а уж потом, из госпиталя, пришли в школу учить курсантов.
 Спецы живут в большом доме, который называется «казарма».
 Первое, что мы увидели, это были две настоящие пушки, стоявшие прямо перед входом, а когда мы вошли в казарму, то в коридоре в высоком стеклянном шкафу стояло настоящее красное знамя. И его охранял часовой с винтовкой.   
Часовой был совсем молодой, и винтовка со штыком была выше его.
Полковник и майор отдали честь красному знамени, и повели нас по коридору.
Проходя мимо знамени и часового, мы старались не топать и идти «на цыпочках».
Девочки тут же начали что-то шептать друг другу на ухо и посматривать на часового. Часовой стоял, не шевелясь, прижимая к себе винтовку, и смотрел, не отрываясь в одно, только ему одному известное место, которое находилось высоко на стене напротив.
Полковник открыл дверь, и мы вошли в класс. Стоявший у доски командир повернулся в нашу сторону и скомандовал: «Встать! Смирно!»
Сидящие за партами спецы с грохотом вскочили со своих мест.
Все наши мальчики тоже стали смирно, вытянув руки по швам, а девочки перестали шептаться.
- Товарищ начальник школы, -  доложил командир. - Третья батарея находится на теоретических занятиях по ведению наступательного боя. 
Потом нам дали подержать настоящую винтовку и даже  пощелкать курком.
Потом нам всем разрешили покрутить всякие ручки у пушек и подёргать  за  такую  специальную  верёвочку,   чтобы  они  стреляли. 
Но с настоящей стрельбой в этот день не получилось потому, что пушки были не заряжены. Конечно, мы очень расстроились, но потом нам объяснили, что сегодня воскресение.
Понятное дело! Разве в воскресение стреляют? Нам сказали, что в следующий раз мы приедём в гости в простой день и, уж тогда, наверно пушки зарядят, и удастся пострелять.
Несмотря на то, что мы всячески отнекивались, нас покормили вместе со всеми спецами в столовой супом и картошкой с мясом. 
После обеда все пошли в клуб, где собралось очень много спецов и командиров, и там, под баян, мы все вместе пели военные песни. Потом один курсант взял гитару и все сразу стали ему хлопать.
Курсант сказал, что сейчас он споет  такую специальную песню.
Все спецы стали переглядываться и улыбаться, а полковник и майор нахмурились и укоризненно покачали головами.
Но всем было ясно, что они хмурятся и качают головами просто так, для порядка, а сами тоже с  удовольствием послушают  специальную песню.
Зазвенели струны гитары, и курсант печально запел:

И так, друзья кончайте споры,
Что жизнь закончилась моя.
В самоволке из спецшколы
Сам папа Крейн,
Сам папа Крейн
Поймал меня.

Придет гвардеец на поминки,
Зовите батьку Илина,
Пускай расскажет вам Савицкий
В чем состоит,
В чем состоит
Моя вина...

Мы все сразу поняли, что песня шуточная и стали весело  подпевать.
Когда спели всю песню, курсант Володя, который играл на гитаре, посмотрел на меня и сказал:
 - Ну, ты, малец, даёшь! Глотка у тебя лужёная! - и предложил, что бы я у них в батарее был запевалой.
 Все засмеялись и сказали, что обязательно я должен быть запевалой, потому, что такой талант не должен пропадать зря.
- А теперь, - Сказал курсант Володя, - На прощание, мы вам споём колыбельную песню.
Мы, было, собрались немножко обидеться. Ведь мы совсем уже не такие маленькие, что бы нам петь колыбельные песни, но курсант Володя успокоил нас, объяснив, что это не простая колыбельная, а артиллерийская.
- Первая батарея, - распорядился он, - На сцену марш! Построиться, для исполнения нашей колыбельной!
Ребята из первой батареи встали со своих мест, быстро взобралась на сцену и построилась в линеечку.
- На месте шагом марш! - Скомандовал им курсант Володя, и первая батарея стала маршировать на месте.   
- Раз-два, раз-два! - Командовал Володя, - Запевай!

Положив под голову ладонь, ладонь, - Грянул хор.
                Спи, не реагируй на огонь!

                Огонь! - Рявкнул весь зал.

Мы, сначала, немножко обалдели от такой колыбельной, а потом все начали смеяться.
Как же мы все смеялись! Юличка вытирала глаза платочком и всё повторяла, что если колыбельная артиллерийская, то надо обязательно подложить под голову ладонь.
 Понятное дело! Это вам не просто, какая там колыбельная, а настоящая военная! Военные песни не шепчут!
 - Вот так! - Хотел сказать я девчонкам, - А вы говорили про меня, что я «Иерихонская труба»!
Хотел, я было,  это сказать, но решил, что не стоит. Что с ними связываться! Девчонки! Вот вырасту - обязательно пойду в спецшколу и буду запевалой. Пусть тогда увидят!
Вечером на музыкальном занятии Рахиль Абрамовна объявила, что с этого дня мы начинаем разучивать бальные танцы потому, что скоро Новый год и у нас состоится бал. Придут к нам в гости спецы и мы с ними будем танцевать.
- А они умеют? - Забеспокоились девочки.
- Конечно, - успокоила она их. - Я совершенно забыла вам сказать, что теперь  буду проводить с вами занятия только через день.
Девочки сразу всё поняли и объяснили нам, что  Рахиль Абрамовна будет учить танцам не только нас, но и спецов. Через день.
- А теперь, пожалуйста, встаньте все в линеечку. Мы начинаем разучивать первый бальный танец, который называется падеграс, - сказала Рахиль Абрамовна. - Руки на пояс. И под музыку правую ножку в сторону. Теперь левую ножку ставим за правую. Снова делаем шаг вправо...   
- Очень хорошо, - похвалила она нас через неделю. - Каждый из вас выучил танец отдельно, а теперь встаньте в пары. Пожалуйста, мальчики приглашают девочек.
- Мальчики, запомните, когда вы приглашаете девочек на танец, то подаёте им правую руку. Левая рука — за спину. И головку наклонить надо. - Объяснила нам Рахиль Абрамовна. - Ну, я жду!
   Мы стоим, переминаемся с ноги на ногу и смотрим друг на друга. Ух, ты! Ничего себе! Этого нам только не хватает! Девчонок за руку брать!
У меня стало сильно стучать сердце, а ноги стали какие-то странные, словно вовсе не мои.
 - Ну, что вы! - Выговаривает нам  Рахиль Абрамовна. - Прямо дикари какие-то! Не бойтесь, пожалуйста! Девочки не кусаются!
 Время идёт, а мы не двигаемся с места.
 - Ну, я совершенно не знаю, что с вами делать! - Жалуется сама себе Рахиль Абрамовна, опускается в изнеможении на свой крутящийся стул, закрывает лицо ладонями и начинает страдать.
 Ира решительно подходит ко мне, берёт меня за руку и выводит на середину зала.
 Тут за ней кинулись другие девочки выбирать себе пару. Случилась небольшая толкотня и даже две ссоры из-за того, что мальчиков всем девочкам не хватило.
 Те девочки, которым мальчиков не хватило, надули губы и заявили, что не очень то, им и хотелось.
 - Не трясись. Чего ты? – Дёргает за руку и шепчет мне Ириска. - Потом совсем тихо, одними губами добавляет - Мы одной крови. Ты и я!
 Ничего себе, одной крови! Хорошо ей говорить!  Я запутался в своих ногах и из моей головы совершенно улетучились все те па, что учил, целую неделю.
 Великолепно! - Рахиль Абрамовна счастлива. - В последние две пары придётся встать одним девочкам.
- Мальчики! Поднимите руки девочек повыше и головки, головки, пожалуйста, повыше. Смотрим друг на друга. Улыбаемся! Начали!
У Ириски ладошка теплая-теплая. Она крепко сжимает мою руку, и рука моя постепенно перестает дрожать. Ноги  начинают слушаться и двигаться в такт музыки.
 Потом ко мне приходит странное чувство. Я не могу объяснить, что это такое, но как же это прекрасно двигаться вместе с Ириской, как одно целое. Как будто мы летим с ней над полом на крыльях.
 - Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. - Командует Рахиль Абрамовна. - Шаг в право, левая нога за правую. Еще один шаг вправо, левая нога теперь впереди правой. Коснулись изящно носочком ноги пола. А теперь всё, то же самое, но в обратном направлении. И улыбайтесь! Пожалуйста, улыбайтесь, а то у мальчиков такое выражение лиц, будто они съели лимон.
Рахиль Абрамовна вдруг перестает играть, поворачивается к нам, опускает свои красивые руки на колени и тихим голосом спрашивает:
- Дети, вы помните, что такое лимон?  Такой жёлтый и как пахнет!
Она сидит какое-то время с закрытыми глазами и чуть покачивается на своей круглой табуретке.
          Я стою и держу Ириску за руку. Не помню я, что такое лимон.
          Рахиль Абрамовна открывает глаза, печально смотрит на нас
           - Иванов! – Говорит она мне. - Ты можешь отпустить Ирину руку.
- Ну, дети! То вас не заставишь подойти к девочкам, а теперь — не отпускаете их.  - Говорит  Рахиль Абрамовна, а потом снова поворачивается ко мне.
- Голубчик, Иванов! Я просто от тебя не ожидала таких успехов! То, как ты танцуешь — прекрасно! Я в полном восторге! У тебя безусловный талант!
Ириска легонько толкает меня в бок и улыбается.
 Ко мне подходят Гарик и Лёлик.
- Арно! - Говорит мне небрежно Гарик. – Оказывается, ты что-то умеешь! А?
- Очень даже лучше тебя! - Отвечает ему Ириска.
 А вечером Марик сообщает нам, что как только мы выучим падеграс, то придётся еще учить падеспань и еще падепатинер. Но это ещё не всё. Самое главное будет потом.
 - Потом, - Марик делает большие глаза. - Будем учить краковяк и вальс.
 - Ну и что? - спрашиваем мы. - Подумаешь, какие-то краковяки и вальсы!
- Он хочет сказать, - объясняет нам Длинный Шер, - что придётся обнимать девчонок.
Все очень удивились и стали его расспрашивать, зачем  если вальс, то надо обниматься.
Марик начал нам объяснять, а потом они с Длинным Шером забрались на кровать и показали нам, как это всё будет.
 Если говорить честно - мне очень нравится учиться танцевать, но обниматься с девчонками …

    
КИНУЛИ, НОВОГОДНИЙ БАЛ И ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАРКОМА.               

Между собой мы их зовем «Кинули».
Кто придумал такое прозвище — никто сейчас уже не помнит, но оно к ним прилипло. Конечно, про ребят из нашей группы и из средней мы так не говорим. Только про малюсеньких из малышовой.
К ним особое отношение. В школе на завтрак  нам каждый день дают  сухарь и три конфеты-подушечки. Одну конфету мы откладываем для Кинули.
Мы стараемся, что бы они про это прозвище не узнали. Маленьких обижать ни в коем случае нельзя. 
Сами подумайте, если вам в лицо скажут, что вас родители кинули, разве это вам понравится?
Мы же понимаем, что их мамы, сажая своих детей в наши вагоны, просто спасали их потому, что на Москву напали фашисты, а наш  детский дом уезжал в эвакуацию последним.
Но таких Кинули в малышовой группе всего семь человек, а остальные были в детском доме ещё до войны.
Этих-то точно не кинули, а приехали наверно за их папами и мамами военные люди и малюсенькие остались одни, а бабушек у них не было.
Подобрали их добрые люди и привели к Анастасии Константиновне, как когда-то привела меня Аня потому, что ей надо было работать.
Взрослые мальчики и девочки из нашей и средней группы знали, как их зовут. Конечно, ведь они уже взрослые.
А некоторые даже фамилию свою знали и как зовут их родителей.
С ними было всё просто. Анастасия Константиновна написала письма и сказала, что отправит их в Москву, чтобы там обязательно нашли  мам и пап этих ребят.
- Родители не должны волноваться за своих детей потому, что с ними всё в порядке. Они живы и здоровы. - Сказала наша заведующая и пошла на почту  относить письма,  а  все мы  стали ждать,  что будет.
Я очень хорошо помню как, в самый последний момент, когда наши вагоны уже стали медленно ехать, прибежали эти мамы и стали сажать к нам своих детей. А наши воспитатели кричали им, что этого нельзя делать потому, что у них нет пропусков и каких-то документов. Их могут просто высадить.
Тогда все очень громко плакали. И мамы и наши воспитатели и дети. Я видел, что Аня тоже плакала.
С тех пор Кинули живут в нашем детском доме.
Когда наш состав остановился на первой остановке, наши вагоны почему-то отцепили и загнали в тупик. 
Анастасия Константиновна стала ходить по улице мимо вагонов и, сложив руки на груди домиком,  говорить о том, что это ужасно, что  мы не знаем даже, как маленьких детей зовут, а дети не могут жить без имени.
- Надо немедленно что-то делать! - Говорила наша заведующая
Все взрослые стали советоваться и решили, что самым малюсеньким, которые ничего не помнили, имена придумают наши  воспитатели. Временно, пока не найдутся их мамы. Но они обязательно спросят у детей, нравится ли им такие новые имена или нет.
 Анастасия Константиновна всё время беспокоилась, что на детей надо выправлять документы. А это такие проблемы, такая морока! Как можно объяснить появление неизвестно откуда лишних детей в детском учреждении?
Взрослые переглядывались и качали головами. А Анастасия Константиновна сказала, что Москва должна помочь, что Москва нас не бросит!
Все дни разные. Каждый день не похож на прошедший. Бывает, что ничего не случается и тогда время течёт очень медленно.  Все бродят как сонные мухи, и никто ничего делать не хочет.
 - Не день, а тягомотина, - говорит Длинный Шер. - Тоска зелёная!
 А бывают дни, когда случается столько всего, что время пролетает совершенно незаметно. Не успел встать утром, а уже пора отправляться спать.
 Мы собираемся, в школу, а тут  в группу прибежал Марик и стал кричать, что мы ничего не знаем.
 - Я первый узнал! - Марик даже подпрыгивает от счастья. - Идите и смотрите все! Нам привезли ёлку.
 Все хотели побежать смотреть, но ничего у нас из этого не получилось потому, что в этот момент по лестнице дядя Ваня и Зинаида Константиновна тащили эту ёлку наверх в зал. Сзади шла Рахиль Абрамовна и держалась рукой за самую макушку.
 - Умоляю, товарищи! - Говорила Рахиль Абрамовна. – Пожалуйста, осторожнее! Не ломайте ветки! Берегите макушку!
 - Помолчи, уважаемая! – Хрипит, задыхаясь, дядя Ваня. - Не шуми под руку!
 Не успели занести ёлку в зал, как к нам в группу пришла Анастасия Константиновна.
 Дети - сказала она торжественно, - Сегодня у нас замечательное событие.
 Конечно, вам надо идти в школу, но мне не терпится поделиться с вами такой замечательной радостью.
 Голос у неё задрожал и мы подумали, что она сейчас начнёт плакать.
Вот новости! Мы ни разу не видели, что бы  Анастасия Константиновна плакала. Как же так? Она же заведующая! Разве заведующие плачут?
 Но заведующая не заплакала, а сказала, что бы Толик Уткин подошел к ней.
 - Вот! -  Анастасия Константиновна и протянула Толику листок бумаги свёрнутый треугольником. - У тебя сегодня самый счастливый день. Нашлась твоя мама и прислала тебе письмо.
 - Боже мой! Это такое счастье, - сказала Юличка. - Дети, давайте поздравим Толика. У него сегодня праздник!
  - По-здра-вля-ем! - крикнули мы.
 Толик стоял, держа в руке письмо от своей мамы, и лицо его стало почему-то красным-красным, и глаза его заморгали часто-часто
 - Не волнуйтесь, дети! - Стала успокаивать нас  Анастасия Константиновна. - Мы обязательно найдём всех ваших родителей. Дайте нам только срок!
 В этот момент я случайно посмотрел на Ириску и испугался. Какое странное лицо было у неё.
Ну, да! Она думает, что её маму никогда и ни за что не найдут.  Про папу она, вообще, ничего никогда не говорит.
 А почему не найдут? Ведь та, чёрная женщина, которая грузинка, помогла нам с Аней найти мою маму и мы поехали в Сегежу.
Надо сказать Ане, что бы она попросила ту, чёрную тётю, что бы она помогла найти Ирискину маму. 
Эта мысль крепко запала в мою голову. Но Ириске про эту, свою очень хорошую,  мысль я не сказал. Когда я ещё Аню увижу?
 Дядя Ваня сделал из досок крест, с отверстием посередине, и поставил в него ёлку.
Ёлка была большая-большая, пушистая-пушистая. В зале сразу стало пахнуть лесом. Мы пришли из школы и сразу побежали в зал. Стали  ходили вокруг ёлки, стараясь глубоко-глубоко дышать этим вкусным воздухом.
 - Вот! - Марик насмешливо посмотрел в сторону девочек. - А  вы ничего не знали! Мы первые!
 - Ха! - Сказала Мила Каштанова. - Это мы-то ничего не знали?
 - Глупость, какая! - Поддержала её Деля Генина и дернула плечом.
 Я ещё вчера знала, -  сказала тихоня Верочка, сложила губы бантиком и опустила глаза.
 Все мальчики прямо обалдели от такой наглости.
 Ну, ладно, Генина! Ну, пусть Каштанова! Что с них взять!  Но что бы тихоня Верочка позволила себе сказать такое — это уже слишком. 
 Марик расстроился и хотел сказать девочкам всё, что он о них думает, но тут пришла Юличка, захлопала в ладоши и сказала, что нам давно пора идти мыть руки и ужинать.
 - Вечером мы с вами будем делать ёлочные игрушки потому, что не может быть Новогодней ёлки без украшений.
 - Знаешь, - шепнул я Длинному Шеру, когда кончил списывать у него домашнее задание. - Давай завтра после школы быстро сбегаем в Журинский лог и наберём там шишек, а из них мы сделаем самые лучшие игрушки.
 - Приятно иметь дело с умным человеком, - ответил мне Длинный Шер. - У тебя, Иванов, иногда голова так  работает, что лучше не придумаешь!
 В следующий раз ты попробуй в школе решать примеры сам.
 Длинный Шер говорит, а сам улыбается. Он умеет улыбаться так, что тебе совсем не обидно.
- Мне, конечно, не жаль, списывай на здоровье, если тебе это нравится, но я думаю, что это  добром не кончится.
 Я хотел ему ответить, что решать примеры скучно, а собирать шишки весело.  В это время к Длинному Шеру подошли Гарик с Лёликом, что-то зашептали ему на ухо так, чтобы я не слышал.
Потом они стали тянуть его за руку, и  они все куда-то убежали.
Мне очень хочется дружить с Длинным Шером потому, что он умный и с ним интересно, но он дружит с Гариком и  Лёликом, а те всё время о чем-то секретничают, словно девчонки, и меня к себе не принимают. Мне не хочется с ними дружить. Когда они со мной разговаривают, то я чувствую себя, почему-то, хуже их.
 До Нового года времени оставалось совсем мало и нам разрешили ложиться вечером спать на целый час позже, чтобы успеть, всё приготовить.
 Игрушки на ёлку, наконец, были сделаны, но тут девочки решили, что надо ещё сделать украшения на свои платья и им разрешили ложиться спать ещё позже. Девчонкам всегда везёт!
 Наступил, наконец, такой день, когда вся эта предпраздничная кутерьма закончилась.
Ёлка была наряжена, разучена главная песня, которая называется «Сулико», танцы все выучены, украшения на платья девочкам были сделаны.
А показывать их они нам не стали потому, что раз праздник, то должен быть сюрприз.
Короче говоря, мы были готовы праздновать.
 Вот только, слава богу, времени немного не хватило, и вальс мы разучить не успели.
 - Ничего, - успокоила Рахиль Абрамовна девочек, - Впереди у нас ещё будет много-много всяких праздников.
- Слава Богу, всё успели! - радовалась Юличка. - Поверьте мне, это будет замечательный праздник!
 Тут Зинаида стала выговаривать ей, что бы она помолчала и не испытывала судьбу.
 - Тьфу-тьфу-тьфу! - Зинаида сделала вид, что поплевала три раза через левое плечо и, подойдя к двери, постучала по ней рукой.
 Так всегда полагается делать, чтобы всё хорошо сладилось и что бы никто, ничего бы не сглазил.
Но неприятность, всё-таки, случилась.  Ещё дядя Ваня говорил, что от сумы и от тюрьмы не убежишь!
- Я так и думала, - говорила потом  всем Зинаида. - Что-то обязательно должно было случиться. Ну как же без этого!
  Уже поздно вечером, накануне Нового года, в группу прибежали девочки и сказали нам, что в зале сидит  совсем одна Рахиль Абрамовна и плачет.
  Потом они всё это обсудили между собой и решили, что надо непременно позвать взрослых.
 Наверно случилось что-то страшное, если человек сидит совершенно один в зале и плачет.
 Взрослые прибежали и стали спрашивать у Рахиль  Абрамовны, что случилось, но та им не отвечала, а только тихо-тихо плакала и сморкалась в платок.
- Я так и знала, - сказала Зинаида. – Просто так праздник пройти не может! Как же, без неприятностей!
 - Ну, вот что, дорогая моя! - Строго сказала ей Анастасия Константиновна. - Слезами горю не поможешь! Говорите немедленно, что приключилось.
 Рахиль Абрамовна, сквозь слезы, сказала, что ей никто уже не может помочь потому, что идёт война и у неё совершенно порвались туфли. Что они у неё единственные. Теперь ей не только проводить занятия с детьми не в чем, но и идти домой босиком по снегу она не может. Как жить дальше она не знает!
- Всё! - Сказала Рахиль Абрамовна и горько-горько заплакала. Так горько, что платочек ей совершенно перестал помогать.
 Все взрослые наперебой стали её успокаивать и говорить, что всем коллективом они обязательно что-то придумают.
 - Что тут можно придумать! Что? - Рыдала Рахиль Абрамовна. - Завтра Новый год! Разве у кого-нибудь есть ещё туфли? Господи, мы все нищие, как церковные крысы! Пусть будут прокляты эти фашисты отныне и навечно!
 Взрослые сели вокруг Рахиль Абрамовны и стали думать, а Юличка сказала, что пусть ни у кого не будет других неприятностей, а с этими мы справимся!
- Давайте сюда ваши  туфли, уважаемая Рахиль. - Решительно сказала Юличка. - Я сейчас отнесу их к дяде Ване в котельную.  Он их починит, и они будут совсем как новые.
- А вы, - она повернулась  к нашим девочкам, стоявшим в дверях, - немедленно отправляйтесь спать.
- Ничего себе! - Стали возмущаться наши девочки. - Мы первые узнали  про  Рахиль Абрамовну, а нас гонят спать. Это совершенно  не честно!
Зинаида и все остальные взрослые ничего такого слушать не захотели, и девочкам пришлось идти в спальню. Но всё равно они по очереди босиком стали бегать подслушивать и подглядывать. Так уж они устроены, эти девчонки.
Юличка вернулась совершенно огорчённая, и сказала, что эти туфли спасти невозможно потому, что дядя Ваня сказал про них, что  это не туфли. Это крах!
 Рахиль Абрамовна опять стала плакать, но тут открылась дверь и в зал вошла жена дяди Вани Матрёна, а в руке она держала белые туфли.
 Вот! - сказала жена дяди Вани. - Это мои, подвенечные. Носите на здоровье! Для детей хранила. А где они теперь эти дети? - Добавила она и вздохнула.
 Тут Рахиль Абрамовна встала со своего вертящегося табурета, обняла жену дяди Вани Матрёну и они вместе стали плакать.
Взрослые тактично не стали их успокаивать. Они терпеливо подождали пока  Рахиль Абрамовна и жена дяди Вани Матрёна сами успокоятся и начнут мерить туфли.  Наш доктор тетя Люба побежала вниз к себе в изолятор и принесла вату, которою необходимо набить  в носки, что бы туфли, не соскакивали с ног.
 Потом взрослые попросили  Рахиль Абрамовну повернуться кругом, чтобы посмотреть на туфли со всех сторон и дружно решили, что лучшего и не может быть.
  Доктор тётя Люба вопросительно посмотрела на Анастасию Константиновну и, когда та кивнула головой, сказала, что  отведёт Рахиль Абрамовну к себе в изолятор, что бы она, в порядке исключения, там переночевала. Ведь в таких белых туфлях идти на мороз совершенно невозможно.
- Вот, - поведала всем Зинаида. – Хорошо, что я постучала по дереву. Что бы было, если бы я этого не сделала?
Все с ней согласились, и собрались уже расходиться по домам, но тут, из кабинета Анастасии Константиновны, раздался телефонный звонок, и заведующая побежала к себе.
- Нет, - Заволновалась Зинаида. – Это,  я вам скажу. - неспроста. День ещё не кончился и всё ещё может произойти. Канун праздника — самое опасное время! Тут плюй не плюй, стучи не стучи, а случится, может всё, что угодно.
Скоро в зал вернулась  Анастасия Константиновна, села на вертящийся табурет  Рахиль Абрамовны и растеряно сказала.
- Девочки! В Ленинск-Кузнецкий приехал заместитель наркома товарищ Дмитрий Григорьевич Оника.                Он только что сам позвонил мне по телефону и передал всему коллективу привет и поздравления от наркома.
Я сказала спасибо и пригласила его к нам на вечер. Самое ужасное, девочки, это то, что  он согласился.
- Катастрофа! - сказала Рахиль Абрамовна.
Мы уже собирались спать, как в спальню прибежали наши девчонки, которые подслушивали и подглядывали и всё нам рассказали, что «катастрофа».
А тихоня Вера стала хихикать и говорить, что туфли у Рахиль как лыжи.
- Это позор надевать такие туфли, - сказала тихоня Вера.
- Ты дура, Верка! - Закричала ей Мила Каштанова. - Какая же ты дура! Рахиль Абрамовна играла в Большом театре и была там концертмейстером, но на нас напали фашисты, и идёт война! Неужели ты ничего не понимаешь?
Все девочки поддержали Милу, а тихоня Верка забралась на свою кровать, укрылась с головой одеялом и стала рыдать.
Но никто её не пожалел и не стал успокаивать. Все вскочили со своих кроватей и прямо босиком в ночных рубашках побежали к взрослым. Если к нам приезжает в гости заместитель наркома — это не шутка!
; Тут поднялась такая суматоха!
; Девочки стали говорить, что ещё не всё сделали со своими праздничными платьями, а доктор тётя Люба сказала, что наверно надо поменять у детей всё постельное бельё, но Зинаида стала кричать, что менять бельё ни в коем случае нельзя потому, что это плохая примета.
 А чем мы будем угощать гостей? - трагическим голосом спросила Рахиль Абрамовна.
Повариха тётя Стелла категорически сказала, что не разрешит будить главного повара тётю Груню, которая совсем умаялась, и пообещала, что они «пометут по сусекам».
После этого все немного успокоились. Решили, что утром всё прекрасно успеется, а детям надо спать.
На следующее утро к нам в спальню пришли сразу и Юличка и Зинаида, чтобы торжественно поздравить с наступающим Новым годом.
- Сразу после завтрака, - сказали они нам. - Мы устроим утренник для малышей. Вы будете петь им песни, водить хоровод и вручать подарки. А после обеда все будем  одеваться в праздничные платья. 
Приедут гости. Мы торжественно их встретим, и начнется концерт.
Юличка сказала нам, что в концерте будут участвовать мы и спецы. А потом, после ужина, будет бал.
Хорошее дело, этот Новый год!
Я помню как у нас дома, в то время, когда мы ещё жили вместе с папой, мамой, Аней и нянькой Таней в большой квартире, тоже устраивали Новогодний праздник. 
Папа приносил ёлку, и мы украшали её игрушками. Кроме игрушек на ветки прикрепляли маленькие разноцветные свечки, и они тихонечко потрескивали, когда их зажгли.
Утром папа и мама говорили мне, что ночью ко мне приходил Дрёма, и положил под ёлку подарок. Я бежал в большую комнату, где стояла ёлка, забирался под неё и доставал пакет, в котором были конфеты, мандарины и большущий коричневый мишка, сшитый из плюша с чёрным носом. С того дня я каждую ночь спал с ним в обнимку.
 Вечером к нам приходили гости. Все садились за большой стол, а потом все начинали танцевать. Папа брал меня на руки, приглашал маму на танец и мы кружились втроём.
Потом, когда пришлось переезжать в комнату на пятом этаже в соседнем доме, мы с Аней взяли мишку с собой. А в детский дом Аня его взять мне не разрешила.
- Пусть он поживет тут со мной и будет тебя ждать, - сказала Аня.
Это было давно, но я это всё очень хорошо помню.
- Пойдем на наше место, - сказал я Ириске после обеда. - У меня для тебя сюрприз.
Мы прибежали на нашу лестницу.
- Закрой глаза, - сказал я Ириске и  дал ей бусы, которые сделал потихонечку из шишек, собранных в Журинском логе.
Шишки я раскрасил  разными красками, что бы было красиво.
Ириска посмотрела на бусы, сказала мне спасибо и почему-то покраснела. Она сидела рядом со мой и осторожно перебирала пальцами шишки. И тут случилась неприятность — краска на шишках почему-то не успела высохнуть и Ириска испачкала себе все руки.
Я сел на ступеньки и стал думать, что мне совершенно не везёт в жизни, и вот-вот я расплачусь. Так мне было горько и обидно.
Ириска сказала, чтобы я так не переживал, что она очень рада моему подарку
- Мне много лет никто ничего не дарил, - сказала она. - А шишки обязательно высохнут. Ты не переживай! Я их будет обязательно носить.
Потом она вдруг нагнулась ко мне, поцеловала в щёку и убежала.
 Я посидел еще немного на лестнице и поплелся в группу. Пока я шёл, то стал думать, что наверно у меня такая судьба и мне, поэтому, в жизни не везёт, и с этим надо что-то делать.
 Тут в коридоре ребята закричали, что к нам идут спецы.
Я стал смотреть в окно и увидел, как с одной стороны к нашему дому подъехала та самая коричневая машина, на которой меня возили на кладбище, а с другой стороны подходили строем спецы.
С ними шёл, опираясь на палку,  хромающий  майор  Савицкий.
Машина остановилась и из неё вышли очень большой человек в шубе, мохнатой шапке и директор шахты Родюков. Я его сразу узнал. А ещё я догадался, что большой мужчина и есть тот самый заместитель наркома со странной фамилией Оника, который звонил вчера вечером Анастасии Константиновне.
Майор что-то скомандовал спецам. Они остановились и стали по стойке смирно.
Савицкий отдал честь и стал что-то докладывать заместителю наркома, а тот тоже стоял по стойке смирно и внимательно его слушал.
Тут им навстречу выбежала Анастасия Константиновна, но они все, и заместитель наркома Оника, и начальник шахты Родюков, и майор Савицкий замахали на неё руками, закричали, что на улице мороз, а она раздета.
Оника и Родюков подхватили Анастасию Константиновну под руки и  втроём, весело  смеясь,  словно  молодые ребята,  побежали  к  дому.
Майор Савицкий скомандовал что-то спецам и они, построившись по два, пошли, чеканя шаг, к нам. Майор пошел за ними. 
Рахиль Абрамовна в новых туфлях поспешила наверх   и стала громко играть на пианино  марш. Гости разделись и под музыку стали подниматься по лестнице в зал.
Анастасия Константиновна сказала, что сейчас для всех взрослых принесут большие стулья, но заместитель наркома товарищ Оника стал просить её разрешить ему посидеть на маленьком стульчике как всем и вспомнить детство. Родюков тоже сказал, что хочет вспомнить детство.
Все расселись и приготовились слушать концерт.
Сначала все встали и вместе со спецами, спели «Священную войну», потом гости подпевали нам «Сулико», спецы станцевали военный танец с красным знаменем, Толя Уткин читал стихи.
В самом конце представления я с Ириской, Гарик с Делей Гениной,  Лелик с Милой Каштановой, а Шурик с Викой Головиной исполнили танец Падепатинер.
После того, как все нам дружно похлопали, Рахиль Абрмовна объявила, что концерт окончен.
Все стали подниматься со своих мест, а Анастасия Константиновна подвела меня к заместителю наркома и сказала, что вот он, Аркадий Иванов  сын Анны Андреевны.
- Вы просили меня, Дмитрий Григорьевич, познакомить вас ним, - сказала  Анастасия Константиновна
- Да ты совсем большой, - удивился Дмитрий Григорьевич. - А я то, честно говоря, думал, что ты маленький. Андревна всё о тебе беспокоится. Как живёшь?
Он поднял меня на руки.
- Мама просила тебя поцеловать. Она велела тебе не горевать и быть молодцом. Что передать ей?
Тут я увидел, что на меня во все глаза смотрит Ириска.
- Пожалуйста, очень вас прошу, - Я прижался к  его щеке и зашептал на ухо. - Скажите моей маме, что бы она помогла найти маму Иры.
Дмитрий Григорьевич сел обратно на свой маленький стульчик, поставил меня около себя на пол.
- Какой Иры?
- Вон той, - я махнул рукой, что бы Ириска подошла к нам.
- А кто она такая? - поинтересовался Дмитрий Григорьевич.
- Мой друг! - Сказал я и дёрнул подошедшую к нам Ириску за рукав, что бы она встала поближе.
- Ну, это я сразу понял. - Улыбнулся Дмитрий Григорьевич и повернулся к Ириске. - Мне рассказывали, как в Москве в наш эшелон посторонние женщины подсаживали своих детей.
- Нет, - Ириска посмотрела Дмитрию Григорьевичу прямо в глаза. - Меня в детский дом привезли ещё раньше. Ещё там, в Москве.
- Ага! - Сказал заместитель наркома, поднялся со стульчика и посмотрел на меня.
- Я скажу твоей маме, что ты растёшь хорошим человеком. И дальше будь таким. Понятно? - Он погладил по голове Ириску. - Как твоя фамилия, девочка?
- Проколенко,  -  почему-то  осипшим голосом тихо сказала она.
- Ты не журись, Ира Проколенко! - Вздохнул Дмитрий Григорьевич. - Всё перемелется - мука будет! - Он оглядел притихший зал.
- Товарищи! Я от всей души поздравляю вас с наступающим Новым годом. Уходящий год был страшным испытанием для нашей с вами Родины. Впереди ещё будут другие испытания, но вы знайте, что мы победим. Обязательно!  Победа будет за нами. Враг будет разбит! Вырастайте быстрее сильными,  смелыми, а, самое главное, честными людьми.
 Анастасия Константиновна пошла их провожать.  По дороге, она стала  говорить Дмитрию Григорьевичу, чтобы он не беспокоился, что они, с помощью Анны Андреевны, ищут потерявшихся родителей.              - Вот, совсем недавно, одну маму уже нашли и обязательно найдём  всех остальных. - Торопливо говорила Анастасия Константиновна, - Вы, Дмитрий Григорьевич, я вас очень прошу, вы обязательно поручите  это  дело  Анне Андреевне.  У  неё  уже есть  большой опыт.
- Да не волнуйтесь вы так, Анастасия Константиновна, - успокоил её заместитель министра и как-то странно усмехнулся. - Кому надо — тому и поручим. Мы ведь народ с понятием. Я ведь тоже из беспризорных. В колонии у самого Макаренка был. Знаете про такого?
Он неожиданно остановился.
- Вы не поверите, я ведь киноартистом, в то счастливое время, мечтал быть. Даже фамилию сам себе придумал. Оник —  если прочесть  наоборот, получается кино. Такие вот дела!
Он повернулся к Родюкову.
- Пойдем, директор. Стране  нужен уголь.
К нам в группу принесли ещё столы, и спецы ужинали вместе с нами. Было очень весело до тех пор, пока Юличка не попросила самых сильных спецов помочь ей.
- Это будет для всех праздничный сюрприз. - Таинственно улыбнулась она и повела двух спецов  за собой.
Они пошли на кухню и оттуда принесли большущую кастрюлю полную компота.
Юличка взяла  половник, что бы разливать компот, но тут Гарик что-то шепнул Лёлику, а тот встал и сказал, что мы не имеем права есть этот компот и пусть его отнесут в среднюю и малышовую группу. – Так сказал Лёлик и посмотрел на всех нас.
- Не порть людям праздник! -  Юличка махнула на Лёлика половником. - Кто старое помянет — тому глаз вон!
Спецы сначала ничего не поняли и очень удивились, что дети отказываются от такого прекрасного сюрприза как компот. 
Мы сначала не хотели им рассказывать про футбол и мешки с урюком, а потом все-таки рассказали и все долго  смеялись.
А Марик сидел красный как рак и что-то бурчал себе под нос.
После ужина все вернулись в зал. Рахиль Абрамовна села за пианино и громко сказала, что бал начинается, и кавалеры должны приглашать дам на танец.
Спецы подошли к нашим девочкам, поклонились им и протянули правые руки, а левые руки они держали за спиной. Наши девочки чуть-чуть присели и, подав кавалерам, левые руки сделали шаг им навстречу.
Счастливая  Рахиль Абрамовна  кивнула  головой и бал начался.
Мы с Мариком и Длинным Шером стоим у двери в зал и смотрим, как танцуют наши девочки со спецами.
Один танец сменялся другим. Кавалеры меняются дамами, дамы меняют кавалеров.
Мне тоже очень хочется танцевать, и я нашел глазами Ириску. Но она даже не смотрела в нашу сторону.
И Деля Генина, и Мила Каштанова тоже не смотрели на нас.  Они танцевали со спецами и, подняв головы, улыбаясь, смотрели на своих кавалеров.
Я сказал Длинному Шеру, что наши девчонки изменщицы.
- Нет, - не согласился со мной Длинный Шер. - Разве ты не видишь,  они сегодня совсем, совсем особенные.
Майор Навицкий и Юличка сидели на стульях  сзади нас, и нам было хорошо слышно, о чём они разговаривают.
- Всё никак не соберусь спросить вас, - Савицкий наклонился к Юлии Васильевне. - А куда запропали родители ваших деток?
- Ваши мальчики из первой батареи очень взрослые для наших девочек. Кавалерам по восемнадцать, а дамам исполнилось, всего то, десять лет. - Юличка повернулась к Савицкому. - Курсантам наверно у нас скучно.
- Нет, что вы! - Савицкий покачал головой. - Разве вы не видите, с каким вдохновением они танцуют! Посмотрите,  ваши девочки прекрасны! Они совсем не маленькие. Дети растут гораздо быстрее, чем мы думаем и это очень грустно.
- Знаете, - Помолчав, сказал он — Для  ребят первой батареи сегодня не простой день. Это их последний бал. Они вчера сдали досрочно экзамены и получили аттестаты зрелости. 
Должны были сдавать весной, а пришлось вот до Нового года. А за вопрос мой насчёт родителей ваших детей — прошу прощения.
- Почему перенесли экзамены? - Заволновалась Юличка.
- Война!
- Вот и я вам отвечу так же, на ваш вопрос, об их родителях. Война!
- Майор встал, прислонил свою палку к стене, поклонился Юличке.  - Сударыня, разрешите пригласить вас на танец.
Юличка встала и положила свою руку на плечо майору Савицкому.
Тут на лестнице послышался шум, звуки гармошки и в зал ввалился дядя Ваня.
- Рахиль, - закричал дядя Ваня, - хватит вам ножку вперед, ножку назад! Слезайте со своего пианина!  Выходите все в круг! Камаринская!
Рахиль Абрамовна вовсе не обиделась на дядю Ваню. Встала со стула, топнула ногой в новой белой туфле, и плавно пошла по кругу, распахнув руки и чуть поводя плечами.
А курсант Володя пошел перед нею вприсядку.
Все стали им хлопать, а потом выходить в круг. И весь зал закружился в весёлом танце.
Было совсем поздно, когда спецы собрались уходить к себе в казарму.
Мы все дружно высыпали на улицу и стали махать руками и кричать им «Спа-си-бо!», «До-сви-да-ния!», «При-хо-ди-те к нам  ещё!»
Они нам тоже дружно крикнули «Спа-си-бо!» и «До-сви-да-ния!»,
Потом они построились по два и майор Савицкий скомандовал: «Шагом марш!»
Мы думали, что они сейчас запоют, какую-нибудь военную песню, но они шли молча.
И мы стояли молча и смотрели им во след.
- Мы их больше никогда не увидим. - Юличка отвернулась от нас, и мы поняли, что она плачет.
Спецы уходили всё дальше и дальше вниз, к своему Журинскому Логу.
Майор Савицкий только один раз оглянулся и махнул нам рукой.

КАНИКУЛЫ, СОВИНФОРМБЮРО, СПЕЦЫ УХОДЯТ

Каждый раз, после того как директор шахты Иван Николаевич Родюков  приезжает  к  нам  в  гости,   у нас  происходят  всякие  чудеса.
На этот раз,  в первый же день нового года, к нам пришли две женщины. Принесли с собой много проволоки, лестницу и какие-то коробки.
 Мы очень удивились, когда одна из них вдруг полезла на столб, стоящий около нашей калитки.
- Вот это да! - У Толика Смирнова даже глаза загорелись. - Прямо как обезьяна!
Он побежал на улицу, что бы посмотреть, как это у неё получается, а когда вернулся, то сказал, что ничего особенного.
-  Ерунда, - Объявил нам Толик Смирнов, когда вернулся. - У неё на ногах надеты такие крючки.
- С крючками и я бы так смог. Даже быстрее её!
 Женщины начали натягивать проволоку сначала от одного столба до другого, потом подвели её к нашему дому, один конец  просунули через дырочку в нашу группу.
 Они вбили в стенку большой гвоздь и повесили на него черную тарелку.
Тарелка была сделана из очень толстой чёрной бумаги, бумага крепилась к железному обручу. В середине  круга была приделана маленькая коробочка с колесиком.
Женщины прикрепили концы проволоки к тарелке, повернули колесико.
Сначала в тарелке что-то захрипело, потом запищало  и, наконец, раздался женский голос, который сказал, что начинается концерт и у нас в группе заиграла музыка.
Это радио, - Объяснила нам Зинаида, а Длинный Шер добавил, что эта штука называется репродуктор,
 По утрам мы просыпаемся и слушаем, как по радио как красивый мужской голос торжественно сообщает:
 -  Говорит Москва, говорит Москва. Работает радиостанция имени Коминтерна. Передаём утреннюю сводку Совинформбюро ...
 
Мы теперь знаем, что фамилия мужчины с красивым голосом — Левитан. Он каждое утро рассказывает нам, что наши войска, преодолевая жестокое сопротивление противника, отгоняют немецко-фашистские войска от столицы нашей Родины Москвы.
Мы слушаем сводку Совинформбюро, после этого делаем зарядку, которую тоже передают по радио.
- Заканчиваем делать упражнения и переходим к водным процедурам. - Говорит радио,  и мы бежим умываться, а после, застелив постели, идём завтракать.
А в школу мы не ходим.  Во-первых - каникулы, а во-вторых, нашу школу закрыли и нас, когда каникулы закончатся, переведут совсем в другое, маленькое деревянное здание старой школы.
 Оно такое маленькое, что мы все за один раз в нём не поместимся, и теперь нам придётся учиться в три смены. Малыши будут учиться утром, среднячки – днём, а старшие классы – вечером.  Надо будет узнать кто мы такие.
А в нашей школе открыли госпиталь. В классах поставили кровати и там теперь лежат раненые.
Но это не все новости, которые начались в новом году.
Каждый день к нашему детскому дому  приезжает лошадка, запряженная в сани. Нам привозят выструганные дощечки, связанные в пачки и забирают ящики для патронов и снарядов, которые мы из этих дощечек сколачиваем.
Всё началось с того, что сначала к нам пришла очень решительная женщина. Увидев  нас она очень удивилась и спросила у Анастасии Константиновны нет ли у неё каких-нибудь других работников, желательно постарше.
Анастасия Константиновна ей ответила, что мы очень способные ребята и с работой прекрасно справимся.
- Посмотрим, - сказала с сомнением решительная женщина и объяснила нам, что она инструктор и будет нас обучать специальности «сборщик ящиков для боеприпасов».
Каждому на стол положили специальные деревянные приспособления, которые называются «кондуктор». В каждом кондукторе есть  щели. В эти щели  мы вставляем  дощечки. Получается ящик пока без дна и крышки. Женщина-инструктор учит нас сколачивать его гвоздями.
Сколачивать ящик в кондукторе очень удобно и легко. Самое главное, это попадать молотком по гвоздю, а не по пальцам. Это сложнее, но если не очень торопится, то, со временем, получается не так уж плохо.
Сначала забивать гвозди разрешили только мальчикам.
Девочки немедленно стали протестовать и их тоже стали учить. Но не всех.
Те, кому не доверили стучать  молотком, выполняют почетную работу — подносят нам дощечки и относят готовые ящики.
Мы застучали своими молотками, а  Длинному Шеру дали очень большой лист бумаги и он красной краской на нём написал очень красивыми буквами: «Всё для фронта! Всё для победы!»
После того как он закончил писать, этот лист стал называться лозунгом и его повесили в нашей группе на стену и Длинный Шер начал разглядывать свою работу. То слева зайдёт, то справа, и стал объяснять нам, что это называется ракурсом. 
От Длинного Шера просто обалдеть можно!
Откуда он таки слова знает?  Я бы  даже  не   запомнил бы  их!
Под лозунгом повесили портрет мужчины с усами.
  - Дети, - каким-то особым голосом сказала нам Зинаида, — Это товарищ Сталин.
А я и без неё знал, что это Сталин и что он товарищ.
Когда мы с Аней гуляли в воскресения по Москве, то видели очень много его портретов.  И в кино видели и в окнах магазинов. Даже в столовой, в которой мы обедали, висела очень большая картина.   На ней был нарисован  Сталин и ещё один военный, который называется Ворошилов.
Аня мне тогда объяснила, что Сталин наш  вождь.
Портретов товарища Сталина директор шахты Родюков привёз много, и их повесили не только в нашей группе, но и в зале, в средней и младшей группах, в изоляторе и в кабинете у Анастасии Константиновны.
Через неделю, во время ужина, к нам в группу пришла Анастасия Константиновна и попросила Толика Третьякова встать.
- Мы поздравляем тебя, Толя. - Торжественно сказала ему Анастасия Константиновна. - Сегодня ты сколотил тридцать семь ящиков и установил рекорд. Мы тебе присваиваем звание «стахановец».
Скоро  лошадке,  которая  привозит  к  нам   дощечки, пришлось приезжать  два раза в день, а не один как раньше.
Лошадкой управляет усатый, бородатый маленький очень суетливый дедушка. Он вечно куда-то торопится. Мы зовём его между собой «Старичок-с-ноготок».
Дощечек и готовых ящиков стало так много, что пришлось их складывать на втором этаже в зале.
Когда приезжает лошадка, мы выстраиваемся цепочкой по лестнице и передаём вверх друг другу пачки с дощечками, а потом вниз готовые ящики. Так получается быстрее и называется «конвейер».
На самой верхней ступеньке лестницы стоит Марик. Вообще на лестнице стоят одни мальчики, а девочки в коридоре и в зале.
С каждым разом живой конвейер работает всё быстрее и быстрее.
- Молодцы, ребятки! - Кричит нам снизу старичок-с-ноготок. - А ну, поддайте жару, молодцы! Даёшь стране угля!
Мы поддаём!
Я передаю пачку дощечек Марику. Пачка плохо связана и одна дощечка вот-вот может выскользнуть.
Марик старается не уронить скользкую дощечку.
- Поддай жару! Даём стране угля! - Доносится снизу.
Дощечка вываливается из пачки. Марик старается, придержать её ногой. Наступает на неё, поскальзывается и, падая, сбивает меня с ног. Мы летим вниз по лестнице мимо, давших нам дорогу, ребят. Сверху  нам  на  головы  сыпется  дощечки  из  развалившейся  пачки.
Мы с Мариком сидим на нижней площадке и смотрим друг на друга.
- Ты что? - Сердито говорю я ему. - Псих!
- А ты, что? - Спрашивает меня Марик. - Сам ты псих!
- Гип-гип, ура!  -  Кричит сверху Толик Смирнов.  –   Пилоты живы!
- Быстро это у вас получилось, - Длинный Шер, держа свою пачку дощечек, начинает подниматься вверх по лестнице. - Жаль, что вы полетели  не в ту сторону.
- Во! Дали стране угля! - Старичок-с-ноготок беспокойно забегал внизу, всплескивая рукам, и  укоризненно качал головой. - Я ж вам говорил, что бы вы были осторожнее, неслухи! Всё им быстрее надо! Молодость!
- Я предполагала, что что-то в этом роде должно было, случится, - Волнуется прибежавшая Зинаида и, сидя на корточках, ощупывает спину Марика. - Ну как же без этого! Тут больно? Нет? Странно, - удивляется она.
- А  у тебя что? - Оборачивается воспитательница ко мне.
- Ничего, - бурчу я и иду вверх по лестнице на своё место.
- Стой в самом низу, - командует  Зинаида Марику. - И не смей подниматься вверх!
- А как же с грузом-то моим, - волнуется старичок-с-ноготок. – Неужто, мне одному таскать? Вы, дама, войдите в моё положение и не беспокойтесь! - Убеждает он Зинаиду.  – Как же мне в ентом случае быть? Лучше уж я за ними строго пригляжу. У меня  енти  не забалуют!
Мы расходимся по своим местам, и живой конвейер начинает свою работу.
Вечер. За окнами падают крупные хлопья снега. Тишина. Мы укладываемся в свои постели.
Сейчас, когда все успокоятся и можно будет, укрывшись одеялом, как следует, отправится на Таинственный остров к папе. 
А воздушный шар они сделают из старого, который  они нашли в лесу Дальнего Запада! Сайрус Смит обязательно придумает из чего сделать иголки, чтобы шить шар.
- Мальчики! - Просит Вика. - Закройте кто-нибудь форточку. Дует же!
На подоконник взбирается Длинный Шер. Он протягивает руку к форточке и вдруг замирает. С улицы доносится скрип снега под мерными шагами сотни ног.
Ребята, смотрите! - Почему-то шепотом говорит нам Длинный Шер.
Мы вскакиваем с  постелей и взбираемся на подоконники.
В тишине, мерно покачиваясь на ходу, проходят мимо нас серые квадраты батарей второй Московской артиллерийской специальной школы.
Прошла первая батарея, за ней вторая... Снег падает на шинели спецов, скрипит под ногами.
- Поднимите нас, - тихо просят нас девочки. - Ну, пожалуйста, мальчики!
Мы, молча, стоим на подоконниках. Там за окнами проплывают мимо нас серые квадраты, мерно  колыхаясь в такт шагов. Шинели от снега становятся белыми.
 - Спецы уходят, - Говорит Длинный Шер.
Ириска начинает всхлипывать.
- Ты чего? - Поворачиваюсь я к ней.
- Ничего, - говорит Ириска. - Страшно!


       КАК НАДО ПРАВИЛЬНО ЕСТЬ БУТЕРБРОД
 
Началась третья четверть. Тетрадки нам в школе перестали давать и теперь вместо них мы пишем на сшитых нитками, листах жёлтой бумаги. Сверху на каждом листе написано: «Накладная». На следующей строчке: «Лава №».
Пишем мы простыми карандашами и, по чистописанию отметки нам больше не ставят. Раньше ставили две отметки — одну за ошибки, а другую за чистописание, а теперь только одну.
На дом задания нам теперь тоже не задают. С бумагой плохо. Война
Мне от этого легче не стало. Я делаю ошибок больше всех в классе и  учительница каждый раз  мне ставит оценку «Посредственно».
«Посредственно» - это ещё ничего. Бывает, что получаю я самую последнюю оценку - «Оч. Плох.», и учительница грозит мне, что, если я буду продолжать лениться,  она оставит меня на второй год.
Юличка и Зинаида очень по этому поводу волнуются.
- Как же так? - Говорят они мне каждый раз, как я приношу из школы плохую отметку. - Ты ведь умный мальчик! Разве тебе не стыдно так плохо учиться?
Ну, что я должен им ответить? Мне не стыдно. Мне скучно!
 - Вот что, - Сказали  мне воспитательницы однажды, - Наше терпение кончилось! Окончательно и бесповоротно!
Они собрали всю нашу группу, велели мне выйти вперёд, а рядом со мной поставили Длинного Шера и сказали, что с этого дня Витя - мой буксир.
Длинный Шер пожал плечами и я тоже хотел пожать плечами, но тут Гарик что-то шепнул Лёлику и тот громко сказал, что Молчун позорит нас и  даже всех москвичей.
 Я решил, что пожимать плечами сейчас не стоит и просто стоял и молчал.
- Господи, - вздохнула Юличка. - Это ж надо быть таким молчуном!
- Ха! Он не Молчун, - закричал Толик Смирнов. - Он же глупый!
             - Ты сам глупый! - сказал я Толику Смирнову, вышел из группы и пошёл на наше с Ириской место.
 Я сидел на ступеньках лестницы и ни о  чем не думал. Просто сидел один, смотрел на стенку покрашенную синей краской и всё!
 Пришла Ириска, села рядом и тоже молчала. А потом вздохнула и сказала, что она тоже совершенно не хочет учиться, но ведь   надо же.
- Зачем? - Спросил я её. - Мне не надо учиться.  Я выросту и стану моряком. Буду плавать по океану и найду тот остров. В книге всё не правильно написано. Он не взорвался! И там живет мой отец! А тут у меня одни недруги и жить с ними я не хочу.
Разве Длинный Шер хочет со мной дружить? А Гарик шепчет что-то на ухо Лёлику и тот говорит про меня всякие слова.
- А я? - Обиделась Ириска. - Разве я тебе недруг?
- Не журись! Я возьму тебя с собой на корабль, и мы будем вместе искать своих родителей. Вот увидишь, мы их найдём - обещаю я ей.
- Как ты думаешь, - спросила у меня Ириска. - Заместитель наркома товарищ Оника будет искать мою маму?  Может он просто так сказал, чтобы не обижать.
- Он вместе с Аней будет её искать. - Уверяю я Ириску. - Ведь он сказал и мне и тебе: «Не журись!» Значит, будет искать. Вот увидишь! 
 - Ты, всё-таки, не оставайся на второй год, - попросила меня Ириска. - Средняя группа на следующий год пойдет в школу и тебе придётся учиться вместе с ними. Представляешь, как ты будешь сидеть с ними в одном классе?
 Про среднюю группу я как-то не подумал. Тут Ириска права.
 Сидеть вместе с малышами мне не хочется. А может меня вообще переведут в среднюю группу? Действительно придётся немного поучиться.
 - Ладно, - пообещал я ей. - Что ж теперь делать!
 - Скоро будет праздник Первое мая, - радостно сообщила нам Рахиль Абрамовна. - Мы с вами, дорогие мои деточки, теперь будем разучивать  танцы  народов  нашей  Родины.  Начнем  мы с  Лезгинки.
У нас столько дел каждый день, что  для музыкальных занятий Рахиль Абрамовне досталось время только после ужина.
После завтрака мы идем в школу. Потом мы обедаем. После обеда нам немного разрешают погулять, а тут приезжает Старичок-с-ноготок, и мы начинаем сколачивать ящики. Стучим мы молотками до самого ужина.
- Ничего, дети! - Говорит нам Рахиль Абрамовна. – Не волнуйтесь, пожалуйста! По воскресениям я буду заниматься с вами целый день и даже после ужина.  Тогда мы  с вами  обязательно всё успеем.
Учтите, дети, что на Первое мая мы должны дать концерт в госпитале для раненых. Я уже договорилась и нас там очень ждут.
Анастасия Константиновна говорит, что  Рахиль Абрамовне цены нет. Для первомайского концерта она где-то достала разноцветный материал для того, что бы шить костюмы  танцорам. Она даже целый рулон красного коленкора у кого-то выпросила, из которого дядя Ваня смастерил нам сапоги для лезгинки и гопака.
Теперь вечерами к нам стали приходить те самые женщины, которые когда-то шили нам перед  школой новую  одежду и приносить с собой швейную машинку.
Они, вместе с нашими девочками, режут старые газеты, а потом материю, которую достала Рахиль Абрамовна. Потом строчат на швейной машинке.
Сначала мы предложили, что  бы ручку машинки  крутили мальчики поочерёдно, но из этого ничего не получилось. К швейной машинке нас и близко не допустили.
Я поражаюсь, - говорит доктор тётя Люба, - Как наши дети до сих пор с ног не падают?  Товарищи! Их нельзя так нагружать!
С ног мы, конечно, не падаем, но стоит нам добраться до спальни, положить голову на подушку и укрыться одеялом, как глаза сразу сами собой закрываются. Я даже не успеваю попасть на Таинственный остров и поэтому давно не видел папу и не знаю, что там у них происходит с воздушным шаром.
Солнце просыпается всё раньше и раньше. На улице становится  всё  теплее  и  теплее.  Зима  заканчивается  и  скоро будет весна.
Наконец весь снег растаял. Кругом грязь и лужи. Ночью морозит, и лужи покрываются коркой льда.  Если ударить по этой корке ногой раздаётся такой отличный треск и вокруг летят брызги! Красота!
Теперь ходить можно только по деревянным мосткам, которые называются тротуар. Весна.
У нас забрали валенки и выдали новые ботинки. Теперь стучать ногой по льду нельзя — ноги промочишь и ещё по тому, что ботинки надо беречь. Ботинки называются «Мальчуковые». Дали их и девочкам и мальчикам одинаковые.
Сначала девочки очень расстроились, что им дали мальчиковые ботинки, но Анастасия Константиновна сказала, что тот, кто назвал их «Мальчуковыми» ничего не знает и совершенно ничего не понимает.
- Они называются «Демисезонные» - Объяснила заведующая девочкам и  обещала, что к лету обязательно достанет им туфли.
Девочки успокоились потому, что заведующая Анастасия Константиновн никогда никого не обманывает и знает про всё лучше всех.
Подумаешь! - Сказали нам девочки. - На войне вообще женщины в сапогах ходят. И ничего! Даже очень красиво!
Наступил праздник и на завтрак каждому дали, кроме каши и чая, кусочек хлеба со сливочным маслом.
 - Такой хлеб с маслом называется бутерброд, объяснил нам Длинный Шер.
Масло на нём намазано таким тонким-тонким слоем, что он почти прозрачный и его еле видно.
- Эй, вы все! - Закричал Марик. – Смотрите, как надо есть бутерброды. - Он взял свой кусочек хлеба и осторожно зубами сдвинул масло вперед. 
Потом он аккуратно откусил, освободившийся от масла, кусочек хлеба и съел его. Потом опять зубами отодвинул масло дальше на край.
В конце концов, он поднял руку и торжественно показал нам оставшийся маленький-маленький кусочек хлеба и, на нём такой маленькой горой лежало масло пополам  с хлебными  крошками,  и  съел  его
- Вот так надо! - Гордо сказал нам Марки. - Это я сам придумал! Если по-другому есть, получается, что масла как-будто его и нет. Съешь и ничего не почувствуешь.
Тут все с Мариком согласились и стали сдвигать масло зубами на краешек своего куска хлеба.
Вкусно! Жаль, что нам бутерброды дают только по праздникам.
А накануне Первого мая я удивил всех, а ещё больше удивился сам.
Учительница вызвала меня к доске и сказала, что надо решить пример на сложение, но не в столбик, а в строчку. 
Она диктовала мне, а я взял кусочек мела и стал писать на доске цифры.
- Он и в столбик не умеет, - закричал Толик Смирнов.
Учительница на него шикнула, и в  классе стало очень тихо. Я оглянулся. Все смотрели на меня.
До сих пор не могу объяснить, как я так быстро решил этот пример. Обалдеть можно! Вот взял и решил. А почему – сам понять не могу.
- Ну, вот! - Обрадовалась учительница.  - Можешь, когда захочешь! - И поставила мне «Отлично». Мне ещё никогда не ставили такую отметку.
-  Иванов всё сможет если захочет. - Сказала она классу.
А я не хочу! Потому, что мне скучно. 


ПЕРВОЕ МАЯ, СТРАШНАЯ ТАЙНА

Весною воздух стал совсем другим. Не таким, как зимой. Если ветер дует не со стороны шахты и не приносит противный запах с террикона, то, мне кажется, что  его можно пить, вот такой он густой и вкусный.
На всех домах в городе повесили большие красные флаги. Все взрослые надели свои самые красивые костюмы и платья, собрались около шахт и, построившись в колонны, пошли на главную площадь города.  Там где  Дворец культуры и стоит большущая фигура Ленина.
Ленин — это ещё один вождь, только он уже давно умер, но всё равно его считают самым главным.
Его фигура на площади – памятник.  Ленин указывает рукой туда, куда надо идти.
Мы и ребята из средней группы тоже построились в пары и пошли вместе со взрослыми на площадь, где очень громко играл оркестр. Было много народа с красными знамёнами и бумажными цветами.
Когда взрослые собираются в колонны и идут куда-нибудь - это называется «Демонстрация». А ещё они несут флаги и транспаранты. На них написано, что мы победим.
А на нашем транспаранте было написано: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Его несли самые высокие ребята нашей группы Длинный Шер и Толик Смирнов.
Длинный Шер всю дорогу нёс этот транспарант, ни на кого не смотрел и как-то странно улыбался.
На ступенях Дворца культуры была построена трибуна и украшена красным материалом. На трибуне стояли какие-то дяди и тёти. Среди них я увидел директора шахты Родюкова.
Мы все остановились около трибуны,  стоящие на ней люди стали произносить речи, а мы все им хлопали в ладоши и кричали «Ура!»
Потом демонстрация закончилась. Мы быстро вернулись к себе домой, переоделись в костюмы для концерта и пошли в госпиталь.
В госпитале воздух был тоже густой-густой, но совершенно не весенний. Он был какой-то странный и невкусный.
Запах, который ветер приносит с террикона — противный. От него першит в горле, и слезятся глаза. Воздух в нашей бывшей школе, ставшей госпиталем, был печальным.
Я так это почувствовал.  Другого слова, про этот запах, я найти не мог.
Почему-то от него глаза тоже становились влажными не только у девочек, но и у мальчиков.
В коридоре были поставлены стулья  на них сидели раненые, одетые в синие халаты. У них у всех были забинтованы или руки, или ноги, а у некоторых повязки были на голове и даже иногда закрывали всё лицо. 
А ещё были такие раненые, у которых совсем не было или руки, или ноги.
Мы стали петь наши песни и танцевать наши танцы.
Сначала мы очень тихо пели и старались не очень топать во время танца. Нам казалось нечестным веселиться тогда, когда другим людям наверно очень больно. Но раненые стали нам дружно хлопать и кричать, что мы молодцы.
Потом они попросили, что бы мы подошли к ним. Они стали сажать нас на колени и спрашивать кто мы такие и где наши папы  мамы.
Все ребята почему-то молчали, и только Длинный Шер сказал, что мы приютские.
Никогда раньше я такого слова не слышал. Что это значит «приютские»?
А раненые это слово, оказывается, знали и больше нас о родителях  спрашивать не стали.
Они сказали, что война эта  -  штука проклятая и достаётся всем.
После концерта мы оделись и пошли домой. По дороге все молчали и шли очень тихо, стараясь идти по тротуару и не наступать на ледышки луж.
Праздник Первое мая начался очень весело, а кончился грустно.
Рахиль Абрамовна предложила нам вечером потанцевать, но все отказались и решили, что лучше мы посидим и попоем разные песни.
- Нам надо приходить в госпиталь как можно чаще, - сказала Рахиль Абрамовна. - Искусство великая сила и помогает  раненым выздоравливать. Вы видели, дети, как они нам были рады.
Я, было, собрался незаметно пойти на наше с Ириской место и подумать о том, что произошло за этот день, но меня остановили Гарик и Лёлик. Я очень этому удивился.
- Пойдём с нами, - сказали они мне и повели в нашу уборную.
- Мы тебе скажем страшную тайну, - Гарик сделал большие глаза.
Он всегда делает большие глаза, когда собирается сказать какую-нибудь важную вещь. - А ты поклянись, что будешь молчать до могилы.
Мне было совершенно неинтересно узнавать их страшные тайны. Я им так и сказал.
Как дружить со мной, так их нет, а выслушивать их тайны, —  пожалуйста. Они меня совершенно не интересуют их дурацкие тайны!
- Нет, - возразил мне Лёлик. – Ты, всё-таки, поклянись и послушай. Эта тайна касается нас всех. Это наша общая тайна и она про Красную Армию, войну и фронт
- Ладно! - Вздохнул я. - Под салютом всех вождей. Что там ещё у вас случилось?
Лёлик наклонился и зашептал мне на ухо:
- Толик Смирнов решил сбежать на фронт.
Такой новости я не ожидал. Молодец Толик, здорово придумал. Может мне тоже вместе с ним убежать?
- Нет, - Гарик покачал головой. - Ты не примазывайся. Он первый придумал. Если мы все побежим, то воспитатели сразу это заметят и тогда весь план провалится.
Сейчас на завтрак нам дают один кусок хлеба, на обед — два и на ужин, опять, один кусок.
Вот этот второй, обеденный кусок хлеба, я и стал отдавать Лёлику и Гарику. Я видел, что и другие ребята отдавали свои куски хлеба за обедом,  а  Лёлик и Гарик собирали их и уже отдавали всё, что собирали — Толику. Так они мне объяснили.


           ОГОРОД, ШЕФСТВО, КОНФУЗ

Сегодня утром, мы ещё не успели встать, а воспитатели пришли и  поздравили нас с окончанием учебного года. Они похлопали в ладоши, сказали, что мы закончили второй класс, что мы большие молодцы и теперь у нас будет заслуженный отдых потому, что  начались большие, большие летние каникулы.
Все закричали «Ура!» и мальчики стали прыгать на кроватях.
- Постойте, постойте! Это что такое! - Рассердилась Зинаида. - Что это за цирковые номера в вашем возрасте?  
А Юличка подняла брови и погрозила нам пальчиком.
- Как же так? - Она удивлённо посмотрела на нас. - Вы теперь третьеклассники, а ведёте себя как совершенно малышовая группа. Это ужасно!
В это время по радио сказали, что надо открыть форточку и постелить коврик потому, что начинается утренняя зарядка.
Ребята стали делать дыхательное упражнение, а я  думать — перевели ли меня тоже в третий класс или оставили на второй год.
Когда зарядка окончилась, ко мне подошел Лёлик и сказал, что меня конечно оставили.
- Ты плохист и второгодник!
Мне показалось, что Лёлик очень доволен тем, что меня оставили на второй год и радуется моим неприятностям.
Тут все ребята пошли приступать к водным процедурам, как велели по радио. 
По дороге говорить Гарик и Лёлик говорили, что теперь Молчуна наверняка переведут в среднюю группу.
Ириска и Шурик не пошли делать водные процедуры, а стали говорить мне, что бы я пошел к воспитателям и спросил бы их, но я сел на свою кровать, стал разглаживать рукой простынь, которая совсем помялась и молчать.
- Молчун ты эдакий! - Ириска схватила Шурика за руку, и они куда-то побежали. Может быть к воспитателям?
 Скоро они, запыхавшись, прибежали обратно и стали говорить, что меня оказывается,  всё-таки перевели.   
Тут Длинный Шер подошёл, хлопнул меня по плечу и сказал, что бы я ни журился.
- В порядке исключения, -  сказала мне Зинаида и подняла вверх указательный палец. - Учти!
- Учту, - пробурчал я.
Ну и что, что «в порядке»! Подумаешь, «исключение»! Примеры в линеечку я решил раньше всех и, если захочу, то вообще буду первым как  Длинный Шер. У меня же есть отметка «отлично». Значит, я могу, но мне просто скучно.
Это я так думал про себя, но никому ничего не сказал. Даже Ириске.
Сразу после завтрака Зинаида собрала всю нашу группу на хозяйственном дворе, позвала дядю Ваню. Мы построились в линеечку.
- Дети! - Она подняла руку вверх. - Смотрите! Вы уже научились решать примеры по арифметике на сложение и вычитание, - она загнула мизинец на своей руке. - Писать диктанты по русскому языку, - К мизинцу присоединился безымянный палец. - Танцевать бальные танцы, - сжатых пальцев стало три. - Петь песни и сколачивать ящики для боеприпасов.  Тут она загнула оставшиеся два пальца. Получился кулак.
Зинаида подняла руку, со сжатым кулаком, ещё выше. Потом подняла голову,  удивленно посмотрела на неё, потом на нас  и как  засмеётся!.
Мы тоже немного засмеялись. Очень смешно получилось! И стали ждать, чему ещё нам придется научиться, если начались каникулы.
- Сегодня мы с вами начинаем заниматься сельским хозяйством и изучать, как  растут разные овощи.
Девочки печально вздохнули, а Зинаида продолжала рассказывать нам бодрым голосом:
            - Сначала мы будем копать огород.
 Во-первых - копать будут только мальчики, во- вторых, так как лопат на всех не хватит, то копать будем по очереди.
После того как мы сделаем с вами грядки, девочки посадят на них картошку, морковку, свёклу и ещё что-нибудь. Когда всё это вырастит, то питаться мы с вами будем гораздо лучше.
В это время из котельной вышел дядя Ваня и стал  выносить и прислонять к стенке настоящие взрослые лопаты.
Конечно, все мальчики сразу захотели питаться лучше. А кто же не хочет?   Все быстро побежали к дяде Ване, что бы успеть взять их.
Марик успел схватить две лопаты и держал их очень крепко. Одну лопату он отдал мне, а другую — себе.   
Всё-таки он настоящий друг, этот Марик!
Тут, те, кому не достались лопаты, стали отнимать их  у тех, кому они достались. Поднялся крик, но дядя Ваня сказал, что бы мы унялись, и велел встать в строй
- Равняйсь! – Очень громко скомандовал дядя Ваня. - Смирно!
После того, как мы встали смирно, он начал объяснять нам, что лопата состоит из двух частей: черенка и штыка. 
- Очень здорово, что у лопаты есть штык, - Так подумал я и попробовал воткнуть лопату в землю, но у меня ничего не получилось. Лопата в землю не воткнулась. Тогда я стукнул по штыку ногой. Так получилось лучше. 
Ох, как трудно было копать эту землю!
-  Потому, что это целина. - Так сказал нам дядя Ваня. Он стоял рядом с нами и проверял, что бы мы копали обязательно «на штык».
- Меньше никак нельзя, деточки. Меньше растения не примут. - Объяснял он нам. - Корню некуда деваться. Все питание через него идет. Меньше вскопаем - весь наш тяжкий труд прахом пойдёт, и будем мы зубами щёлкать.
Тогда мы начали ставить лопату на землю и прыгать на её штык сразу двумя ногам. Штык лопаты уходила в землю. Потом мы с трудом вытаскивали её из земли и повторяли ещё раз, и ещё раз, что бы  можно было вынуть ком земли вместе с травой руками и, перевернув его, уложить в будущую грядку. По-другому у нас не получалось.                Мне пришла в голову мысль о том, что лучше бы Марику не досталось бы две лопаты. Дружба — дружбой, но соображать головой тоже иногда надо.
Мы копали огород  целых две недели, а когда вскопали столько, сколько надо,  мы подумали с облегчением, что, наконец-то, работа по устройству огорода закончилась.
Но не тут-то было! Дядя Ваня взял у нас лопаты и принес грабли и еще одни инструменты, которые называются «Тяпка». Мы стали разбивать ими комки, делать грядки и это было очень весело. Мы воевали с этими проклятыми комьями земли, словно они были фашистами.
- Ура! - Кричали мы. - Бей фашистов под Москвой! Ни шагу назад!
Когда мы перебили всех врагов и победили, нам на смену пришли девочки и стали сажать картошку, и свёклу, и морковку.
А нам досталась другая работа — поливать огород  водой.
Для этого мы встали в цепочку, и получился опять конвейер от котельной до огорода. По этому конвейеру мы стали передавать друг другу вёдра. К огороду — полные воды, обратно к котельной — пустые.
Мы ставили вёдра около грядок, а девочки поливали их из кружек. Поднимать вёдра с водой воспитатели девочкам не разрешили.
Понятное дело! Ведь девочки совсем не такие как мы. Их и воевать не пускают. Только врачей и санитарок.
Я подумал, что надо спросить у Длинного Шера почему так в жизни устроено, что и место им самое лучшее надо уступать и на танцах мы должны их приглашать, а не они нас.
А ещё меня интересует, из-за чего я не могу смотреть им в глаза? Вот Шурику — могу, Марику — могу, Юличке и то могу! А Редиске - нет. Почему?
- Перерыв! - Скомандовала нам Зинаида.
- Уф! - Сказали мы, пошли и сели на скамейки, которые для нас вчера смастерил дядя Ваня и вкопал их около своей котельной в землю.
Мы сидели и молчали, потому, что таскать полные вёдра воды дело тоже очень не лёгкое.  Конечно, не такое как копать целину, но всё-таки!
Отдыхали мы так на своих скамейках и скучали, а девочки в это время сидели на корточках около своих грядок и у Вики Головиной были видны трусики.
Гарик и Лёлик стали переглядываться, перемигиваться и хихикать. Потом они стали что-то говорить Толику Смирнову и показывать ему пальцами на Вику Головину, а тот тоже стал хихикать.
Ириска подняла голову и посмотрела на них, погрозила кулаком, а потом тихо что-то сказала Вике. Вика покраснела и села по-другому, так, чтобы трусики не были видны.
В это время Марик поднял ногу и стал снимать ботинок и, сняв его, вылил оттуда воду.
Тут Гарику и Лёлику  стало совсем смешно.  Они повалились на скамейке, задрали ноги вверх, стали ими дрыгать, и смеялись, посматривали на Марика,  а потом ч то-то  начали  шептать  Длинному  Шеру.
Длинный Шер покачал головой и сказал, что тот, кто старое помянет — тому глаз вон, а Марик покраснел, встал со скамейки, и хотел уйти, даже не надев ботинок.
Тут  Ириска поднялась, одёрнула  платье, за ней встала Вика Головина. Они подошли к нам.
- Вот, Гарик и ты Лёлик! Вы дураки, - Ириска поправила свои волосы тыльной стороной ладони потому, что руки у неё были все в земле, - Если вы будете смеяться над людьми и думать про всякие глупости, то мы кое-что знаем про вас. Так и знайте!
- Да, - Подтвердила Вика Головина. - Мы знаем кое-что такое про ваши секреты и можем всем рассказать, если вы будете над кем-нибудь ещё смеяться! Тогда вам не поздоровиться!
Гарик и Лёлик сразу перестали смеяться, покраснели и стали смотреть куда-то в сторону.
Может быть, на этом бы наверно дело и кончилось бы. Но тут, сажавшие картошку. Деля Генина и Мила Каштанова, тоже поднялись на ноги и решительно заявили, что никто не может запрещать людям смеяться если весело.
- Меньше надо воображать! - Сказали они Ириске. - И прикидываться, что вы самые тут главные, а сами сидеть не умеете!
Тут девочки стали между собой ругаться и говорить, что они всё  про всех знают.
Поднялся такой крик!
Почему девчонки бывают такими вредными?
Зинаида захлопала в ладоши и сказала, что бы этот базар был немедленно прекращён.
            - Что это у вас какие-то группировки получаются! А ну, немедленно прекратите.
Вы что, девочки, с ума все по сходили! Этого ещё нам не хватает! - Она повернулась к Лёлику и Гарику.
- Смеяться над людьми — подло. - Сказала она им. -  Вдвойне подло смеяться над своим товарищами. Вы поняли?
- Как можно смеяться над своими сестрами и братьями? - Удивилась Юличка. - И как это девочки могут ссориться? Вам должно быть стыдно!
- Вот так, - торжественно сказала Ириска Миле Каштановой. – Думаете, никто не знает, почему вы этих дураков защищаете? - И пошла опять к своей грядке сажать картошку.
- Да! Вот так, - подтвердила Вика Головина и тоже пошла к своей грядке. - Все всё знают!
- А что? - Лёлик и Гарик вскочили со скамейки и стали махать руками и возмущаться. - Мы ничего такого не говорили!
Я подошел к ним и тихо спросил, когда же, в конце концов, Толик Смирнов соберётся и побежит на фронт.
Тут они совсем рассердились, стали ещё больше размахивать руками и говорить мне, что это тайна, а я совершенно ничего не соображаю и говорю так громко, как иерихонская труба и всем могу разболтать.
В это время к нам прибежала Рахиль Абрамовна и стала говорить, что вот только что к нам приходили ходячие раненые из госпиталя и очень приглашали к себе в гости.
- Мы ведь теперь их шефы, - объяснила нам Рахиль Абрамовна. - Нам надо всё как следует отрепетировать.  Так  что,  дети,  сегодня  после обеда — репетиция.
Тут открылась дверь «чёрного» входа и на пороге показалась наша повариха тетя Груня. В одной руке она держала крышку от большой кастрюли, а в другой половник.
- Обед, обед, архаровцы! - Весело пропела она и стала стучать половником по крышке.
Повариха тетя Груня всегда поёт.
Она маленькая, толстенькая, губы у неё бантиком. А вторая повариха тетя Стелла длинная и худая. И губы у неё всё время линеечкой.
Мы давно заметили, что если у взрослого губы бантиком, то он добрый, а если в линеечку, то не очень. Нет, тетя Стелла  тоже добрая, но не так.
В этот раз мы должны были дать концерт не в коридоре, а в палатах  для  тяжело  раненых  солдаты,  которые  могут  только лежать.
Тогда  пришлось разделиться, как сказала Рахиль Абрамовна, на бригады. В каждой бригаде один рассказывает стихотворение, потом двое танцуют какой-нибудь танец, а потом, все трое, вместе поют песни.
Мы всё, как следует, отрепетировали и на следующий день после обеда пошли в госпиталь.
Никто и не думал, что может произойти такой конфуз. 
- Конфуз, - как нам объяснила Юличка. - Это конечно неприятность. - Она прикрыла глаза и вдруг сказала, что всё это страшно, но слово это удивительно вкусное. Оказывается и слова бывают вкусные.
А я понял, что это она специально так сказала, чтобы нам не было так неприятно, после того, как всё это произошло.
Мы уже разделились на бригады и должны были идти по палатам, как вдруг у Веры-тихони задрожали губы, она побледнела и стала шептать, что боится.
- Ой, боюсь, боюсь, - шептала она. - Они там лежат без ног и без рук.
Тут Деля Генина тоже вдруг побледнела, а за ней и другие девочки.
Рахиль Абрамовна и Юличка растерялись и совсем не знали, что им делать. Концерт срывался.
Но Длинный Шер стал тихо говорить, что бы все успокоились.
- Мы, те, кто может, пойдём и будем петь и танцевать. А кто не может, пусть придут к нам тогда, когда успокоятся и смогут.
Так сказал Длинный Шер, а Рахиль Абрамовна и Юличка с восхищением стали смотреть на него и говорить, что он молодец и удивительный  умница,  что  такого  они,  даже от него, совсем не ожидали.
Мы с Шуриком и Ириской посмотрели друг на друга, и пошли в свою палату.
- Здравствуйте, - сказала Ириска раненым. - Сейчас Молчун прочтёт вам... Ой! - Она прикрыла рот ладошкой, покраснела и совсем тихо добавила, - Прочтёт стихотворение.
Все раненые стали хохотать и хлопать нам в ладоши. А один весь перевязанный раненый стал стонать и говорить, что его уморили.
- Это ж надо такое придумать! - Говорил он сквозь слёзы, - Молчун расскажет нам. Ох, анекдот!
Мы перепугались и хотели уже убежать, но тут один боец на костылях пододвинул ко мне табуретку и сказал:
- Давай, сынок. Залезай на неё! Это что бы тебя всем хорошо было видно и слышно.
Он подал мне руку и помог взобраться на табурет.
Все раненые мне захлопали, и я начал читать стихи про то, что бойцов, которые бьют врага, надо очень ждать. Тогда они обязательно победят врагов и вернутся домой.
Потом мы с Ириской стали танцевать лезгинку, а Шурик бить в маленький барабанчик, который он взял в малышовой группе, и говорить: «Тум-бала, тум-бала...»
Это он сам придумал ещё на репетиции, и Рахиль Абрамовна сказала Шурику, что это гениально.
Когда мы закончили танцевать, Шурик тоже взобрался на табуретку и запел песню про священную войну.
Шурик очень хорошо пел, размахивая в такт песни рукой, а все раненые стали ему подпевать и хлопать в ладоши.
- Подойдите к нам, деточки, - стали просить нас лежащие раненые, когда концерт окончился. - Подойдите, пожалуйста. - И они начали угощать нас конфетами и печением.
- Нет, - решительно отказалась Ириска. - Мы не можем взять у вас конфеты и печение потому, что вы наши защитники и ранены.
Мы с Шуриком тоже сказали: нет! Но раненые стали совать конфеты в карманы наших штанов.
Один раненый, у которого была только одна рука, стал гладить Шурика по голове и всё спрашивать, где у него родители. Шурик молчал и только сопел. Тогда этот раненый сказал, что будет Шурику отцом и вдруг заплакал.
Все в палате стали его успокаивать, но раненый стал кричать, что он остался на этом свете совсем один.
- Совсем один! Совсем один! Понимаете? Понимаете? - Повторял он. – Я совсем один. А если один, то зачем жить? Зачем мне жить?
 Он стал рвать на себе бинты. Одеяло с него сползло.
Тут в палату прибежали тёти в белых халатах и стали ему делать укол.
- Идите, дети, - тихо сказал нам пожилой боец. - Спасибо вам большое. Идите. Негоже вам видеть всё это.
- У него и нога одна осталась. - У Ириски дрожали губы. - У него и руки нет и ноги тоже. Как же он жить будет?
Она села на ступеньку лестницы рядом с тихоней Верой, закрыла лицо ладонями и заплакала. Тихоня Вера положила руки на коленки и уткнулась в них лицом. А мы с Шуриком стояли около них и не знали что делать.
Юличка и Рахиль Абрамовна тоже стояли рядом и говорили, что это трагедия и тут успокоиться совершенно невозможно.
- Детям это всё видеть нельзя! - Решительно сказала  Рахиль Абрамовна и тоже заплакала.
Мы стояли около них и молчали.
 Когда все наши бригады закончили свои выступления, то те раненые, которые могли ходить, проводили нас до ворот и всё говорили нам, что бы мы приходили ещё.
Я не знаю! Я ничего не знаю! - Сквозь слёзы шептала Юличка. - Это ведь дети! Совсем маленькие дети!
Мы тихо шли домой и старались не стучать ногами по деревянному тротуару.
Юлия Васильевна всё говорила и говорила, что ничего не знает и что сердце у неё разрывается.


БАЗАР,  ВЕЧЕРАМИ Я РАССКАЗЫВАЮ ВСЕМ  ПРО  ОСТРОВ

В самом дальнем углу забора, огораживающего наш задний двор, проделана дыра.  Когда дырой не пользуются, она прикрыта дощечкой, что бы дядя Ваня её не починил.
Дыра называется «лаз». Пользуется ею все, особенно сейчас, когда лето и каникулы.
 Ведь совершенно необходимо срочно побродить по городу, посмотреть, как бегает вагонетка по террикону, как выходят из ворот шахты совершенно чёрные, от угольной пыли, шахтеры. На головах у некоторых из них одеты каски, на которых прикреплены лампы.
Те, у кого лампы — забойщики. Это самые главные шахтеры. Они рубают уголь в забоях специальными молотками.
Мы слушаем их разговоры и узнаём всё время много разных, совершенно незнакомых, слов.
Длинный Шер сказал, что этими словами лучше не пользоваться и объяснил нам, что они значат.
Честное слово это было очень интересно. Даже Длинный Шер признался, что его ещё ни разу в жизни никто не слушали с таким вниманием.
Есть ещё одно место в городе, которое беспрестанно манит нас к себе. Называется это место рынок или базар.
Там, на этом рынке, одни дяди и тёти стоят за, сколоченными из досок, столами и продают такие прекрасные вещи как морковка и редиска,  картошка и семечки, куриные яйца и мясо. 
Ещё там можно увидеть такие, совершенно диковинные, вещи как граммофон с большущей трубой или громадный железный утюг и много-много ещё чего. 
Отдельно продают табуретки и гробы. Вообще на рынке можно найти всё, что твоей душе угодно.
Между рядами столов бродят другие дяди и тёти, которые ищут, что бы купить или поменять еду на всякие вещи те, что они держат в руках.
Когда мы только, что приехали в  Ленинск-Кузнецкий и ходили на рынок, то дяди и тёти, стоящие за столами обязательно нас чем-нибудь угощали.
Это могла быть морковка или редиска, или ещё что-нибудь,  что  можно  было  погрызть  или  пожевать. А самое вкусное это был жмых!
Женщины, при этом жалостливо смотрели на нас и говорили, что мы: «Бедные, вы бедные! Сироты вы, сироты!» и вытирали при этом свои глаза и носы кончиками цветных платков, которые были надеты у них на головы.
Время шло, очевидно, мы им надоели и они перестали нас угощать, а потом стали гонять и кричать нам, что мы попрошайки.
 После этого мы с Мариком и Шуриком перестали ходить на рынок. А Длинный Шер вообще туда не ходил с самого начала.
Что там делать? Слушать, как тебя ругают? Очень надо!
Каждое утро после завтрака мы идем поливать огород. На грядках уже стали пробиваться зелёные росточки.
Все грядки разделили между нами и теперь у каждой полоски земли есть свой ответственный.
 Длинный Шер написал таблички с нашими именами и воткнул их в то место, где эта грядка начинается.
В одно прекрасное утро, когда мы уже заканчивали поливать огород, примчался откуда-то запыхавшийся Толик Смирнов, а за ним братья Барановы. 
Они схватили свободные вёдра и стали поливать свои грядки.
Тут раздался какой-то шум и крики, в наши ворота ударили чем-то тяжёлым, они распахнулись и, на наш задний двор, ворвались толпой какие-то дяди и тёти.
Они размахивали рукам и кричали, что воровства они не потерпят и, если наши воспитатели не примут мер против нас, то они сумеют сами наказать виновных.
Они ещё кричали всякие слова, ну, те самые, которые мы слышали от шахтеров,  когда они выходят наверх из шахты после смены. 
Потом, те, что прибежали, увидели Толика Смирнова и братьев Барановых, схватили их за воротники рубашек и стали  держать, продолжая ругаться, называть  ворьём и всякими разными словами.
Наши девочки тут же убежали в корпус.
Тут к толпе на встречу выскочил из котельной дядя Ваня со своей лопатой. Потом прибежала Анастасия Константиновна и Юличка.
 - Граждане! - Закричала Анастасия Константиновна. - Замолчите, пожалуйста, граждане и давайте спокойно разберёмся.
  - Я сейчас с ними спокойно разберусь! -  закричал дядя Ваня и, подняв над головой свою лопату, пошёл на прибежавших людей.
- Ради Бога! - Стала уговаривать его Анастасия Константиновна. - Успокойтесь все, ради Бога.
Потом она отобрала у прибежавших мужчин и женщин Толика Смирнова и братьев Барановых и попросила рассказать,  что они натворили.
- Только членораздельно! Очень вас прошу, чле-но-раз-дель-но! - Уговаривала она  крикунов.
 Самая крикливая тетка, показала пальцем на братьев Барановых и стала кричать, что эти голодранцы стали плясать около неё, а когда народ стал смотреть на них, как они пляшут, так вот тот, и она показала на Толика Смирнова, стал воровать её сало.
- А ты видела? Ты видела? - Закричал Толик Смирнов и начал вырываться у Анастасии Константиновны. - Докажи!
- Я всё видела! И все люди видели! - верещала тётка. - Сейчас я тебе сейчас все уши нарву, членораздельно!  Собрали жульё и ублюдков !
 Но Анастасия Константиновна Толика из своих рук не выпустила, а стала держать его ещё крепче.
 В это время из котельной вышла жена дяди Вани Матрёна и сказала тихо той, самой крикливой тёте:
Гражданка!  Вы мозгами  своими раскиньте! Пока вы тут кричите, у вас там действительно всё упрут! Соображать же надо хоть немного! - Так сказала жена дяди Вани, махнула безнадежно рукой и ушла,  совершенно  расстроенная,  в  свою  котельную,  хлопнув дверью.
Тут, прибежавшие люди, замолчали, а потом заспешили на свой рынок. При этом они грозили, что ещё вернутся к нам, а если мы покажемся у них на рыке, то они будут пороть нас как «Сидоровых коз».
Анастасия Константиновна кричала им в след, что она обязательно  разберётся  со случившимся  и такое  не может  повториться.
- Идите за мною, дети. - Сказала она Толику Смирнову и братьям Барановым.
Дядя Ваня пошел закрывать ворота, но тут приехал старичок-с-ноготок со своей лошадкой и  мы пошли разгружать из его телеги дощечки, а потом поднялись в группу сколачивать ящики.
Мы колотили и колотили эти ящики. Никто ни на кого старался не смотреть, и никто ни с кем не разговаривал.
В группу пришел Толик Смирнов, а за ним приплелись братья Барановы.
Вот честное слово! Мы специально не договаривались. Так получилось, что никто на них не посмотрел. Все, молча, занимались своим делом.
- Ха! - Толик Смирнов сунул руки в карманы штанов и выставил вперед ногу. - Сейчас Длинный Шер будет говорить мне всякие свои слова! Конечно, как бегать за мной и клянчить у меня жмых — все тут как тут, а сейчас вы все молчите!
- Кто у тебя жмых клянчил? - Закричали Гарик и Лёлик. – Может, скажешь, что мы? Ты скажи!
- И скажу! А вы что думали!
- Зря ты так сказал! - Длинный Шер положил свой молоток. На стол.
- За этот жмых ты уговорил братьев идти с тобой на рынок? А что ты требовал от других, за свой жмых мы не знаем и знать не хотим. Раз попался — так молчи и не обижайся. Ты сам во всём виноват. Если ты будешь дальше подначивать ребят, то я тебя побью!
- Ты, меня? - Ужасно удивился Толик Смирнов и даже открыл рот от удивления.
И мы все очень удивились и стали смотреть друг на  друга. Вот это да!  Вот это сказал!  Такого от Длинного Шера совсем не ожидали.
- Да! Я тебя, - Сказал спокойно Длинный Шер, взял опять свой молоток и стукнул им по гвоздю.
- Смирнов! Ты скоро убежишь на фронт? - Спросил я его
- Какой фронт! - Стал кричать Толик Смирнов. - Ты чего, Молчун выдумываешь? Ты сначала докажи а потом говори! Болтун ты, Молчун!
Все ребята перестали стучать своими молотками и переглянулись, а девочки стали о чем-то шептаться  между собой,  посматривать на Толика Смирнова и на Лёлика и Гарика.
 Тут открылась дверь группы  и на пороге показалась наша повариха тетя Груня со своей крышкой от большой кастрюли и половником.
- Обед, обед, архаровцы! - Весело пропела она и стала стучать половником по крышке.
Почему-то после этого всем стало легче,  и  мы собрали и разложили по своим местам инструменты, готовые ящики, дощечки и пошли мыть руки.
В умывальне ко мне подошли Гарик и Лёлик и сказали, чтобы я не открывал свой рот.
- Раз ты молчун  - Лёлик толкнул меня в грудь. - То и молчи, а не выдавай тайны. Ведь ты поклялся!
Они убежали обедать, а я  ещё немного постоял в умывальной и подумал, что наверно напрасно выступил при всех.
У нас в интернате каждый день какие-нибудь новости.
После обеда воспитатели нам сказали, что режим дня меняется и теперь у нас будет «Мертвый час».
 Вот так новости!  Ничего себе!  Как будто мы совсем маленькие.
Самое обидное, что, не смотря на все наши протесты и уверения, что мы уже совсем взрослые, этот дурацкий «мертвый час», отменить не удалось. Взрослые уперлись и стояли «насмерть».
Первое время, в знак протеста, мы изо всех сил старались не уснуть, но Юличка и Зинаида стали всё время ходить между нашими кроватями и тихонечко говорить нам: «Ш-ш-ш-ш». И мы постепенно смирились. Конечно, сначала стали засыпать девочки, а потом уже мы.
Ура, мы победили!  - Радостно сказала через неделю доктор тётя Люба. - Спят как суслики.
- Дневной  сон очень полезен для детского организма.
Наши воспитатели соглашаются с ней и гордо кивают головами.
Доктор тётя Люба уходит к себе в изолятор, устраивается, поудобнее, на своем стуле, складывает руки на животе и закрывает глаза.
За то, что нас заставили зря терять целых два часа своей жизни на дневной сон, мы добились права разговаривать целый час, после того как ложимся спать вечером.
После того, как мы добиваемся права на вечерние разговоры, Длинный Шер говорит ещё одно новое слово: «Компромисс». Из этих самых компромиссов, оказывается, состоит вся наша жизнь.
Мы тут же просим его рассказать нам что-нибудь интересное.
Длинный Шер очень долго отнекивается и, наконец, мы находим ещё один этот самый компромисс.
Все решили, что теперь мы все, по очереди, каждый вечер будем что-нибудь рассказывать. Про всё то, кто что знает. А первый будет рассказывать тот, у кого кровать стоит первая.
Получилось так, что первая кровать оказалась моя.
- Давай, Молчун - распорядился Толик Смирнов. - Начинай, если умеешь.
После скандала он ведёт себя как-будто, ничего не произошло, и командовать стал ещё больше.
Я лег на спину, закрыл глаза и начал:
- На центральной площади Бристоля...
- А что такое Бристоль? - спросила меня тихоня Вера.
- Это такой город в Америке, - пояснил ей Длинный Шер. - Давай, Иванов! Здорово ты начал.
Юличка несколько раз заглядывала в нашу спальню, удивляясь тишине, а потом села на крайнюю кровать и  тоже стала меня слушать.
- На сегодня всё, - сказал я, потому, что очень захотел спать. - Но никто мне не ответил. Все спали.
Я ужасно обиделся и стал думать, что ребятам не понравился мой рассказ.
Но тут Юличка подняла руки над головой, потянулась и сказала, как прекрасно, оказывается, Иванов может рассказывать и что это удивительно! Но вот так ,совсем неожиданно, раскрываются таланты.
; Утром все сказали, что бы я всё время рассказывал, что это у меня получается совсем не плохо, даже очень интересно,  и никто от меня этого совсем не ожидал.
Первый раз в жизни я стал уважаемым человеком.
Гарик и Лёлик даже пообещали мне, что будут дружить со мной, и будут называть меня Арно.
Длинный Шер тихо, чтобы никто не слышал, сказал, мне, что я очень многое выдумываю сам  потому, что такого  в книге вовсе нет.
 - Это по тому, что  у тебя есть фантазия и это хорошо, - Успокоил он меня. - Это здорово, когда у человека есть фантазия. Если фантазии нет,  то он не человек, а просто  попугай.
Наступает вечер. Девочки стараются, по-быстрее закончить свои дела с бантиками и волосами.
- Давай, Арно! - Командует Гарик. - Продолжай! На чём мы остановились?
- На трубах, - отвечаю я ему. - И у них нет огня, потому, что море погасило их костер.
- Они что, там замёрзнуть? – Испуганно спрашивает тихая Вера.
- Не волнуйся! – Ириска ложится на бок, подкладывает под щеку ладошку. – Давай, рассказывай!
Давай рассказывай, - говорят мне ребята .-  А вы все не мешайте!
Приходит Юличка и садится на край моей кровати.



  КТО ТАКИЕ ВРАГИ НАРОДА? ДЕРУСЬ


Рахиль Абрамовна заболела. Промочила ноги и теперь кашляет и чихает.
Доктор тётя Люба категорически запрещает ей приближаться к нам. 
Так она ей и сказала:
 - Что бы духа вашего, дорогая моя Рахиль, и близко не было. И  дышать на детей вы совершенно не смеете
Добрейшая доктор тётя Люба, когда речь идет о нашем здоровье, становится очень грубой.
Теперь после ужина нам совершенно нечем заняться. 
Девочки придумали прыгать на улице через верёвочку, которую им достал дядя Ваня. Верёвочка одна, девочек много и они без конца между собой ругаются.
К ним приходит Длинный Шер и говорит волшебное слово «Компромисс». Ссоры затихают, но, стоит Длинному Шеру уйти, как вспыхивают снова с ещё большей силой.
Тут пришла Юличка и дядя Ваня. Они, проверили, целы ли доски широкого тротуара, который ведёт от калитки к парадной двери нашего дома. Потом дядя Ваня принес кусок кирпича, а Юличка взяла и нарисовала им на тротуаре классики.
Я думаю, что девчонки совсем не такие люди как мы. Что они сами не могли всё это сделать? Обязательно надо было скандалить? Только вот Ириска...
После ужина мы с ней переглядываемся и убегаем на своё место на темной лестнице, ведущей в подвал.
Тут очень интересно. Мы сидим тихо-тихо и слушаем, как повариха тетя Груня поёт свои песни.
Ее помощница тощая тётя Стелла, с вечно поджатыми губами, гремит пустыми кастрюлями.
- Это ужасно! - Говорит тётя Стелла. - Надо же было мне прожить такую, светлую жизнь, чтобы, в конце концов, стать какой-то  посудомойкой?
- Не гневи Бога! - Отвечает ей тётя Груня. - Кругом война, а ты в тепле и, как не крути, живот у тебя набит. Не то, что у очень многих! Ты наверно слышала про Ленинград?
- Разве смысл жизни в том, что бы был набить живот? - Спрашивает её тётя Стелла. И нам в щелку двери видно как она заламывает руки. - Для того я в своё время закончила лучший пансион столицы, что бы жить за похлёбку?
- Это я варю похлёбку? - Обижается тётя Груня. Ты соображаешь, что говоришь?
- Да разве я об этом? - Успокаивает её тетя Стелла и продолжает возмущаться. - Конечно, мои знания  четырех иностранных языков помогают мне правильно отмывать эти котлы! Кто об этом спорит! А на рояле, к вашему сведению, я играю лучше этой Рахиль, и это тоже для того, что бы прозябать тут с этими котлами и кастрюлями?
Она на минуту замолкает, и звон кастрюль на кухне становится громче.
 - В свое время я вышла замуж  за прекрасного человека.  А этот кристальный человек, мой муж, зачем он отдавал всего себя Родине, чтобы, в конце концов, стать врагом народа и сгинуть неизвестно где?
 - Эх! - Вздыхает тётя Груня. - Как тебя нынче колбасит! Ты бы лучше язык свой прикусила. Распустились все тут без дворничихи Махфузы, не к ночи она будет помянута. При ней-то ты тише воды и ниже травы была.
- Я устала, - Шепчет тетя Стелла, - Я ужасно устала от этой проклятой жизни.
- Ты бы лучше, чем уставать, на Анастасию помолилась, на директоршу нашу. - Сердится на Стеллу тётя Груня. - Сколько невинных душ она бережёт! И тебя, бедолагу, приютила. А если что,  ты соображаешь, что с ней будет? Тоже мне, фифа! Устала она, понимаешь!
- Да, устала, - кричит тётя Стелла. - Я устала смотреть на эти несчастные детские души и думать о том, что их ждет впереди. Судьба врагов народа их ждет, вот что! Какое сердце это всё может выдержать?
Кастрюли загремели ещё сильнее, хлопает дверь. Мимо нас на улицу пробегает тётя Стелла.
За ней из кухни выбегает тётя Груня.
- Стой, окаянная! - Кричит она в след тёте Стелле. - Бед натворишь!
Мы сидим с Ириской притихшие.
- Чего это она? - Спрашиваю я у Ириски.
 Молчит Ириска.
- Про каких-то врагов народа,  - начинаю я осторожно.
- А ты, правда, ничего не понимаешь или прикидываешься? - Резко поворачивается она ко мне.
Я теряюсь от того, что она так грубо меня спросила. Она никогда ещё так со мной не разговаривала.
- Что это тётя Стелла говорила про каких-то врагов народа? Может быть, враги народа это те самые жиды, от которых надо спасать Россию или евреи? - Думаю я
Я так и спрашиваю об этом Ириску, а она смотрит на меня так странно, как будто я совсем маленький.
- А ведь Аня тебе не мама, - вдруг говорит она мне. - Дети своих мам Анями никогда не называют.
- Ну и что! Как хочу — так и зову, - Сержусь я.
- Там в Москве, когда тебя долго не было, а потом ты вернулся, Юличка всю ночь сидела около тебя, потому, что ты всю ночь плакал во сне.
Почему ты плакал?  Ну да, ты молчишь потому, что никому нельзя говорить, где ты был? Да?
Я слышала, как дворничиха Махфуза говорила, что ты вовсе не Иванов потому, что совсем не похож на Иванова. Наверно тебе поменяли   фамилию те же люди, которым не понравилась  мое имя. Ага?
Тогда мне одна тётя там посоветовала жить как улитка. Она прикидывалась доброй, а там добрых людей не бывает. Может быть, ты тоже живёшь как улитка?
  Я не плакал. У меня просто текли слезы из глаз.
- Ну что ты, - Шепчет Ириска. - Я не хотела тебя обидеть. Мы одной крови. Ты и я! - Добавляет она. – Ну! Успокойся! Очень тебя прошу!
Дверь на лестницу распахивается. Становится светло.
- Вот где они! - Кричит Толик Смирнов. - Тили-тили тесто! Жених и невеста!
Я встаю со ступеньки и поднимаюсь по лестнице к нему навстречу.
- Ты крадёшь у нас хлеб! - Говорю я Толику. – И  жрёшь его потихоньку. Ты вор и нечестный человек.
- Чего! - цедит сквозь зубы Толик, - По сопатке захотел?
- Ага! Захотел!  - говорю я и размахнувшись  изо всех сил, бью его кулаком в нос. А потом ещё раз.
Толик закрывает лицо ладонями. Сквозь его пальцы потекла кровь.
- На тебе ещё! - Кричу я и бью его ещё раз.
Я дерусь первый раз в жизни.
Редиска хватает меня  сзади и оттаскивает от Толика.
- Пойдём, - говорит она мне, и мы уходим в группу.
Наступает вечер. Пора укладываться спать.
В спальню, держа Толика Смирнова за руку, входит Юличка.
- Иванов! - Спрашивает она меня. - Что за дикость? За что ты избил своего товарища?
- Он ему не товарищ, - говорит Редиска.
- Проколенко, - сердится Юличка. - Ты можешь помолчать? Тебя это совершенно не касается.
- Очень даже касается, - возражает ей Ириска. - Это всех нас касается. Смирнов отбирал у мальчиков хлеб. Это все знают и молчат потому, что дали клятву. Он врал, что собирается бежать на фронт, а сам этот хлеб ел.
Я клятву не давала – поэтому и говорю. Вот так!  И  пусть  кто-нибудь  тут  скажет,  что это неправда.
- Это правда? - Спрашивает Юличка. - Что ты молчишь, Смирнов?
Как тихо в спальне. Все уткнулись в свои подушки.
А тихая Вера почемуто начинает всхлипывать.
- Ложись спать, Смирнов - Юличка тяжело вздыхает. - Я даже не представляю себе, какого наказания ты заслуживаешь! После всего этого разве ты можешь называться честным человеком?
Смирнов, молча, ложится на свою кровать и поворачивается лицом к стене.
В спальне становится тихо-тихо. Даже кровати не скрипят..
- Хорошо бы Молчуну продолжить свои рассказы. - Говорит Длинный Шер. - Ты как, Молчун, можешь? - Спрашивает он меня.
; Я вздыхаю, переворачиваюсь на спину, закидываю руки за голову и начинаю:
- Тут Сайрус Смит изобрел взрывчатку.
Все ребята заворочались, устраиваясь, в своих кроватях поудобнее.  В спальне тишина.   
Удивительное чувство овладевает мной. Как будто я стал самым главным в этой спальне. Не просто главным, а настоящим волшебником. В моей власти испугать их всех или обрадовать. Если захочу — рассмешу, а захочу — они заплачут.
Я не знаю, как называется это чувство. Может это счастье? А может быть  что-то другое. Так я чувствую.
- Ты что, Молчун? Продолжай! - Говорят  мне ребята.
-  Они, эти колонисты, - продолжаю я. - взяли эту взрывчатку и понесли её к скале.
А взрывчатка эта такая очень опасная и называется нитроглицерин, она могла взорваться прямо у них в руках. 
Они шли осторожно-осторожно. Шаг — остановка, шаг — остановка. До скалы ещё далеко, а нести её очень тяжело. У Герберта начинают болеть руки.
Какая тишина в спальне. Кто-то из девочек тяжело вздыхает.
 - Наконец колонисты положили эту взрывчатку под скалу. Сайрус Смит и Пенкроф повесили над ней здоровый камень, а к нему привязали верёвочку. А сами спрятались.
Сайрус Смит как дернет за верёвочку.
Я молчу минуту, другую.  В спальне тишина. Эта тишина — награда мне! Я это чувствую и мне так хорошо! Что-то подсказывает мне, что молчать больше нельзя.
- Тут как бабахнет! - Продолжаю я. - Бах-тарарах! Бум-тара-бум! Кругом полетели здоровые камни. Хорошо, что Сайрус Смит приказал всем как следует спрятаться и, по этому, ни один камень в них не попал, а все пролетели мимо.
Заскрипели пружины у кроватей. Заворочались мои слушатели.
- Да тише, вы, - сердится  Вовик Третьяков. - Полежать спокойно не могут.
- Когда взорвалась эта скала, то получился проход. Вода, по этому проходу, из озера почти вся вылилась, и колонисты увидели дырку в скале.
После этого они взяли факелы, и пошли через эту дырку по длинному, длинному коридору. Топ побежал вперёд и стал лаять.
Рахиль Абрамовна учит, что стихи надо читать «с выражением». Когда я вечерами перед сном рассказываю, то тоже стараюсь говорить «с выражением».
Постепенно мне начинает казаться, что я и, взаправду, увожу всех ребят на свой остров. Может быть, им на нём так же хорошо, как и мне?
Утром Длинный Шер сказал нам еще одно новое слово: «бойкот». И все с ним согласились.
Гарик и Лёлик стали на всех смотреть, будто спрашивать, а как же будет с ними, но на них никто внимания не обращал и они, потом успокоились.
- Конечно бойкот, - Робко сказал Лёлик.
- Чего тут думать, бойкот и все! - Решительно поддержал Длинного Шера Гарик.
Он хотел добавить ещё что-то, но посмотрел на Длинного Шера и замолчал.
- А некоторым мальчикам самое время заткнуться! - Зло проговорила Ириска. - И не очень-то тут выступать!
Я подумал, что сейчас девчонки начнут ругаться, но они все молчали. И Деля Генина молчала, и Мила Каштанова.
Толик Смирнов ходит тихий-тихий и я подумал,  что он совсем не такой большой, как мне раньше казалось.
Все девочки стали на меня смотреть как-то странно и всё время шептаться.
Прошло пару дней, и я сказал Длинному Шеру, что мне почему-то очень жаль Толика Смирнова. В ответ он только пожал плечами,
 Юличка долго о чем-то говорила с Длинным Шером. Он молча слушал  её  и  смотрел   себе  под  ноги,  а  потом   кивнул ей головой и сразу куда-то ушёл.
- Ну, вот! - радостно сказала ему во след Юличка. - Слава Богу! Прощение - это такая радость в душе! Да?
Длинного Шера очень долго не было и все мы стали волноваться, и я очень обрадовался, когда его нашёл
Он сидел на скамеечке около котельной с фанеркой в руках, а напротив него, сидела на стульчике, жена дяди Вани Матрёна и Длинный Шер рисовал её портрет.
- Я тебя искал, - Сказал я Длинному Шеру.
Он замахал на меня рукой, и я отошел в сторону и сел на чурбаки, которые дядя Ваня приготовил, что бы нарубить их на дрова.
Длинный Шер терпеть не мог, когда кто-то смотрел, как он рисует.
Наконец он кончил рисовать и сказал Матрёне, что она пока свободна.
- Спасибочки! - Сказала ему Матрёна. - А я то, думала, что сидеть мне тут до морковкиного заговенья. Покажи, что получается.
- Нет, - Сказал Длинны Шер и спрятал рисунок в специальную красную папочку, которую ему сделал дядя Ваня из коленкора, когда шил нам сапоги для лезгинки.
- Зачем я тебе понадобился? - Он взял чистый лист бумаги и стал прикреплять его к фанерке кнопочками. - От вас никуда не скроешься!
 - Ты говоришь разные умные слова. Объясни мне, пожалуйста, что такое «Табу».
- Табу — это нельзя.
- Ну да! Это я понимаю. Воровать — Табу, обманывать — табу. А бывает, ты говоришь табу про то, что мене непонятно.
- Ты с Мариком лазил на террикон?
- Ну!
- Вы  с  ним  конечно  добрались  до  самой  макушки  террикона.
- Ну, ты сказал! Там как камни полетели, горячо так, что мы чуть  свои ноги все  не сожгли!  А газы такие, что ой-ей-ей!  Задохнёшься!
- Вот, террикон сказал вам «Табу». Дальше лезть  опасно.
- Про террикон я понимаю, но ты иногда говоришь «Табу» тогда, когда  мы  о чём-то  таком  начинаем  говорить или спрашивать у тебя.
Длинный Шер отложил лист бумаги. Погрыз карандаш. И стал смотреть на меня, словно увидел в первый раз.
- Ты это серьёзно, - Спросил он. - Или прикидываешься?
- Не! - Я мотнул головой. - Мне это важно. Я про это думаю.
- Очень часто бывает так, что лучше бы не знать то, что знаешь, не понимать то, что понимаешь. Для нас «табу» - спасение. Оно нас бережёт. Иногда знаешь такое, что жить не хочется!
- И не задавай мне идиотских вопросов! - Вдруг разозлился он. - Ты не такой глупый, каким хочешь казаться. Ты больше прикидываешься! Вот что я тебе скажу, Иванов!
- Нет, - Я хотел было на него обидеться, но раздумал. Мне вдруг пришла в голову странная мысль, что я, на Длинного Шера, вообще не могу обижаться
- Я когда с тобой - не кажусь и не прикидываюсь. Ты просто не хочешь со мной дружить. Да? - Я поднялся с чурбака и пошел в группу.
- Да, нет! Не придумывай! - Крикнул мне в след Длинный Шер.
Он снова позвал Матрёну и стал усаживать её на стульчик.


  ОСЕНЬ, УРОЖАЙ, ПИСЬМА

Оказывается, хорошего, всегда мало и оно быстро кончается. Обидно!
- Поднимайтесь, мои хорошие! - Хлопает  в ладоши Юличка. - Каникулы кончились. Сегодня мы идём в школу.
Ещё вчера каждое утро мы весело вскакивали с кроватей и становились на зарядку, потом бежали на водные процедуры и плескались водой из ладошек друг на друга, а сегодня мы ползаем как сонные мухи. И ноги у нас еле двигаются, и руки не поднимаются.
- Да встряхнитесь вы, пожалуйста, - просит нас воспитательница. - Вы прямо как старички и старушки какие-то! Учтите, что сегодня после  уроков  мы  с вами  начнем  снимать  урожай с нашего огорода и будет соревнование.
Тут, предвкушая удовольствие, мы начинаем двигаться быстрее.
Снимать урожай — это значит, что, наконец-то, закончатся споры у кого грядки лучше и мы сможем узнать кто же, в конце-концов, победитель и стахановец.
Снимать урожай — это значит, есть повод вспомнить про волдыри-мозоли на руках от настоящих взрослых лопат, с которыми мы победили целину и рассказать об этом местным ребятам в школе.
 А про то, как меня тошнило, когда надо было разгружать, а потом укладывать на грядки навоз, который назывался «удобрением» я рассказывать не буду. Навоз нам привез мужичок-с-ноготок полную телегу.
Оказалось, чтобы выросла, как следует, морковка, и свёкла, и картошка, и все остальные растения, они кушают всё это.
 А ещё можно рассказать про тяжелые ведра с водой.
Конечно, если наливать половину ведра, как делали девочки, то будет гораздо легче. Но, то девочки, а то мы, мальчики!
 А ещё про то, как мы с Мариком и Шуриком чуть было не выдрали всю морковку из наших грядок, когда занимались прополкой и что нам после этого говорил дядя Ваня.
 Вот смеху было!
 Снимать урожай — это значит, что нам разрешат съесть  по одной морковке, которые мы сами вырастили, а может быть даже и по две.
Всю неделю после уроков, мы складывали свой урожай в вёдра, а потом, когда больше выкапывать было нечего, построилось в линеечку и свои вёдра поставили перед собой.
Тут все увидели, что девочки вымыли свои овощи, и они у них выглядели «как новенькие». Когда это они успели?
Все мальчики стали кричать, что это жульничество! А девочки отвечали нам, что соображать надо было раньше.
Действительно, соображать надо было раньше потому, что, пока мы спорили, пришли кочегар дядя Ваня, доктор тётя Люба и заведующая Анастасия Константиновна которые назывались « комиссия».
«Комиссия» подходила к каждому из нас, заглядывала в вёдра, а кочегар дядя Ваня пробовал  поднять каждое ведро. При этом он говорил: «Пойдёт! И это пойдёт!»
Потом они долго совещались, а мы топтались на месте, а я взял ботву и начал протирать свою морковь. Марик тоже взял ботву, но тут все закричали нам, что это поздно и поезд уже  ушёл!
Все обалдели, когда «компетентная комиссия» объявила победителем  Тихоню Веру. У неё была самая большая морковь, и свёклы у нее было больше всех.
Что же этим девчонкам так везёт в жизни?
А, с другой стороны, если как следует подумать, у каждого человека должен быть свой талант.
Я, например, лучше всех умею рассказывать вечерами, а у Веры Тихони лучше всех растут растения.
У нас с Мариком и Шуриком урожай получился не очень хорошим  потому, что мы, когда пололи, выдергивали не совсем то, что  было надо. Если бы не дядя Ваня, то мы наверно всё выдергали бы потому, что старались. Если бы не эта ошибка, то мы тоже, может быть, были бы победителями.
Мы стали носить свой урожай в погреб, а повариха тетя Груня велела одно ведро свёклы, одно ведро морковки, и одно ведро картошки нести ей на кухню потому, что на ужин она приготовит для всех винегрет, а огурцы она давно припрятала до случая.
Все тут закричали «Ура», и ещё про то, что тётя Груня самая лучшая повариха на свете.
Иногда к нам в детский дом приезжает на велосипеде женщина с большой чёрной сумкой, которая надета у неё через плечо.
Удивительно, что она на этом велосипеде ездит и летом и зимой.
Страшно смотреть на неё, когда она едет на велосипеде зимой по снегу.
Девочки нам сказали, что это почтальон, и она привозит к нам письма. 
Длинный Шер подтвердил, что это точно почтальон и вдруг стал читать стихи:

Кто стучится в дверь ко мне
С толстой сумкой на ремне,
С цифрой пять на медной бляхе,
В синей форменной рубахе?

Тут, совершенно неожиданно, вышел вперёд Шурик, взмахнул рукой и громко сказал:

Это он, это он,
Ленинградский почтальон.

Все так удивились, и стали говорит, что совсем не ожидали от Шурика такого и стали его уважать не только за то, что он поёт лучше всех и что у него есть шапка из заморского зверя по имени Кенгуру.
Потом мы узнали, что Анастасия Константиновна собрала у себя в кабинете всех воспитателей, и они долго советовались, как правильно поступить.
Ведь письма приходят не всем детям. Есть такие девочки и мальчики, к которым письма вообще не приходят и они совсем не знают где теперь их папы и мамы.
 - Как же быть? - Спрашивала воспитателей   Анастасия Константиновна. - Если мы будем давать одним детям письма, то какая же это травма будет для других!
 Они думали, думали, а потом решили, что будут вызывать детей, к которым пришли письма, к заведующей и там им их читать.
 А мы всё равно знали, кому приходят письма.  Когда приезжала почтальон, то все начинают ходить туда-сюда и очень ждать, кого вызовут.
Меня вызывали очень редко, но Анастасия Константиновна сказала мне, что бы я ни беспокоился, потому, что директор шахты Родюков всё время звонит по всяким важным делам Анне Андреевне, а она спрашивает его, за одно, и про тебя. А Иван Николаевич ей  передаёт, что ты жив и здоров.
- Она всё про тебя знает. Мы только не говорим, что ты плохо учишься. Мы не хотим её расстраивать. Ты уж, дружок, постарайся и не обижай её. - Анастасии Константиновна погладила меня по голове. - Анне Андреевне  совершенно некогда писать письма. Ведь она работает днем и ночью. Ты же знаешь, что она помощник наркома.
 Я сказал, что вообще не обижаюсь и всё понимаю, а сам подумал, что хорошо бы поговорить с Аней по телефону и узнать у неё как там мама в своей Сегеже.
Ириску вообще никогда не вызывают к Анастасии Константиновне.
Это потому, что у неё давным-давно, ещё в Москве, совсем пропали папа и мама и их никак не могут найти. Даже заместитель наркома товарищ Оника.
А ещё не вызывают Шурика,  Длинного Шера, и Делю Генину и много других ребят и девочек из нашей группы.
Когда приезжает почтальон, Ириска убегает к себе на лестницу, которая ведёт в подвал. Там она сидит и плачет. А меня она тогда прогоняет.
Однажды, когда почтальон уже уехала, Юличка прибежала в группу и стала говорить, что никак не может найти Иру Проколенко, а она ей, ну очень, нужна, потому, что её вызывает Анастасия Константиновна.
Я побежал к нам на лестницу и сказал Ириске про Анастасию Константиновну и про то, что её вызывают.
 Она посмотрела на меня и ничего мне не ответила, а только покачала головой.
 - Ты что тут сидишь! - Я потянул её за руку. - Пойдём скорее!
 - Не пойду! - Ириска, отняла у меня свою руку и села на ступеньку пониже. А потом пересела на следующую, ещё ниже.
 - Я боюсь! - Она стала стучать ладонью по своей коленке. - Этого не может быть! Никуда я не пойду! Я одна никуда не пойду.
  - Пошли вместе, - я опять взял её за руку и мы побежали.
 - Аркадий, - Анастасия Константиновна строго посмотрела на меня. - Если хочешь, то ты можешь подождать Иру  за дверью.
   Я вышел, присел на корточки и прислонился спиной к стенке.
Ириски очень долго не было. За дверью сначала всё было тихо, а потом стало слышно, как она плачет. Я ни разу не слышал, что бы она так плакала. Горько-горько. 
 Анастасия Константиновна успокаивала её и говорила, что это счастье, что теперь всё будет хорошо! Ведь самое главное, что письмо пришло!   
Но Ириска никак не успокаивалась. Я слышал, что она плачет всё сильнее и сильнее и Анастасия Константиновна никак не может её успокоить.
Тут заведующая выглянула из кабинета и велела мне срочно бежать за доктором тётей Любой и чтобы та обязательно захватила что-нибудь успокаивающее.
- У меня у самой сердце разрывается, - сказала мне Анастасия Константиновна, - Это всё ужасно!                Она постояла рядом со мной, прислушиваясь, как плачет Ириска и снова закрыла за собой дверь.
Мы прибежали с доктором тётей Любой. Я хотел тоже войти в кабинет заведующей, но меня опять не пустили. Пришлось снова садиться под дверью.
Наконец все успокоились, стало совсем тихо, и Ириска вышла из кабинета. Лицо у неё распухло.  Глаза и нос  были красные-красные.
- Ты чего так на меня смотришь? Я страшная, да?
- С чего ты взяла? Вот совсем нестрашная! - Постарался я успокоить её.
- Я такая в группу не пойду, - решила она, и мы пошли опять на нашу лестницу.
Ириска ничего мне не стала говорить, а я у неё ничего не стал расспрашивать. Мы сидели и молчали.
Я думал, что вот и Ириска наконец получила письмо. Значит, заместитель наркома Оника сдержал своё слово и он с Аней наконец нашли Ирискину  маму и теперь у Ириски  всё будет хорошо. Даже очень! Наверно им помогала искать её та, одетая во всё  чёрное женщина, которая сказала Ане, что моя мама теперь живет в Сегеже.
Из кухни вкусно пахло. Повариха тетя Груня пела свои песни, а тетя Стелла гремела кастрюлями. Наверху Рахиль Абрамовна что-то играла на  пианино. Из группы доносился весёлые голоса ребят — какую-то игру они там затеяли.
А мы с Ириской сидели и молчали.

         
       СКАЗКА, ПЕРЕСЕЛЕНИЕ. КОНФЛИКТ. ВАЛЬС.
Я РАССКАЗЫВАЮ ИРИСКЕ ПРО СЕГЕЖУ.

 
 Кочегар дядя Ваня выходит из своей котельной. Смотрит на небо и говорит, что вот уже прилетели белые мухи, значит, пришла зима и году скоро конец.
 Нам выдали новые валенки, а наши старые отдали средней группе, а те, что носили среднячки — отдали малышам.
 Конечно, среднячки всё время обижаются, что им приходится носить вещи за нами. Они конечно правы, но что поделаешь, война.
 Вот когда мы победим, тогда наступит прекрасная жизнь.
 Мы каждый день будем кушать что хотим. Хотим компот каждый день - пожалуйста, хотим бутерброды — милости просим. И носить будем только новые вещи.
 Уже прошло столько много времени как нас увезли в эвакуацию, что  мы совершенно привыкли к новому городу, к новой школе. Как будто всё это было всегда, и Москву вспоминаем всё реже и реже.
 Мы привыкли к тому, что день загружен до каждой минуты,  что совершенно не хватает свободного времени и дни проносятся — успевай только оглядываться.
 - А что если мы на Новый год  поставим спектакль? - Мечтательно говорит нам Рахиль Абрамовна. - Вы прекрасно поёте, умеете танцевать,  почему бы  нам  не заняться театральной деятельностью?
- Двенадцать месяцев, - Очень тихо, как бы про себя, сказал Длинный Шер и сделал вид, что это не он сказал, а кто-то другой..
- Даешь, сказку!  - Возликовала вся старшая группа.
Девочкам сразу стало интересно, кто будет играть главные роли.
Но тут выяснилось большая неприятность. В этой сказке для девочек есть только четыре роли: Старухи-мачехи, падчерицы-Машеньки и  дочки старухи, которую, ко всему прочему, неизвестно как зовут, а мальчикам — целых двенадцать! А ещё у них старик, а еще король.
 Правда есть ещё королева, но этого всё равно совсем для девочек мало. Надо что бы роли были для всех. 
- Эта сказка никуда не годится, - решили девчонки и пусть Длинный Шер придумает что-нибудь другое.
Длинный Шер сказал, что главный придумщик у нас это Молчун и стал выжидательно смотреть на меня. И все тоже стали смотреть на меня и ждать, что я скажу.
Ну, вот честное слово это получилось у меня само собой, я  и сам не понял, как это у меня придумалось.                Вдруг какой-то голос стал нашептывать мне, что-то про лес, ёлочки и березки.
- Знаете! - Сказал я. - Это ведь сказка. И там сказочный лес, и волшебные ёлочки.
- Вот! - Захлопала в ладоши Рахиль Абрамовна. - Как прелюдия - девочки споют ёлочную песенку, а потом я поставлю танец сказочных ёлочек.
- И снежинок, - добавил Длинный Шер.
- В белых платьях, - предложил я. - Ведь снежинки белые.
Как только стало ясно, что девочкам придётся танцевать в белых платьях, вопрос с выбором сказки, таким образом, решился, и мне было предложено написать сценарий про то кто, когда и что будет говорить.
- Арно! - Гарик посмотрел на меня с уважением. – Это ты \мировецки придумал! Я с тобой дружить буду. Знаешь, чур, я буду  Январём!
Рахиль Абрамовна решила, что я немедленно должен начинать писать либретто.
- Это должен быть музыкальный спектакль с песнями и танцами и в нем будут участвовать все.
- Это спектакль всех для всех! - Мечтательно сказала Рахиль Абрамовна.
 Я категорически отказался писать потому, что я не знаю, что такое либретто и у меня такой почерк, что я сам не могу разобраться в том, что я только что написал и это, ещё, если не считать ошибок.
- Пусть я буду придумывать, а Длинный Шер — писать, - поставил я своё условие.
  Никто, даже Длинный Шер, не стали против этого возражать и репетиции начались.
 Мы пошли к Анастасии Константиновне и всё ей рассказали.
 - Как это всё замечательно вы придумали, - задумчиво сказала заведующая. - Но как быть с костюмами? - И она с надеждой посмотрела на Рахиль Абрамовну.
 - Рахиль Абрамовна надела только что купленные на рынке валенки, своё коротенькое пальто, а на голову — серый пуховый платок, который ей подарила повариха тетя Груня по тому, что на улицу она почти не выходит, а на кухне жарко, и  целых два дня мы её в детском доме не видели.
Через два дня она пришла к Анастасии Константиновне и попросила, что бы кочегар дядя Ваня взял свои маленькие санки и шёл бы с ней туда, куда она ему скажет.
А потом началась такая работа, что только успевай поворачиваться. Но мы уже к этому привыкли и, если честно говорить, нам такая суматоха ужасно нравится.
Вечерами опять к нам стали приходить женщины со швейной машинкой «Зингер» и шить вместе с девочками костюмы.
Кочегар дядя Ваня сказал, что новые сапоги для двенадцати месяцев он шить не будет, что вполне сойдут те, что он шил для лезгинки и гопака, но зато он сделает для Января, Февраля и Декабря настоящие бороды. Только пусть ему дадут ваты или старые матрацы.
Насчет сапог, хочешь не хочешь, а  нам пришлось согласиться. А старые матрацы где-то нашлись.
На Новый год к нам приехал директор шахты Родюков и привёз с собой каких-то незнакомых женщин и мужчин.
 Анастасия Константиновна сказала, что это самое высокое городское  начальство  и  чтобы  мы  её  не подвели и были молодцами.
 Когда спектакль кончился, самое высокое начальство очень долго нам хлопало в ладоши, а одна женщина сказала, что наш спектакль обязательно надо показать во Дворце культуры.
- Господи! - Рахиль Абрамовна сначала прижала свои руки к груди, потом подняла их над головой.
- Дети! Это же настоящие гастроли! Какое это счастье, дети! - И она стала почему-то очень осторожно прикладывать длинные пальцы к своим ресницам.
 А потом нас ждал сюрприз. Гости пошли к своим машинам, а нам велели их ждать. Когда они вернулись, то принесли в зал какие-то мешки.
 Они поздравили  всех с Новым 1943 годом и стали из этих мешков доставать подарки и раздавать их нам.
 Девочкам из нашей и средней группы достались настоящие шёлковые ленты, что бы завязывать банты. 
Мальчики получили наборы из шести цветных карандашей. А малышня была в восторге от куколок-голышей и маленьких машинок.
- Вот это праздник! - Сказали мы гостям и стали им хлопать в ладоши и кричать «Спа-си-бо!»
А я свои карандаши отдал Длинному Шеру потому, что он хочет быть архитектором, а я нет.
 - Ну, что ж! - Анастасия Константиновна подошла к пианино и, повернувшись к нам, торжественно сказала, - Теперь позвольте мне поздравить вас с новым годом, с удачным спектаклем и каникулами! Вы у меня просто большие, ну очень большие молодцы!
- Ура! - Ответили мы заведующей.
И жизнь покатилась дальше. Утро сменяет день. За днем приходит вечер. Потом наступает ночь и пора ложиться спать.
 Мальчики ложатся спать первыми.  А э девчонки  такие капуши!
 Нам раздеться,  и юркнуть под одеяло — одна минута!
 Девчонки  ложатся  спать  совсем  по-другому.  Смотреть  тошно!
 С некоторых пор, после того, как мы стали третьеклассниками, они сначала идут в свою уборную и там переодеваются в свои ночные рубашки до пят.
 Потом они мочат в воде свои ленты-бантики и, придя в спальню, накручивают их на спинки кроватей туго-туго, что бы утром они были гладкими. 
 Вроде можно уже ложиться спать, но они начинают перед зеркалом расчесывать свои волосы и решать у кого они длиннее и красивее.
 Только после того как выясняется, что этот спор никогда не может кончиться, они расходятся по своим кроватям.
 Это какой-то ужас! Они там возятся, возятся,  а мы должны их ждать и не начинать рассказывать!
 Прошло немного времени, и наша жизнь вообще  осложнилась до невозможности.  Виноваты в этом снова, как всегда, были девчонки. Они вечно что-нибудь придумают, а мы должны страдать.
 Всё началось с того, что доктор тётя Люба собрала всех наших девочек в изоляторе, и они там о чем-то долго говорили.
 После этого девочки стали долго шептаться между собой. И утром шепчутся и вечером.
 Потом они вообще стали закатывать глаза к потолку и говорить, что «это такой ужас,  такой ужас! И так продолжаться дальше не может!»
 Потом они стали шушукаться с нашими воспитателями. Но и этого им показалось мало: они все вместе пошли к Анастасии Константиновне и там  долго-долго о чем-то говорили.
 О чём они там говорят мы так и не узнали, потому, что девочки молчали как могила. 
Воспитатели заверили, что мальчиков это абсолютно не касается.
 Сначала  у них вечные секреты, а потом окажется, что это всё сплошная ерунда, а нам отдуваться!
 Отдуваться нам пришлось очень скоро. Оказалось что эти девчачьи секреты совсем не ерунда, а такое, что  ни в какие ворота не лезет. Мы могли ожидать чего угодно, но такого...
 Однажды утром к нам пришли сразу две воспитательницы.
 Тут мы сразу насторожились потому, что когда Юличка и Зинаида приходят к нам утром вместе — жди обязательно больших неприятностей.
- Дети, - сказала нам Юличка. - Послушайте меня внимательно и не кричите раньше времени.
- Теперь мальчики будут вставать утром  немного,  раньше девочек.
- Чуть-чуть, - Добавила Зинаида и строго посмотрела на нас.
 - Да, чуть-чуть, - Согласилась с ней Юличка. - И делать зарядку мальчики будут отдельно, не в спальне, а в группе.
- Это потому, что у мальчиков теперь будет другая зарядка, - добавила Зинаида. - Такая, как у будущих военных.
Девочки всё это слушали, как будто давно всё знали, согласно кивали головами и гордо поглядывали на нас
Мы, конечно, стали говорить, что пусть девчонки сами уходят делать зарядку в группу. Там и репродуктора нет. Но Юличка захлопала в ладоши и сказала, что это временно.
- Да, - подтвердила Зинаида. - Очень даже временно. Это только до решения основного вопроса. И потом, разве вы забыли, что вы будущие мужчины и должны во всём уступать девочкам.
Ну, разве это справедливо? Девчонкам — всё, а нам — ничего! А ещё у них, оказывается, есть  какой-то основной вопрос.  Что это за основной вопрос? Что  они ещё против нас  придумают? Тут только жди!
- Это потому, что у нас воспитатели  -  женщины, -  Сказал Марик, - Конечно, раз они женщины – они за девочек. Давайте пойдём к моей маме и попросим, чтобы у нас воспитателем был кочегар дядя  Ваня.
Все сначала решили, что это было бы совсем неплохо, но потом подумали, что одна жена дяди Вани с котельной не справиться и Марика в этом вопросе никто не поддержал.
- Судьба мужчин — терпеть! - Напомнил  нам  Длинный Шер.
А потом началось такое, что когда мы рассказали  всё кочегару дяде Вани, он сказал, что это чёрт знает что, и тут уже хоть всех святых выноси!
После обеда воспитатели собрали всех мальчиков и сказали, что все мы сейчас же должны аккуратно свернуть свои постели, матрацы можно не трогать, и идти со своим постельным бельём  в спальню средней группы. 
В это время наши девочки перенесут постели девочек средней группы в нашу спальню и застелют   те кровати, на которых раньше спали мальчики.
- Теперь, - объяснили нам наши воспитатели, - девочки и мальчики будут спать отдельно.
Ничего себе! Как это вам понравится? Мы, старшие мальчики, должны идти в среднюю группу по тому, что это придумали девочки!
- Хорошо! - Стал кричать Лёлик, - Тогда пусть девчонки и учатся отдельно!
- Во втором классе! - Предложил я и тут же пожалел об этом.
- Ха-ха-ха! Сейчас! - Очень зло стали смеяться девчонки. Так зло смеяться умеют только они. - Тебя, Иванов, самого во второй класс надо перевести. Ты же у нас посредственник и плохист, а не мы.
- Хорошо! - Шурик попробовал засмеяться так же зло, как это делают девочки, но это у него плохо получилось. - А Молчун зато не будет вам больше ничего рассказывать и вы не узнаете что будет дальше на острове. А дальше будет самое интересное. Правда, Молчун?
- Правда! - Радостно сообщил я девочкам. - Дальше будет такое, что вы никогда не узнаете.
- Ну и пусть, - Не очень уверенно ответили мне девочки, сели на свои кровати и стали ждать, когда мы начнём переезжать на новое место.
Началось великое переселение.
После ужина Рахиль Абрамовна повела нас в зал и велела всем построиться в линеечку.
- Наконец время пришло. Мы начинаем разучивать танец вальс.
Лучшего времени для этой своей идеи, она выбрать не могла. Так мы подумали.
- Дети, вальс, - Она коснулась пальцами клавиш пианино и в зале заструилась плавная, летящая музыка. - Это танец танцев.
Самый изумительный из всех прекрасных! Самый благородный из всех чувственных!  Вы всё, я надеюсь, наверно очень скоро, поймете это.
Знайте, каждый человек, умеющий танцевать вальс, непременно становится благороднее, честнее, нежнее, мужественней. Как мне хочется, что бы вы скорее выросли и поняли то, о чём я вам сейчас говорю.
Она немножко посидела с закрытыми глазами, потом повернулась к нам на своем специальном стуле.
- Но сначала нам с вами надо изучить позиции ног в хореографии.
Встаньте, пожалуйста, пятки вместе, носки — врозь. Запомните - это первая позиция. Если пяточки стоят одна от другой на расстоянии ступни, то есть ступни параллельно — это вторая позиция.
И пока вам необходимо запомнить еще третью позицию - ножки стоят одна перед другой. Пяточка правой ноги касается середины стопы левой ноги.
Это прекрасная позиция. Ручки чуть разведены, ладошки чуть повернуты наружу, головки приподняты и чуть повернуты в сторону, спинка прямая и обязательная улыбка.
Встаньте в эту позицию и тут же почувствуете, что с вами произошло чудо: вы выросли, стали стройными, красивыми и лёгкими.  Вот что такое хореография.
Мы все немедленно встали в третью позицию.
Теперь мы с вами начинаем учить первое упражнение. Из третьей позиции мы делаем один шаг вперёд поворачивая носок направо, словно описывая им дугу. Дети, вы знаете, что такое дуга?
- Знаем, - Шурик поднял руку и описал в воздухе полукруг — Это такая штука, как у лошади мужичка-с-ноготок.
- Ну, примерно, - засмеялась  Рахиль Абрамовна. - Во всяком случае, это достаточно образно.  Внимание! Все начали упражнение. Раз-два-три, раз-два-три...
- Вы все как хотите, - Гарик стал взбивать свою подушку кулаками. - Учить вальс я буду. Пусть! А с девчонками танцевать не буду. Пусть Абрамовна сидит на своём стуле и страдает! Длинный Шер ещё тогда говорил, что раз вальс, то нам их обнимать придётся. Это справедливо? Они что хотят то с нами то и делают, а мы должны их обнимать после этого?
- Да, - Поддержал его,  как всегда, его Лёлик. - Правильно!
Новенькие мальчики из средней группы притихли в своих кроватях и испуганно стали на нас смотреть.
- Посмотрим, - Неопределенно сказал Длинный Шер и сказал новое слово. - Конфликт! 
Он тоже ударил свою подушку кулаком и добавил, что  поживём — увидим.
- Давай, Молчун! Скажи пару слов новеньким о том, что там у тебя происходило на острове и дальше в путь!
На следующий вечер, после занятий в зале, когда идти спать ещё рано, а чем-нибудь серьёзным заниматься уже поздно, Ириска кивает мне, многозначительно головой и я понимаю, что надо идти на наше место.
- Ты знаешь, где находится город Краснотурьинск? - Спрашивает она у меня, садясь на ступеньку лестницы.
- Не-а! А зачем тебе?
- Там теперь живет моя мама, и я туда убегу.
- Мама написала  мне, что случилось чудо и добрые люди помогли ей узнать, где я сейчас живу, но она не может меня пока взять к себе потому, что это такое место.
Скажи мне, пожалуйста, что это за такое место, куда родители не могут забрать себе своих детей? Ты, например,  знаешь такие места?
- Знаю. Я в таком месте был. Только это было совсем  давно. Это когда мы ещё были в Москве.
- Я знаю, - перебила меня Ириска. - Это тогда, когда тебя не было долго-долго. Потом ты приехал и плакал и кричал ночью, а Юличка тебя успокаивала? Я тебя спросила тогда, а ты сказал мне, что не имеешь права говорить об этом. А теперь имеешь право?
Я стал крутить пуговицу на своей рубашке.
- Перестань, - рассердилась Ириска. - Ведь оторвёшь её, а мне придется  пришивать и все девчонки будут над нами смеяться. Тебе это надо?
Мне это было не надо и я, оставив пуговицу в покое, вздохнул и сказал, что это конечно тайна. Если кто-то узнает, что мы туда ездили, то хорошим людям может  совсем не поздоровиться.
- Понимаешь, там очень высокий забор. Доски, длинные-длинные. Ну, прямо  как у нас на тротуаре, и приколочены они к столбам, не лёжа, а стоя. Вот такой высокий забор. И щёлочек между досками  совсем нет. 
 А ещё сверху забора натянута проволока с такими колючками. Колючки такие острые, что обязательно пораниться можно. По углам там стоят  такие башенки и на них часовые с винтовкам. Они всё время ходят и смотрят, ходят и смотрят.
Ириска сидит и, слушает меня, прикрывая рот ладошкой. Глаза у неё большие, большие.
 Я, посмотрел на неё только чуть-чуть, потому что смотреть на неё долго у  меня не получается.
Наконец она опускает руку и шёпотом спрашивает:
- Это тюрьма?
- Не знаю, - я пожимаю плечам. - Они там живут в таких длинных-длинных деревянных домах с узкими окошками прямо под крышей.
А ещё они убирают снег с территории и укладывают его в такие большие кубики. Круглые, квадратные или, как их дома, такие продолговатые. Знаешь, как-будто формочками их делают. Они ещё их приглаживают, что бы были гладкими. Наверно они это делают лопатами.
 - Зачем?
 - Не знаю. Наверно, что бы было красиво.
 Я чуть было не сказал ей, что их там всех стригут «наголо», и дают синие косынки и большие чёрные ботинки, но, почему-то, не стал этого говорить.  Зачем?
 - Это ты был в городе Кранотурьинске?
 - Нет. Это называется Сегежа. Там было очень холодно, и нас приютил солдат Василий, с которым мы вместе ехали в поезде. Я даже пил там водку, чтобы не заболеть. А потом спал на печке под меховой шубой. Тулуп называется.
 Ириска оперлась о колено локтем и подперла голову кулачком.
 - Тебе там было страшно? - Спрашивает она меня.
 Я подумал и сказал, что нет, не страшно. А потом ещё подумал и сказал, что наверно было. Просто сразу как-то не поймёшь — страшно или нет.
Потом я ещё подумал и сказал, что не страшно, а как-то по-другому.
 - А почему ты потом плакал во сне?
 - Не знаю. Я не помню. Наверно  мне снилось всё это.
- Страшно, - убежденно говорит Ириска. - Но вы, мальчики, этого не понимаете. Девочки всё понимают, а вы нет.
- Знаешь, почему у тебя нет друзей?
Она очень любит говорить неожиданные слова. Сначала говорит об одном и  вдруг, раз, скажет совсем про другое.
- Потому, что ты молчун и улитка. Спрятался в своем домике, сидишь, никому ничего не говоришь и сам боишься думать про всё-всё. 
- Неправда! - Обиделся я. - У меня много друзей. Вот Шурик и Марик, а ещё солдат Василий, Иосиф и ещё есть такая женщина, которая помогла нам найти и мою и твою маму. А ты разве мне недруг?
- Всё равно, ты — улитка. Знаешь, и я тоже, - Со вздохом добавляет она. - Самое главное - ты боишься обо всем этом думать, а я нет. Ты думаешь, что  если думать об этом, то будет страшно, а если молчать, то так легче?
Она снова замолкает, думает о чем-то своем.
- Ты видел улиток? Они все живут в своих домиках. У каждой — свой отдельный домик. У нас на даче было много улиток. Знаешь, как хорошо было на даче!
- Мы  тоже жили летом на даче. Я там ездил на двухколесном велосипеде! - Хвастаюсь я.
Искра смотрит на меня и улыбается.
Она так смотрит на меня, как будто  совсем взрослая и про  меня знает такое, что я и сам про себя не знаю.
Откуда она про меня всё знает? Эти девочки совсем не такие как мы. Они совсем по-другому устроены. И думают они по-другому,  зачем-то всё время шепчутся и у них разные тайны.
Я начал думать о том, почему мы такие разные и от чего это происходит, но ничего путного придумать не смог. Вот разные мы и всё тут! Почему так получается?
 - Дети! - слышится сверху голос Зинаиды. - Всем пора спать. День закончился!
 Мы встаём и медленно идем каждый в свою спальню.
 Я иду сзади, смотрю на Ириску и начинаю думать о том, что скоро  мне придется её обнимать, когда Рахиль Абрамовна поставит нас в пары, чтобы танцевать этот замечательный, как она говорит, танец вальс.   
Я не то что бы боюсь этого, просто мне немножечко как-то не по себе.
 А потом я стал думать о том, что она мне так и не ответила, когда я спросил её - друг она мне или нет. 
Почему она мне не ответила? Мне же это так важно!
У человека должен быть обязательно такой друг, с которым он может и говорить и молчать.
Такой друг даже никогда не обидится на тебя, если с ним сидишь и молчишь, потому, что когда  молчишь с таким другом и всё равно  про него  всё понимаешь. Наверно это самое главное в дружбе!
Конечно, Марик и Шурик мои друзья, но это не  совсем то. С ними конечно весело и всё понятно. Они же мальчики!


                ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ ОТКРЫТИЯ.
                МЫ ГОВОРИМ ПО ТЕЛЕФОНУ


- Я хотела спросить у Длинного Шера где находится город Кранотурьинск, но потом раздумала. - Сообщила мне Ириска. 
Потом она пожаловалась мне, что Анастасия Константиновна не отдала ей мамино письмо. Сказала, что у неё оно будет сохраннее. А отдаст его, когда Ириска совсем вырастит.
    Мы идём в школу целой толпой. Два класса!
 - Знаешь, - говорит она мне. - В школе есть такая комната, в которой лежат карты для уроков по географии. Я пойду туда, и найду на карте, где находится этот город. Пойдёшь со мной?
 - Давай, - соглашаюсь я. - только после уроков, чтобы никто не видел.
 - Нет, - Ириска насмешливо смотрит на меня. - После уроков — это ночью. Ты как хочешь, а я ночью в школу не пойду.
   Я совсем забыл, что теперь в нашей школе учатся в три смены и уроки старшеклассников кончаются тогда, когда мы уже спать ложимся.
 - Ты не журись, - уверенно говорю я Ириске. - Я обязательно что-нибудь придумаю, и мы найдём твой Краснотурьинск.
 Иногда она смотрит на меня с уважением. Но это так редко бывает.
Я сказал Шурику и Марику, что мне надо пробраться в класс, где хранятся карты по географии.
- А зачем, - поинтересовался Марик.
Я стал думать, что сказать ему, но ничего путного придумать не мог.  Разве  я могу  ему  рассказать  про  всё,  раз  это  не  моя тайна?
 - Ерунда! - неожиданно пришел мне на помощь Шурик. - Это, во-первых, приключение и еще секрет для всех!
 Марик согласился, что секрет — это здорово и надо составить план.
 - Можно пробраться туда в воскресение, когда никого в школе нет. - Предложил он. - Только учителя на воскресение запирают все двери  потому, что сторож ушёл на фронт.  Мне мама говорила.
 - Знаете что? Я придумал! - гордо сообщил нам Шурик. - Мы пролезем через окно!
 - Ха! - Марик показал на Шурика пальцем, - А в школе   все  окна закрыты наглухо и заклеены на зиму.
 Тогда Шурик показал пальцем на Марика и тоже сказал: «Ха!».
 - А в уборной?
 Мы с Мариком согласились, что Шурик молодец и теперь самое время составить план.
 Тут Шурик вдруг решил, что он самый главный и заявил, что сначала он пойду на разведку потому, что  без разведки ничего не получится.
 Мы согласились, что разведка необходима, но почему в эту самую разведку должен идти Шурик?
 - Вы что! - Рассердился он. - Я про разведку придумал сам, а пойдет кто-то другой?
  В конце концов, мы решили, что в разведку пойдём все вместе.
 На второй урок Марик опоздал. Звонок уже прозвенел. Все ребята сели за свои парты и успокоились. 
Учительница уже собралась было  объявить нам задание на этот урок, как двери открылись и, школьная нянечка, ввела  в класс Марика.
 - Валентина Николавна, - сказала она нашей учительнице. - Это что ж на свете творится! Как вы думаете, где я нашла этого молодца? В жизни не догадаетесь! Я его вынула из женской уборной.
 Все девочки немедленно сказали, что это ужас!
- Что он там делал? Что делал? Что? - Зашелестело в классе.
 - Каким образом тебя, Локтионов, туда занесло? - Поинтересовалась учительница.
 - Я заблудился, - ответил ей Марик и гордо посмотрел в нашу сторону.
 - Странно! - Валентина Николаевна внимательно посмотрела на него. - Садись на своё место и постарайся не заблудиться хотя бы в классе.
 Марик сел на свое место и начал нам подмигивать сразу двумя глазами, показывать большой палец и, почему-то, ещё кулак.
 - Всё! - Учительница стукнула указкой по столу. - Я устала от тебя, Локтионов. Иди немедленно к доске.
 Мы переглянулись с Шуриком. Что он придумал, этот Марик!
Оказалось, что разведка — дело не шуточное. Но причем тут женская уборная?
На перемене Марик, захлебываясь от гордости, рассказал о своих приключениях и открытиях.
- Вы тут сидите, а я всё разведал!
Оказалось, что окно в нашей уборной забито гвоздями, а у девчонок — нет.
- Надо только приоткрыть его в субботу, но, вы как хотите, а я туда больше не пойду, - Марик покрутил головой.
; - Ха! - Я решил, что самая пора быть мне самым главным. - Для меня это — пустяк.
; Зачем мне ходить в эту девчачью уборную, когда можно просто попросить об этом Ириску.
 - Ты лучше с нами не ходи. - попросил я её. - Окно высоко. Как ты туда заберёшься? Ты только его нам потихонечку открой чуть-чуть, чтобы никто не заметил.
 Окно в девчачью уборную было действительно довольно высоко от земли. Теперь надо было придумать, как до него добраться.
 В субботу после уроков мы обошли всю школу кругом, но никакой лестницы или чего-то, что могло бы её заменить, не нашли.
 - Ерунда, - Я беспечно махнул рукой. - Подсадим друг друга и всё!
 В воскресение после завтрака мы все в троём, тихонечко пролезли через лаз  на заднем дворе выбрались в город. И нас никто не видел.
Школьная калитка оказалась открытой. Окно уборной выходило на зады школы, и с улицы  не могли  увидеть.
 Я прислонился спиной к стене, сцепил пальцы рук. Шурик поставил туда ногу и взобрался мне на плечи.
 - Всё нормально, - сообщил он нам. - Окно открыто. Я полез!
 - Давай, - сказал ему  Марик. - Теперь моя очередь.
 Раз-два-три и он тоже скрылся в окне уборной.
 Я остался один и стал думать, что же они там будут делать без меня и что мне теперь делать самому. Ерунда, какая получилась!
  Через минуту в окне появился Марик.
  - А для чего мы сюда залезли? - Поинтересовался он у меня. - Зачем эти карты тебе  нужны?  Ты что,  собрался  бежать  на  фронт?   
 - Втаскивайте меня как хотите! - Зашипел я ему.
 - Сейчас, - Марик исчез в окне, и мне было слышно, как они там о чем-то спорят.  В конце концов, они о чем-то договорились, и Марик опять высунулся из окна, лег  животом на подоконник и стал осторожно спускаться вниз головой, а Шурик, в это время, держал его за ноги.
 Марик протянул мне обе руки, я немедленно за них уцепился и стал взбираться наверх.
 Шурик тянул Марика за ноги, Марик тянул меня за руки, я упирался ногами в брёвна, из которых была сложена стена школы, и очень боялся что у  Марика могут соскочить валенки и тогда мы шлёпнемся на землю.
 Потом, когда,  уже перевалившись через окно,  я немножко посидел на полу, чтобы отдышаться, мы с Шуриком стали вытаскивать  Марика, из его пальто, которое задралось ему на голову и он сказал нам, что задыхается.
 - Пошли! - Скомандовал я после того, как удалось достать Марика из пальто.
 Мы на цыпочках вышли в коридор, прокрались к двери класса, осторожно приоткрыли дверь.
  За столом сидел старенький завуч Серафим Ильич — единственный оставшийся мужчина в нашей школе. Остальные учителя-мужчина ушли на фронт.  Теперь нам преподавали одни женщины.
 Завуч внимательно посмотрел на нас и поинтересовался, что побудило молодых людей избрать такой экзотический способ проникновения в храм науки.
; А через дверь не пробовали, любезнейшие? - Очень вежливо полюбопытствовал он у нас.
Марик отрицательно  покачал головой, а мы вздохнули.
 - Зря. Теперь у вас будут большие проблемы с чисткой пальто, - посочувствовал он нам.
  Мы вздохнули еще раз.
 - Ну-с, если вы посчитаете нужным, доверьте мне свою тайну, а я, клянусь, буду молчать.
Как это вы теперь клянётесь? - Серафим Ильич приложил ладонь ко лбу. -  А, вспомнил!  Под салютом всех вождей!  Правильно?
 - Это он, - Марик ткнул в мою сторону пальцем.
Серафим Ильич повернулся ко мне и спросил,  доверю ли я ему свою тайну?
- Ладно! - Я подумал, что терять теперь нам совершенно нечего. А ещё я заметил смешинки в глазах Серафима Ильича.
- Нам нужно узнать, где находится город Краснотурьинс.
- Любопытство достойное поощрения. - Серафим Ильич тяжело поднялся со стула, выглянул в коридор и позвал какую-то Машу.
Мы услышали, как кто-то затопал по коридору, и через минуту в класс вбежала Маша из четвертого класса.
- Ты чего, дедуля?
 - Понимаешь, Машуня, эти достойные юноши обрели совершенно непрезентабельный вид. Было бы просто прекрасно, если бы ты взяла их пальто и постаралась привести их в божеское состояние.
 - Ладно, - согласилась Маша. - Раздевайтесь! - Скомандовала она нам
 - Вы что, тут в школе живёте? - Удивился Шурик отдавая Маше свое пальто.
 - Живём, - улыбнулся Серафим Ильич.
 - А почему? - Продолжал пытать он завуча.
- Потому что мы эвакуированные. Так же как и вы. Только вы — Москвичи, а мы из славного города Ленинграда.
Когда мы сюда приехали, то жить нам было совершенно негде. Вот нас товарищи из гороно и устроили жить в этом доме. А потом сюда переехала школа, но  нам вот с Машуней, повезло, и мы тут остались.
 Серафим Ильич подошел к шкафу, достал такую толстую книгу, надел очки и спросил нас, как называется интересующий вас город?
 - Краснотурьинск, - напомнил я.
 - Краснотурьинск — Он с сомнением покачал головой. — Это конечно новообразование и мы его тут не найдём, но, на всякий случай посмотрим на букву «К»
 Серафим Ильич достал очки, протёр их, надел на нос и стал читать свою толстую книгу, водя пальцем по строчкам, а мы стояли, переминаясь с ноги на ногу.
 - Да вы садитесь, пожалуйста, юноши. - Он поднял на нас глаза. - Я был прав. Такого города мы в этом справочнике не найдём. Но, может быть, мы найдём тут не красный, а обыкновенный Турьинск? - И он снова углубился в свою книгу.
- Ну конечно! - Серафим Ильич отложил свою книгу. - Города Турьинска тоже нет, но на северном Урале есть посёлок Турьинские рудники. Расположен этот, в высшей степени, интересный посёлок на берегу реки Турьи.
 - Замечателен он людьми, родившимися в этой «Тьму таракане». Вы только послушайте! - завуч вскочил со стула и стал ходить вдоль доски, размахивая руками,
 - В этом, наверняка проклятом Богом и людьми месте, родились изобретатель радио Александр Степанович Попов, первый избранный президент Российской академии наук Александр Петрович Карпинский. Как же всё это интересно!
 Тут появилась Маша с нашими пальто и сказала, что постаралась их вычистить веником  в снегу, потому, что щётку она не может уже давно найти.
 - Ну, ничего, ничего. - Успокоил Серафим Ильич  её и нас. - Это всё-таки стало гораздо приличнее, чем было в первые минуты вашего визита.
 - Но мой вам совет, дорогие мои. Если вы ведете какое-либо исследование, то никогда не довольствуйтесь одним источником сведений.
В данном конкретном случае, вам может помочь, — Он поднял вверх указательный палец, - Элементарное почтовое отделение.
 Я вам желаю всяческих успехов в ваших интересных поисках.
  Мы пошли к двери.
- А еще один вопрос, - остановил нас завуч. - Что за странное желание узнать про этот, как вы говорите, Краснотурьинск?
 - Мы молчали. А потом я сказал, что это не наш секрет.
 - Тогда другое дело, - Согласился со мной Серафим Ильич. Но послушайте еще один  совет.  Воспользуйтесь парадным выходом из школы. Он всегда для вас открыт.
- Во, дядька! - Шурик поднял большой палец, - Айда на почту!
- Нет, - возразил я потому, что с визитом на почту у меня были свои планы. - Сначала надо выяснить, как точно называется этот город, а то получается, что мы ищем то, чего на свете вовсе нет. Пошли домой.
 - Где вас носит? - Встретила нас Юличка. - Иванов! Немедленно к Анастасии Константиновне! Бегом!
 Анастасия Константиновна сидела в своем кабинете почему-то в пальто. Увидев меня, она вскочила со своего стула, схватила меня за руку и мы побежали с ней куда-то.
  На улице, у нашей калитки, нас ждала знакомая коричневая «Эмка» в которой меня возил на кладбище директор шахты Родюков. Мы сели в машину и Анастасия Константиновна спросила шофера, успеем ли мы приехать во время.
 - Держитесь крепче, - Сердито сказал нам шофер и мы понеслись.
  Мы подъехали к дому, который стоял совсем близко от террикона. Быстро выбрались из машины, Анастасия Константиновна опять схватила меня за руку, и мы с ней побежали по лестнице на второй этаж.
  Какая-то женщина стояла на верхней лестничной площадке и махала нам рукой.
  - Где вы так долго? Сейчас связь будет! Идите быстрее!
 Мы вошли в большую комнату. В конце её стоял стол и за ним сидел директор шахты Родюков.
- Слава Богу! - сказал он и встал из-за стола. - Давай, Аркадий, садись!
 Он указал мне на свой стул. Налил из графина в стакан воды и дал его Анастасии Константиновне.
- Садитесь, голубушка, - сказал он ей. - Ну и забег вы устроили. Теперь можно отдышаться.  Может вам таблеточку дать? - Забеспокоился он.
 Анастасия Константиновна приложила руку к груди и покачала головой.
 В это время в комнату заглянула та женщина, что встречала нас в коридоре и сказала: «Москва».
 Родюков снял трубку с телефонного аппарата, что стоял у него на столе и стал слушать. Потом сказал:
 - Алло! Анна Андреевна, я вас слышу, - и сунул трубку мне — Бери!
 Я приложил трубку к уху и услышал какое-то гудение, писки.
 - Да не молчи ты, - сердито сказал мне Родюков. - Мама твоя звонит.
 - Аня! - Закричал я. - Я тут!
 - Аркашенька! - Услышал я в трубке совсем чужой голос. - Родной ты мой. Ты меня слышишь? Я попросила Ивана Николаевича, что бы он привёз тебя потому, что я уезжаю в дальнюю командировку и наверно очень надолго. Ты меня слышишь?
 - Я слышу, слышу тебя. А куда ты едешь?
 - За лесами, за степями, за высокими горами. Ты подумай, отгадай. Ту страну зовут... - Не окончив фразу,  Аня засмеялась и сказала, чтобы я не волновался, что она меня очень любит и целует.
- Арканечка, - голос её задрожал, как будто она собиралась заплакать. - Я уезжаю в такую командировку, что  звонить и   писать наверно долго-долго  не смогу,  но если случится оказия, обязательно дам о себе знать. Тебе большой привет от Васи-солдата. У него всё в порядке. Ты слышишь меня? Понимаешь меня? У Васи-солдата всё в порядке!
- Ага! - Кричу я. - Ты молодец!
- И ты тоже, - Отвечает мне Аня.
 В телефонной трубке опять что-то сначала тихо, а потом всё громче и противно загудело, запищало,  и раздались  короткие гудки.
 Я передал телефонную трубку Родюкову.
Он взял её, послушал и сказал, что всё, связи больше нет.
- А что такое командировка, - спросил я его.
- Командировка, - Он немного подумал. - Командировка это когда человек куда-то едет не потому, что хочет, а потому, что надо. Понял? Что-то мне твои глаза не нравятся, парень.
Родюков взял меня за подбородок и поднял мою голову. - Ты, братец, это зря. Мужчинам плакать не положено. Такая наша доля.
 - Я совсем вовсе и не плачу. У меня платка нет, а  из  носа течёт.
 - Ну, я так и понял, - весело сказал он. - На, держи мой платок.. Когда из носа — это можно!
Обратно мы ехали совсем медленно, и Анастасия Константиновна всю дорогу вздыхала и спрашивала сама себя: «Как теперь всё будет? Как же мы без неё?»
 

  ОТКРЫТИЯ ПРОДОЛЖАЮТСЯ.
                ФИОЛЕТОВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ


  Мы сидим с Ириской у Анастасии Константиновны и перечитываем письмо её мамы.
  - Вот видишь, - говорю я ей. - Ты ошиблась. Твоя мама пишет, что живет в Красном Турьинске, а ты мне сказала, что в Краснотурьинске.
- Где, где, где? Покажи!
- Вот, - я тычу пальцем в то место, где её мама написала про город, где она живёт. - Но такого города тоже вовсе нет.
Самый кончик моего указательного пальца фиолетового цвета. Ещё средний палец сбоку тоже фиолетовый. И это не отмывается и грязью не считается.
Так, что когда у нас проверяют руки перед едой, то на это внимание уже не обращают потому, что бесполезно.
Надо сказать, что такого цвета пальцы есть только у всех мальчиков нашей группы. А у девочек вовсе нет. У них все пальцы чистые.
Этот секрет открывается просто. Однажды  почтальон принесла Анастасии Константиновне какую-то бумажку и заведующая сказала, что, слава Богу, наконец-то мы получим посылки и пошла с дядей Ваней на почту.
Дядя Ваня взял с собой маленькие саночки, и они привезли с почты целых пять больших ящиков.                Их, с большой осторожностью, перенесли в кабинет Анастасии Константиновны. Когда их открыли, то из первого достали письмо.                Заведующая прочла его и сказала, что бы немедленно позвали Иванова.
Я пришел и, поэтому, первый узнал, что моя Аня прислала нам тетради «в три косых» и в клеточку. В три косых — для русского языка, а в клеточку — для арифметики.
А ещё в ящиках были перья со вставочками и, как потом выяснилось - самое плохое — чернильницы-непроливашки и бутылки с чернилами.
После того, как всё это богатство было отнесено в школу, у нас снова появился предмет «Чистописание», но, не как раньше - карандашом, а чернилами.
Сначала фиолетовые руки стали одинаково у всех наших девочек и мальчиков, но потом девочки достали себе такие маленькие тряпочки и без конца стали вытирать о них перья. Напишут немного — вытрут, потом опять напишут и снова вытрут.
Они сказали нам, что мы неряхи, а девочки всегда должны быть аккуратными и красивыми, а мальчикам это не обязательно.
Тогда мы  решили, что если  «не обязательно», то зачем нам эти тряпочки? С ними одна морока!
А ещё у меня и у Длинного Шера фиолетовыми были не только руки, но и  ещё почти все наши штаны.
Дело в том, что чернильницы дали не всем, а одну на двоих.
 Чернильница  стоит  у всех на такой полочке вверху  парты и чтобы макнуть перо, надо тянутся к ней.
Так получилось, что мы с Длинным Шером, макаем наши перья в неё по очереди. Сначала он, а потом — я.
Мы вот так писали один день, потом второй, а потом мне стало скучно и  очень захотелось макать моё перо в чернильницу первым. Ну, мне казалось, что  так интереснее будет. 
Только Длинный Шер захотел  макнуть своё перо в чернильницу, я тут же протянул свою руку и постарался его обогнать. 
Конечно, я его, обогнал  и макнул своё перо первым и, как-то так совершенно не нарочно, а совсем случайно, опрокинул нашу чернильницу и она покатилась по парте вниз.
Длинный Шер сумел поймать её, но уже на своих штанах. Он вообще очень ловкий, этот Длинный Шер.
Тут  выяснилось, что «непроливашкой» её назвали совершенно зря. Она очень даже «Проливашка». Кроме наших штанов, почти вся парта у нас тоже стала фиолетовой.
Длинный Шер стал успокаивать меня и  говорить, что это даже хорошо. Теперь мы никогда не перепутаем свои штаны с чужими.
Я согласился с ним, но подумал, что Аня зря прислала нам всё это. Тут она, безусловно, перестаралась.
 Карандашом на, сшитых нитками, жёлтых листах с надписью «Накладная» и «Лава №» писать было гораздо удобнее.
А ещё, если бы она заранее знала, что случится потом, то никогда  бы, ни за что бы, не прислала нам чернила.
Что касается парты — то она стала намного красивее. Так решили все ребята, когда кончили смеяться.
Вот поэтому я и тыкал в ту строчку письма Ирискиной мамы, где она писала про город, своим фиолетовым пальцем.
- Ну и что теперь делать? - Расстроилась Ириска. - Как же так, что такого города нигде нет. Разве бывают такие города, которых нет? Может ты просто плохо искал его?
- Не журись! - Я посмотрел сначала на Ириску, а потом на Анастасию Константиновну.  - Я знаю, что дальше делать.
Заведующая сидела  за своим столом, сложив кисти рук домиком, прижав их к груди и, как-то, по-особому, улыбалась, глядя на нас.
- Мы пойдём в воскресение к Серафиму Ильичу Ладно? - Спросил я у Анастасии Константиновны.
 - Ладно! - Ответила она мне, продолжая улыбаться.
- Чего это она? - Спросил я у Ириски, когда мы вышли из её кабинета.
Ириска посмотрела на меня и улыбнулась, точь в точь, как Анастасия Константиновна.
Сегодня замечательный день. Во-первых — воскресение, во вторых мы с Ириской идём в город вдвоём и выходим с нашей территории не через лаз, а через главную калитку потому, что нам разрешили.
  Серафим Ильич в зелёной телогрейке, лохматом треухе и совершенно растоптанных валенках, большой деревянной лопатой чистит снег во дворе школы. Он машет нам рукой, снимает шапку и вытирает лицо платком.
Прекрасная зарядка! - Сообщает он нам. - Вот так помахаешь лопаткой с утра и сразу начинаешь чувствовать себя молодым. Рекомендую!
Он обнимает нас за талии и ведёт в школу.
- Раздевайтесь, молодые люди, и докладывайте, на каком этапе исследования мы с вами остановились.
Серафим Ильич достает из шкафа толстый рулон, разматывает его и вешает на доску. Это оказывается большущая карта.
Затем, из этого же шкафа он достает ту самую книгу, в которой прошлый раз мы с ним искали Краснотурьинск. Книгу он аккуратно кладёт на свой учительский стол, садится за него и, наконец, надев очки, вопросительно смотрит на нас.
- Мы совсем неправильно прочли адрес, - Сообщаю я ему. - Там, в письме написано: «Красный Турьинск»
- Вот! - Серафим Ильич поднимает вверх указательный палец. -  Маленькая неточность может свести на нет всю проделанную работу. Согласны? 
Мы всем своим видом показываем ему, что совершенно, согласны.
- Теперь давайте немного порассуждаем:
- Раз мы с вами не можем найти Красный Турьинск, то можем предположить, что автор письма имел в виду, что это совсем новый Турьинск, который только строится  и он очень красивый.
Но возможен и другой вариант. Там ведь бокситы? А из них производят алюминий. Вот поэтому там земля красная. Согласны?
Мы с Ириской дружно киваем головами.
- Пошли, в наших рассуждениях, дальше. - завуч снимает очки, достает платок и начинает им протирать их. - Теперь мы с вами можем поискать его на карте, предположив, что его строят рядом со старым городом. Кто из вас рискнёт выполнить эту задачу?
- Я, - Ириска быстро выбирается из-за парты и подходит к доске.
- Ну-с, дорогая моя барышня! Вы учитесь ещё только в третьем классе и географию не изучаете. Придётся нам с вами немного забежать вперед программы.
Смотрите! Вот эта карта нашей с вами Родины. Прежде всего, вам надо знать, что север на этой карте находится вверху, а юг — внизу.
Ещё мы видим, что она раскрашена в разные цвета.
Коричневый цвет обозначает горы. Зеленый цвет — равнину. Из справочника, - он показал рукой на книгу. - Нам известно, что Турьинск находится на севере Уральских гор.
Теперь, после того, как вы проделали подготовительную работу, вы можете попробовать поискать район, где может находиться интересующий вас объект.
Ириска взяла указку и стала водить ею по карте. Кончик указки, забирается всё выше и выше. А Серафим Ильич всё приговаривает:
- Молодец! Отлично, барышня! У вас безусловный талант!
Я хотел было выйти тоже к доске, что бы помочь Ириске, но Серафим Ильич остановил меня.
- У вас, юноша, будет другое задание. Мы с вами сейчас узнаем, что такое координаты.
Когда мы нашли, где находится на карте Красный Турьинск, а, за одно, Сегежа. Когда завуч отгадал загадку, которую мне загадала Аня по телефону, и мы нашли Китай, Серафим Ильич предложил нам выпить чашку морковного чая.
Мы пошли в самый конец школьного коридора к нему в комнату где он живет вместе со своей Машуней, и  выпили по кружке настоящего сладкого, морковного  чая.
Машуня попросила у нас прощения, что к чаю у них ничего нет, а Ириска вдруг её спросила, почему она живёт с дедушкой и где её мама.
Серафим Ильич посмотрел на Ириску и тоже спросил её, что бы она ему ответит, если он задаст ей такой же вопрос?
В Красном Турьинске, - гордо ответила Ириска.
Ну, вот видишь, - Вздохнул Серафим Ильич. - Ты нашла свою маму, а мы пока не смогли.
Вы найдете, - Успокоили мы их. - Обязательно! Хотите мы вам поможем?
Серафим Ильич грустно улыбнулся и сказал, что будет нам очень признателен.
Мы идём с Ириской домой.
- Ты знаешь, - говорю я ей. - Арифметика, русский — это всё ерунда! Вот география — это я понимаю!                Я обязательно буду учиться географии. Моряк без географии никак не может. Правда, я уже знаю, что  такое координаты, но там ещё наверно много всякого интересного.
- А зачем ты загадал Серафиму Ильичу загадку про Китай? - Спрашивает Ириска. У тебя ещё одна тайна?
- Туда уехала Аня. Её послали в командировку. Командировка это такая штука, когда ты не хочешь, а ехать надо!
Я отвернулся от Ириски и стал вытирать нос рукавом пальто.
- Ты чего?- Заволновалась Ириска. -  Это ведь здорово, что мы пошли к Серафиму. Мы с тобой теперь всё знаем! И про Красный Турьинск и про Сегежу.
 Она стала дёргать меня за рукав. - Чего ты? Молчун, ты чего? Нам так нельзя! Вот увидишь, всё будет хорошо!
- Ничего! - Вздохнул я. - Китай так же далеко  от сюда, как твой красивый Турьинск.
      

    ФИОЛЕТОВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ.
                БОМБА.

 Так получилось, что дружба с местными ребятами и девочками не сложилась у нас с самого первого дня.
 Всё началось с того случая, когда они попробовали посмеяться над Шуриком из-за его шапки, а мы им это не позволили.
 Чего они на нас взъелись, я понять не могу.  Может они, злятся на нас, из-за того, что мы все вместе? А как может быть иначе? Мы же все братья и сестры.
 После того, как Аня прислала нам тетради и чернила — отношения наши совсем испортились.
 Длинный Шер объяснил, что это из-за того, что вся школа пишет на жёлтой бумаге карандашами, а у нас тетради и чернила как будто мы особенные.
А что, разве  мы в этом виноваты? Карандашом-то писать гораздо лучше, а они этого не понимают. Чудаки!
 Мы, конечно, постарались это всё им объяснить, но это совершенно не помогло и они всё равно стали смотреть на нас недобрыми глазами. А ещё они между собой говорить про нас всякие такие слова.
 Но трогать нас не решались потому, что мы все вместе. И мелюзгой они нас, хоть мы и третьеклассники, не считали. Мы вообще для них были какие-то особенные. Одним словом — москвичи.
 Длинный Шер сказал, что теперь в школу и из школы по одному ходить не надо и ещё надо ждать среднюю группу, когда у них кончаться уроки, что бы идти всем вместе.
 Мы, конечно, с ним согласились. Только Толик Смирнов сказал, что парами он ходить не будет.
А никто с ним  не захочет идти в паре!
 Длинный Шер пожал плечами и сказал, что про пары и разговоров не было, но добром это не кончится.
 Теперь мы в школу и из школы ходим толпой. Нас ведь теперь много. Целых два класса.
 Вечерами мы собираемся в зале, и Рахиль Абрамовна начинает свои занятия с того, что смотрит на наши  руки и страдает.
 - Это что-то за пределами моего понимания! - Говорит она. - Я тоже когда-то училась и в гимназии, и в трудовой школе, но ничего подобного у нас не было. Это какая-то клоунада!
Нам её очень жалко, когда она страдает, но чем же мы можем ей помочь? Не отмываются наши руки и всё тут!
 Сегодня, - объявила она нам. - Мы становимся в пары. Вы прекрасно научились вальсировать по одному. Теперь пора сделать следующий шаг.
- Ну, началось, - подумал я. - Что сейчас будет!
Но ни чего такого не случилось. Мальчики послушно встали напротив девочек и стали рассматривать кто потолок, кто портрет товарища Сталина, а кто ещё что.
Короче говоря, кому, что нравится на то он и начал смотреть.
- Теперь, мальчики, положите свою ладонь правой руки на талию девочке. - Командует Рахиль Абрамовна. - Девочки, положите свою левую руку на плечо мальчика.
 - Не на шею, пожалуйста, а на плечо. Даже можно чуть-чуть ниже плеча.
 -  Другую руку куда девать? - Интересуюсь я 
 - Не умничай, Иванов! - Советует мне Рахиль Абрамовна. - Когда научитесь танцевать вальс как следует, то мальчик сможет позволить себе держать свою левую руку у себя за спиной.  Пока держитесь ею за руку своей партнерши. Да покрепче!
- Теперь, мальчики, правая нога вперёд, девочки — левая нога назад. Начали. Раз-два-три, Раз-два-три.
- Стойте, стойте! - Захлопала она в ладоши.
- Деточки! - Застонала Рахиль Абрамовна. - Что же вы бодаетесь как телята? Выше головки! Вы же все согнулись в три погибели!
Тут все мальчики стали ей возражать, что если голову поднять и вниз не смотреть, то не будет видно, куда надо свои ноги девать. Тем более, что девочки стараются так  поставить свои ноги, что хочешь не хочешь, а обязательно на них наступишь.
Тут девочки немедленно заявили, что они прекрасно знают, куда надо ставить свои ноги, но будут тоже смотреть только вниз.
- Они же нам все их оттопчут! - Стали убеждать они  Рахиль Абрамовну.  - Эти мальчики, такие неуклюжие!
- Кто неуклюжие, кто неуклюжие? - возмутились мы. - А вы сами то,  знаете, куда вам свои ноги надо ставить? Топаете как бегемоты.
- Кто бегемоты? – закричали все мальчики.
  - Ну, хорошо, хорошо, - Недовольно сморщила свой носик Рахиль Абрамовна, - Бодайтесь на здоровье, но  только три занятия. Больше не разрешу.
  - И учтите, что скоро праздник солидарности всех трудящихся всего мира — Первое мая и у нас будут гости. Времени на подготовку просто нет.
  Времени у нас, и вправду, совершенно ни на что  не хватало.
 Теперь, как только прозвенит последний звонок, мы выбегаем из класса, одеваясь на ходу, и все местные ребята смотрят на нас как на сумасшедших.
 Мы спешим, тем более, что нас уже ждёт наша средняя группа, чтобы вместе идти домой.
 - Стойте, стойте! – Однажды остановила нас учительница. - Вот тут на подоконнике стояли три бутылки с чернилами. Где они?
Бутылок действительно не было. На подоконнике остались только фиолетовые кружки.
  - Смирнов! Барановы! Что скажете?
 - Что Смирнов! Как что, так сразу Смирнов! - Возмутился Толик. - Не видел я ваши бутылки. Зачем они мне нужны? 
 Братья Барановы тоже заявили, что они тут совершенно непричем и бутылками они не интересуются.
- Ну, хорошо, - Сказала учительница. - Будем разбираться.
 Каждое утро, по команде радио, мы становимся на зарядку. А перед этим Толик Смирнов или Длинный Шер открывают форточку.
- Ребята! - Закричал Толик. Стоя на подоконнике. - Смотрите! Завуч к нам бежит. Вот чешет, конь молодой!
Мы кинулись к окнам, но Серафим Ильич уже скрылся в нашем подъезде,
Не успели мы сделать зарядку, как пришла к нам в спальню Зинаида и сказала, что случилась беда и сегодня мы в школу не пойдем.
Потом она вздохнула и добавила, что завтра, очевидно, то же мы останемся дома, а может быть даже и послезавтра. И неизвестно, что будет дальше.
- Это всё ужасно! - Она села на ближайшую кровать и сказала, что  она  чувствовала,  что  что-то должно случиться. Как же без этого!
Тут в нашу спальню прибежали наши девочки и мы все хором начали у неё спрашивать, что ж такое могло приключится и отчего нам такое везение?
Зинаида посмотрела на нас с укоризной, махнула рукой, мол, что от вас можно ожидать, лентяев эдаких, и убежала.
 Девочки тут же организовали разведку и скоро сообщили, что в кабинете у Анастасии Константиновны собрались все педагоги старшей и средней групп. А ещё там сидит завуч школы Серафим Ильич и все наши педагоги убеждают его, что такого наши дети сделать не могли.
- А что сделали? Что там произошло? - Стали все спрашивать разведчиков.
- Сейчас! - Сказали разведчики и снова убежали.
В это время к детскому дому подъехала машина. Только не коричневая, как у директора шахты Родюкова, а чёрная. Из неё вышли какие-то люди, и пошли к нам в дом.
Разведчиков долго не было. Ждать мы больше не могли и все решили, что Марик должен сбегать и послушать что же, в конце концов, происходит в кабинете заведующей.
Мы сидели, сидели и досидели до того, что повариха тетя Груня стала стучать половником в свою крышку от кастрюли и кричать, что у неё все стынет и когда эти безобразия кончатся!
Наконец пришла Зинаида и сказала, что бы мы все шли завтракать, а потом никуда, чтобы не расходились и что бы Толик Смирнов и братья Барановы шли вместе с ней.
- И учтите! - Грозно сказала она им. - К нам приехала милиция и прокуратура.
Ребят очень долго не было, а когда они вернулись, то все узнали,  что в нашем классе этой  ночью  взорвались  чернильные  бомбы.
Девочки ужаснулись, Длинный Шер сказал, что этим должно было, когда-нибудь, кончится, а все  мальчики стали интересоваться, что же такое эти чернильные бомбы, громко ли они бабахают и где их можно достать.
- Ерунда! - Сказал небрежно Толик Смирнов. - Такую бомбу каждый дурак может сделать. Надо взять, и засунул в бутылку с чернилами карбид и крепко её закрыть  так, чтобы пробка не выскочила из горлышка. И все дела. - Со знанием дела объяснил он.
Бабахнули эти бомбы должно быть здорово! Стекла полетели, и класс фиолетовым стал. Только прокурор говорит, что это теракт перед днём солидарности трудящихся всего мира и дело политическое.
 Тут все стали спрашивать Длинного Шера, что такое «карбид» и «теракт». Но он, первый раз в жизни, сказал, что про карбид ничего не знает, а теракт — террористический акт и так шутить он никому не советует.
 Наконец вернулся Марик. Он стал кушать холодную кашу и запивать  её чаем, а мы все стояли вокруг него и ждали, что бы он нам ещё что-нибудь рассказа.
- Они все поехали к директору шахты Родюкову. - Марик с сожалением посмотрел на свою пустую тарелку. -  И моя мама поехала, и Срафим Ильич, и прокурор.
- Зачем? - Удивились мы.
- Прокурор сказал, что карбида у Родюкова на шахте — завались! И следы ведут туда.
 А потом они будут, просить у него денег, что бы купить для всей школы тетради и чернила, а ещё в нашем классе ремонт надо делать.
Серафим Ильич очень возмущался и говорил, что так продолжаться не может и всё, что происходит — не педагогично и антагонизм.
- Правильно! - Решили все ребята и посмотрели на Длинного Шера, что бы он объяснил нам насчет антогонизма.
- Антагонизм? - Длинный Шер сказал нам, что стыдно не знать такие элементарные вещи, но всё-таки объяснил, что это когда одним лучше, а другим хуже.
- Точно! - Согласились все. - Надо всем писать чернилами. Почему мы должны страдать одни?  А если не так, то пусть все пишут карандашами.
 Пусть все узнают почём фунт лиха, как говорит кочегар дядя Ваня! 
Потом мы начали пытать Марика, долго ли будут делать ремонт, но он этого не знал и сказал, с надеждой, что может быть и долго. Потом подумал и сказал, что  может быть и не долго, а могут сделать и быстро.
Хорошо бы подольше — Размечтались все. - Ведь уже весна и скоро летние каникулы. Кому теперь хочется учиться?

ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ, ВОПРОСЫ.
НОВОСТИ, НОВОСТИ, НОВОСТИ.
           А ПРОКУРОР  СТРЕЛЯЕТ ПО ЛЯГУШКАМ.
 
 Теперь то я знаю, что это называется «следствие», а раньше не знал. Сначала Анастасию Константиновну каждый день вызывали в прокуратуру, и она там сидела целыми днями.
 По этому поводу все наши взрослые очень волновались и говорили про какие-то метрики, которые Анастасия Константиновна сумела выправить на каких-то детей.
 Потом всё неожиданно изменилось, и каждое утро, к нам стал приезжать прокурор Ефим Арнольдович.
 Человек он не очень старый. Правильнее сказать, что он чуть-чуть не совсем молодой. У него очень черные  волосы и они вьются как у барашка.
 У доктора тёти Любы на пальто такой воротник и он называется каракуль. Еще у него почему-то синие-синие щёки и подбородок.
 Самое главное - у него пиджак сбоку оттопыривается и, мы думаем, что там у него спрятан пистолет. 
Он по очереди, вызывает в кабинет Анастасии Константиновны ребят и девочек нашей группы. Спрашивает он у всех одно и то же, и всем скоро стало скучно.
 Последними идём мы с Мариком. Почему мы последние — я не знаю. Так решила Анастасия Константиновна.
 Все ребята говорят, что даже в школе нам не задают столько вопросов. Все сходятся на том, что вопросы дурацкие. Ну, сами подумайте, откуда нам знать, кто стащил бутылки с чернилами?
 Мы с Мариком постучались и вошли  в кабинет Анастасии Константиновны. Встали у двери,  переминаясь с ноги на ногу, а прокурор разговаривает с заведующей и не обращает на нас никакого внимания.
- Прежде всего, - говорит прокурор Анастасии Константиновне. - Я должен разобраться с вашим контингентом.
До меня дошли сведения, что вы пытались выправить метрические свидетельства  на  большое  количество детей.  Что это за дети?
Учтите, я могу уличить вас в попытке совершения преступления. Вы это понимаете? Сколько у вас детей без документов? Двадцать? Тридцать?
 - Двенадцать, - Уточняет Анастасия Константиновна. - Это те дети, которых матери сажали в наш эшелон во время паники в тот момент,  когда  наши вагоны  уже  поехали. Мы  ничего не могли сделать!
- Паники никакой не было, и быть не могло, - сурово перебивает её прокурор. - Но вы выяснили, что это за дети?
- В тот момент это было невозможно, а сейчас мы занимаемся этим вопросом совместно с наркоматом. Кое-что успели сделать.
- А сколько взрослых вам удалось таким образом вывезти? – Прокурор, почему-то, наконец, стал смотреть на нас.
- Ни од-но-го!  - Тихо отвечает ему наша заведующая.
Когда Анастасия Константиновна начинает говорить тихо, это значит, что она начинает сердиться, и тут жди беды. А прокурор этого не знает. И ему сейчас достанется «на орехи». Ну и хорошо! Впредь будет умнее!
- Хорошо, - прокурор поворачивается к ней. - А вот эти дети. Они кто? Вот ты, мальчик, - Он тычит в мою сторону пальцем.
Вот здорово! А у него палец тоже фиолетовый! Я радуюсь и толкаю Марика в бок. Марик тоже прокурорский палец увидел и толкает меня.
- Я тебя, мальчик, спрашиваю, - Повышает голос прокурор. - Ты кто?
- Меня зовут Аркадий Иванов. - Отчеканиваю я. и смотрю ему честно  прямо в глаза  -   Мою  маму  зовут  Анна Андреевна Иванова.
- Анна Андреевна, - медленно, тихим голосом поясняет прокурору Анастасия Константиновна, наклоняясь к нему. — Начальник секретариата Наркома. 
Она ждёт, что бы её собеседник усвоил то, что она сказала. Пристально смотрит на него и потом добавляет: 
- А дед его, Аркадий Федорович Иванов — герой гражданской войны, старый большевик похоронен на здешнем кладбище.  Ну, вы-то об этом конечно знаете?
- Да, - Глаза прокурора почему-то начинают часто моргать и он, вроде, задумывается. - Очень хорошо! - Наконец говорит он. - Мне всё это известно.
- Скажи мне, Аркадий, - обращается он ко мне. - Как сын коммунистов и внук героя, кто из ваших ребят устроил такой теракт?
Почему я на него взъелся - не знаю, только я сказал ему, что мы все тут как братья и сестры и такой гадости устроить не могли.
- Вот, Марик, свидетель.
Прокурор повернулся к Марику.
- А у тебя кто родители, мальчик?
- Это мой сын, - Улыбнулась прокурору Анастасия Константиновна.
- Вы, уважаемый Ефим Арнольдович, пожалуйста, поверьте нам. К этому, вопиющему случаю, мои дети никакого отношения не имеют.
Учтите, что большинство родителей наших детей ударно трудятся в Заполярье. Больше того, что я вам сейчас говорю, сказать, как вы понимаете, не имею права. Вы меня понимаете? - Она дотронулась до его руки. - Наша с вами задача обеспечить ударный труд их родителей спокойствием за своих детей, которых они доверили государству.
- Вы, уважаемая Анастасия Константиновна, - Прокурор начинает собирать какие-то листочки со стола и укладывать их в портфель. - Приготовьте мне список всех ваших детей и персонала. Надеюсь, что он у вас не в единственном экземпляре?
- Конечно, - Улыбнулась заведующая. - Первый экземпляр находится в Управлении кадрами Наркомата Угольной промышленности СССР и вы можете в любой момент послать туда запрос по этому поводу.
- Опытный вы руководитель, товарищ Локтионова. Чем больше мы с вами общаемся, тем более я восхищаюсь вами.  Я буду вас навещать, - Обещает прокурор, поднимается со стула и, галантно поцеловав руку Анастасии Константиновне, откланивается, шаркает ножкой и покидает кабинет.
Мне показалось, что наша заведующая, немного обалдела от такого прощания. Как-то она странно посмотрела вослед уходящему прокурору и задумалась.
Конечно, любой человек обалдеет, если ему настоящий прокурор, ни с того ни с сего, начнет руки целовать!.
 - Идите в группу, - Устало говорит нам заведующая, садится за свой стол и, для чего-то, начинает зажигать и гасить свою настольную лампу, хотя солнце, во всю, светит в окно.
 С этого дня прокурор стал приезжать к нам несколько раз в неделю и, почему-то, старался попасть обязательно к обеду.   
 Но никого из ребят он больше не вызывал, а ограничивался беседой с Анастасией Константиновной. 
- Он задает совершенно непонятные вопросы, и всё время делает какие-то полунамеки и экивоки. То ли допрашивает, то ли сватается. - Так сказала  Юличка и поджала губы.
 А Зинаида сказала, что она это  предполагала, что всё это добром не кончиться. И всё это совершенно странно.
 Наступило Первое мая. Мы снова пошли на демонстрацию с нашим лозунгом, где мы благодарим товарища Сталина за наше счастливое детство. Опять его нёс Длинный Шер и Толик Смирнов, но на этот раз Длинный Шер совсем не улыбался.
А ещё нам каждому дали маленький красный флажок и велели им размахивать.
 Гремел оркестр, с трибуны выступали разные люди. Все демонстранты им хлопали и кричали «Ура».
 Я сначала думал, что мне это как будто показалось, но потом оказалось, что это заметила вся наша группа и Длинны Шер сказал, что ждал этого.
 Теперь на нас враждебно смотрели не только местные ребята, но и совсем взрослые люди.
 Наши девочки сказали нам, что слышали, как одна женщина на демонстрации говорила,   что мы  вовсе ни какие-то там сироты, а что наши родители работают    в  наркомате  разными  начальниками          и поэтому, у них отняли новое здание детского сада.
 А еще там говорили: «За что боролись, на то и напоролись»
 Получается, что мы живем среди недругов? Как же это так может получиться, что живёшь в своей стране и ты тут всем совсем чужой?
 Сегодня утром к нам в спальню пришли наши воспитатели.
И Юличка и Зинаида поздравили  с  окончанием  учебного года.
 Гарик сказал мне, что мне опять повезло потому, что «посредственников» переводят в следующий класс, а оставляют на второй год только плохистов.
 Вот если бы он был бы директором школы, - Сказал Гарик. - То ни за чтобы не перевёл бы тебя  потому, что ты всё время списываешь.
 Ну и что? Подумаешь, «посредственно»! Зато я знаю, где на карте север и юг, что такое координаты и где надо искать Сегежу, Турьинск и Китай.
А Гарик этого не знает, хоть он и хорошист! И директором школы он никогда не будет потому,  что  любит  подначивать и делать людям плохо ему нравится, а человек, который всех подначивает, учить детей не может!
 Но писем Гарик не получает. И Деля Генина  тоже не получает, и Лёлик, и Длинный Шер, и Шурик...
 Зато Ириске письма стали приходят почти каждый месяц, и она их  мне читает. Но не всё, а только то, что можно.
 Кочегар  дядя Ваня говорит,  что весна в этом году ранняя и в самый раз копать огород.
 В этом году копать его — одно удовольствие. Земля такая мягкая и дяде Ване уже нет никакой нужды стоять у нас над душой и проверять, чтобы мы копали «на штык».
 Теперь он сидит в валенках и телогрейке на скамейке у входа в свою кочегарку, щурится на солнце и покуривает свою «козью ножку».
 «Козью ножку» дядя Ваня скручивает из листов, вырванных из наших старых тетрадей, сыплет туда махорку, щёлкает зажигалкой, которую ему подарили ходячие раненые из госпиталя.
  Он раскуривает самокрутку  и из неё, вместе с дымом, иногда с треском, сыплются искорки.
 Мы очень боимся, что когда нибудь, дядя Ваня останется без носа или вообще взорвётся из-за этих искр.
 Гармонь он теперь  достает всё реже и реже. Зато на кровать свою ложиться всё чаще и чаще и лежа подолгу кашляет.
 Жена его Матрёна старается всё за него делать и очень устаёт.
 Доктор тётя Люба приходит к дяде Ване, берёт его за руку и уводит к себе в изолятор. Там она слушает, как он дышит через такую специальную трубочку, даёт ему какие-то таблетки и микстуру. А ещё она очень на него ругается.
 Она говорит, чтобы он немедленно прекратил это адское курение и как можно чаще был бы на свежем воздухе.
 Дядя Ваня соглашается с ней и, как только доктор тётя Люба уходит, вертит себе следующую «козью ножку».
 Тогда мы решаем устроить около него пост, что бы следить за ним и не разрешать ему курить. Но из этого ничего не получилось.
- Деточки! - Умолять нас дядя Ваня. - Помру я без курева, милые! Вот вам крест — помру! А докторица ваша, она же больше по детям, а в стариках ничего не смыслит! Есть же у вас человеколюбие и сострадание?
Человеколюбие у нас есть и сострадание тоже.
Приехал Мужичок-с-ноготок сказал, что мы такие молодцы -ящики для боеприпасов  теперь щёлкаем как семечки и, по этому, всем фашистам скоро будет полный конец как под Москвой и Сталинградом.
 Этот год какой-то урожайный на всякие новости.
 Рахиль Абрамовна разрешила мальчикам, когда танцуем вальс, держать левую руку за спиной.
- Только сначала попробуйте, - сказала она и стала очень хитро улыбаться. - Надеюсь, что у вас это получится. И тогда это будет просто прекрасно!
Мы попробовали.
 Ого! Танцевать вальс с рукой за спиной совсем не такое лёгкое дело, как сначала показалось! Одной рукой держать девочку очень трудно. Она так и норовит улететь от тебя. Но когда научишься - кружиться так здорово!  И мы уже давно не бодаемся!
 Почему-то во время танца всё время хочется смеяться! Чувство такое, будто ты летишь, едва  касаясь пола. Кажется, что косы девочек летят вслед за ними.
 Вот бы было прекрасно, если бы мой папа увидел нас с Ириской когда мы летам по залу.
 Честное слово, мы становимся выше, сильнее. А каким прекрасным становится настроение!
 Ох, как легко и радостно становится на душе! А ругаться совсем не хочется, и спорить тоже.
 Теперь  Рахиль Абрамовна разрешает нам танцевать только по очереди, не более четырех пар сразу, а то мы  так летаем по залу, что столкнуться можем и будет сплошное смертоубийство.
 А ещё она, хитрая, начинает играть медленнее. Но тогда нам становится не так интересно и мы, возмущаясь, в знак протеста,  начинаем топать ногами.
 Падеграс, падеспать и падепатинер мы совсем забросили. Это детские танцы! Это для средней группы.
 Тут Рахиль Абрамовна, по очень большому секрету,  сообщила нам, что собирается нас научить танцевать какой-то эстрадный танец, который, вообще-то, всю жизнь назывался «Танго», но об этом говорить не принято, а то ей достанется «по первое число».
 Когда наши девочки начинают шептаться, как сказал Длинный Шер, взахлёб — надо ждать следующих новостей.
 Эта, следующая новость такая, что все прямо обалдели — Анастасия Константиновна перестала ночевать в детском доме. Она уходит поздно вечером и приходит рано утром.
 Об этом девочки шептались целую неделю. Они не просто шептались, а о чем-то очень спорили.
 Наконец  нам стало  ясно,  что они обсуждают этого прокурора.
 Одни девочки считают, что он какой-то слизняк, а другие, наоборот доказывают им, что если мужчина целует руку женщины — это что-то значит.
 А если он губошлёп, этот прокурор, то это может быть  и не так уж и плохо.
 Короче говоря, девочки разделились на две группы, но какая из них победила, так и осталось нам неизвестно.
 Дело в том, что  в субботу вечером пришла к нам в группу заведующая и сказала воспитателям, что забирает Марика на воскресение с собой и приведёт его только к ужину, а может быть и к завтраку в понедельник.
 - Неужели я не заслужила за столько лет одного свободного дня? - Спросила она.
  - Конечно! - Стали говорить ей и Юличка, и Зинаида, и все остальные воспитатели, и даже технический персонал. - Вы ради бога не беспокойтесь Анастасия Константиновна и отдыхайте до понедельника!
Анастасия Константиновна взяла Марика и они ушли.
Зинаида сказала, что она так и думала, что  что-то обязательно должно было произойти! Ну как же без этого!
Юличка вздохнула и, почему-то, сказала, что майор Савицкий совсем перестал писать ей письма.
Зинаида стала её успокаивать и говорить, что почта работает отвратительно, что скоро она получит от него целую пачку писем. Потом она сделала вид, что три раза плюнула через левое плечо, подошла к двери и постучала по косяку.
 - Мама пишет мне, - говорит Ириска. - Что получила письмо от своей мамы. Это значит — от моей бабушки. И что моя бабушка заберёт меня к себе.
- Здорово! - Радуюсь я вместе с ней. - Я тоже попрошу Аню, что бы она меня забрала к себе.
- Это наверно будет только после войны, - грустит Ириска.
- Аня тоже должна вернуться из своего Китая наверно не скоро.
Мы сидим на нашей лестнице. Тихо позвякивает посуда на кухне.  Поварихи  тетя  Груня  и  тетя Стелла о чём-то  переговариваются.
Ириска толкает локтем меня в бок и прижимает свою ладошку к моим губам.
- Т-с-с, - шепчет она.
- Так он же моложе её лет на пятнадцать! Какая тут любовь? - Говорит тётя Груня
 - Причём тут возраст, - Возражает тётя Стелла. - Любви все возрасты покорны. Особенно если Москва светит. Ради Москвы и не в такую даму влюбишься! А наша Анастасия женщина вполне видная!
- Причём тут Москва? - Удивляется тётя Груня.
- Очень даже причём! Не век же мы в этой провинции куковать будем? Скоро фашистов разобьют, и отправимся  мы в нашу Москву!
- Ты так думаешь? - Сомневается тётя Груня.- Разве это будет?
- А тут и думать нечего! Для чего она своего ребёнка к нему на квартиру потащила? Нет! Ты как не сомневайся, а дело тут всё склеено! Мы в Москву и он за нею на коротком поводке попрыгает.
Ириска не отнимает свою ладошку от моего лица, и я боюсь пошевелить губами. А очень хочется взять и поцеловать ей руку как тогда прокурор Анастасии Константиновне.
Мы какую-то минуту смотрим друг на друга.
- Ты чего? - Спрашивает она и почему-то улыбается. Чуть-чуть. Одними глазами. А сама ладошку от моих губ не убирает - Пойдём быстрее!
- Пойдём, - Шевелю я губами.
Она отнимает свою ладошку от моего лица, тихо смеётся и тянет меня за руку.
Марик пришел в группу в воскресение вечером какой-то, странный.
- Ты чего? - Спросил я его.
- У меня скоро будет новый папа, - зашептал он мне на ухо. - У него настоящий пистолет и мы с ним сегодня ходили на охоту. Ты думаешь, он кто?
Я, конечно, догадался кто этот новый папа Марика, но всё же спросил его кто же он такой.
- Прокурор! – Сказал грустно Марик. - Я запомнить не могу, как его зовут, а мама сердится.
- Ну, да! - Удивляюсь я. - И ты стрелял из настоящего пистолета?
- Ага! Разбежался! Как же! Даст он! Сам восемь раз бабахнул, а мне  даже подержать его не дал.  Всё показывал, где обойма, где ствол.
А сам говорил: «Пойдём на охоту, пойдём на охоту!» - Марик вздохнул и пригорюнился.
 - Это он наверно нарочно ко мне подлизывался, - решил он.- Разве на охоту с пистолетом ходят? Для этого ружьё надо. Ведь, правда?
- Конечно, правда! - Согласился я. - Какая же это охота без ружья! А ты не журись, - Я легонько толкнул его в плечо. - Он же пока ещё не твой папа?
Марик отрицательно помотал головой, вздохнул и сказал, что  пока нет.
- Ну, вот видишь! А будет папой — тогда обязательно даст!
Мне ужасно хотелось узнать, в кого же стрелял прокурор из своего пистолета?
- В лягушек, - сказал Марик с презрением.
- Попал?
- Не-а! - Марик счастливо улыбается. - Все упрыгали — И добавил, - Мазила!

    ОСЕНЬ. ШУРИК ЗАБОЛЕЛ.
    АНЯ. СЮРПРИЗЫ КРАСНОТУРЬИНСКА


 Зима - это Новый год, каникулы, снежки и ещё много-много разных весёлых вещей.
Весной воздух такой густой, сладкий и, мне кажется, похож на ситро, которым меня когда-то угощал в Москве Иосиф. Весной начинаются каникулы. Я очень люблю весну.
 Лето — время года тоже неплохое. Только быстро проходит.
 Самая  противная,  тоскливая  и   долгая   часть года  —  осень.
 Осень пахнет гниющими листьями и печалью. Что ни день — льёт дождь. В школе начинается первая четверть. Ну, что тут может быть хорошего?
 Наш класс отремонтировали, и о фиолетовых несчастьях напоминает только наша с Длинным Шером парта.  А ещё у нас с ним самые новые штаны в группе.
 Проходит день за днём. Ничего особенного не происходит. Длинный Шер говорит, что это тоска зелёная, а Зинаида считает, что когда всё хорошо — это плохо. Жди неприятностей. Как же без этого!
 Наш урожай собран. На этот раз мы с Шуриком и Мариком не самые последние. Ещё бы! Мы теперь умеем правильно полоть,  морковку не выдёргиваем, а только сорняки. И поливаем вовремя.
 Однажды в воскресение мы втроём сидим на скамейке  рядом с дядей Ваней,  смотрим, как потрескивает его «козья ножка» и слушаем его рассказы про шахту.
 Дядя Ваня может часами рассказывать про штреки и забои, про страшный газ, который каждую минуту может взорваться.
  Если это случается, то на шахтах начинают гудеть гудки, «на гора» поднимают покалеченных людей и женщины в городе одевают чёрные одежды и начинают плакать.
   Рассказы у дяди Вани или печальные или страшные. Весёлые рассказы он не знает.
- Жизнь такая, - объясняет он нам.
Мы с ним соглашаемся потому, что на улице осень, а осенью ничего весёлого не бывает.
 Мы сидим и слушаем и уже собираемся идти на обед, но тут вдруг Шурик побледнел, лёг на скамейку,  поджал под себя ноги и сказал: «Ой-ой-ой!  Ой, как больно!»
- Ты смотри, - Забеспокоился дядя Ваня. - Белый  какой стал! Где болит-то у тебя?
 - Тут болит! - Стонет Шурик и показывает на свой живот. - Дышать больно!  Говорить больно!  И, ой!  Кругом, больно! – И заплакал.
Конечно, неопытный человек сразу побежит, и будет искать доктора тётею Любу, но это всё очень долго. Пока он добежит, пока её найдёт - это сколько же времени пройдёт зря.   
 Тут человек страдает, а мы будем бегать туда, сюда, а ему больно.
 Мы люди опытные и знаем, что если как следует покричать, то всё должно получиться наверняка быстрее и надёжнее.
 Мы с Мариком вдохнули побольше воздуха, и начали звать доктору тётю Любу. Дядя Ваня стал нам помогать, но больше кашлял, чем кричал.
 Тут сразу прибежало много народу.
 Даже поварихи тётя Груня и тётя Стелла выбежали из своей кухни. И все ребята из нашей и средней групп прибежали. А малюсеньких их воспитатели не пустили. Вот, как надо уметь кричать!
- Покажи язык, - велела доктор тётя Люба Шурику.
Язык был совершенно белый.
- Это аппендицит! - Шёпотом сказала доктор тётя Люба сама себе и хотела пощупать Шурику живот, но он стал так кричать, что она растерялась и  стала говорить, что нужно срочно везти Шурика в больницу и поэтому, нужна лошадь.
Анастасия Константиновна собралась было бежать за лошадью, но тут повариха тетя Груня отодвинула всех от Шурика.
- Какая вам лошадь! - Закричала тётя Груня. - Пока мы эту лошадь дождёмся. Она не стала говорить, что может случиться, если мы будем ждать эту лошадь, а, как была в своем белом фартуке и колпаке, схватила Шурика на руки.
- Открывай ворота, - Крикнула она дяде Ване. Пошевеливайся, старый пень! А ты, - Она оглянулась на тётю Стеллу. - Смотри за супом! Там ещё картошка на плите не солёная!   
И побежала с Шуриком на улицу.
 Вслед за тётей Груней кинулась доктор тётя Люба. За тётей Любой побежала Анастасия Константиновна, за ними наши воспитатели  и все ребята и девочки  старшей группы. 
 Дядя Ваня тоже было побежал за нами, но задохнулся, остановился у ворот и стал кашлять и махать нам руками, чтобы мы бежали как можно быстрее.   
 Тётя Груня, которая несла Шурика, и тётя Люба, которая старалась ей помогать, бежали прямо по середине улицы, не обращая внимания на лужи и брызги летели из-под их ног в разные стороны.
 Встречные прохожие останавливались, смотрели им в след. А некоторые говорили, что наверно ребёнок совсем убился, и куда ж они его тащат, несчастного?
 Один встречный мужчина побежал рядом с тётей Груней и стал говорить, что бы она отдала ему Шурика потому, что до больницы бежать далеко, и она задохнется. 
 Тётя Груня мотала головой и старалась бежать ещё быстрее и быстрее, но мужчина не отставал и всё уговаривал её отдать ему ребенка.
 Потом к нему присоединился ещё один дяденька, который побежал впереди всех  и стал кричать встречным, что бы они все посторонились, хотя улица была широкая, и нам никто не мешал, но он всё равно бежал, размахивал руками и кричал: «Берегись!»
 Все встречные мальчишки немедленно к нам присоединялись. Народу стало столько, что получилось что-то вроде демонстрации. Только бегом и без флагов.
 Так мы добежали до больницы.
 Конечно, нас всех туда не пустили.
 Посторонние разошлись по своим  делам, обсуждая между собой, что  больных так таскать нельзя, а надо вызывать скорую помощь, а мы остались стоять около крыльца больницы и ждать.
 Прошло немного времени, и к нам вышла Анастасия Константиновна и повариха тётя Груня. Они сказали: «Аппендицит» и «Операция», а потом добавили, что всё очень во время получилось. И ещё одно новое слово: «Оперативно».
  Анастасия Константиновна пошла обратно в больницу, а тётя Груня заспешила к себе на кухню и сказала нам, чтобы все шли домой обедать, а то всё остынет.
 Мы ей все ответили, что раз «операция», «аппендицит» и «оперативно», то мы отсюда никуда не пойдём. Все будем ждать, что будет.
 - Хорошо, - согласилась повариха тетя Груня. - Я вам потом всё подогрею. Только вы мне заранее кого-нибудь пошлите, чтобы знала. – И побежала к себе на кухню.
 Ждали мы очень долго. Может час, а может и больше.
К нам всё время прибегали разведчики из средней группы и спрашивали про то, как дела.
 - Идёт операция, - говорили мы  разведчикам и те убегали, что бы сообщить об этом всем в детском доме. Потом они прибегали снова и опять спрашивали, а мы им отвечали: «Операция идёт».
Нам показалось, что прошло очень много времени, но наконец на крыльцо больницы вышли Анастасия Константиновна, доктор тётя Люба и какой-то мужчина в белом халате, который оказался самым главным доктором. 
Главный доктор сказал, что операция прошла успешно и что мы такие большие молодцы, что у него просто нет слов.
Ещё он сказал, что очень рад познакомиться с такой большой, дружной и удивительно симпатичной семьёй.
- Я, к сожалению,  даже не знал, что вы на свете существуете. Очень жаль!
- Вот! - Сказала Анастасия Константиновна и с гордостью посмотрела на нас. - Нам очень приятно это слышать. А теперь мы пойдём домой потому, что дети совершенно замерзли и проголодались. 
- А как же Шурик? - Забеспокоились мы. Он наверно тоже проголодадся.
- А вашего Шурика мы будем лечить. Идите спокойно. - Сказал главный доктор и помахал нам на прощание рукой.
- Иванов! - Подозвала меня Юлия Васильевна через несколько дней. - Шурик твой друг?
- Друг! – Подтвердил я.
 - А если твой друг лежит в больнице, пока вы ходите в школу и отстаёт от вас и по арифметике и по русскому языку, ты должен помогать ему. Так?
 - А как? - Забеспокоился я и, как потом оказалось, что беспокоился я не зря.
- Ты должен ходить к нему и рассказывать, что вы сейчас проходите. Решать с ним примеры и задачи, учить стихотворения, когда вам
 - Да?  - Растерялся я. - А у меня получится?
 - Но ты же его друг! - Удивилась Юличка . - Какие у тебя тут могут быть  сомнения?  Помочь  больному другу,  а как же может быть  иначе?
  Мне разрешили, каждый день после обеда, ходить в больницу к Шурику и заниматься с ним.
 Марик тоже решил, что  ему совершенно необходимо ходить со мной и помогать Шурику, но  Юличка сказала, что это совершенно ни к чему и, я заметил, что она подмигнула Марику.
 Гарик и Лёлик начали всем рассказывать,  что они чуть со смеху не померли, когда узнали, что мне, плохисту, поручили заниматься  с Шуриком.
 - Это же умора! - Говорили они. – Обалдеть и не встать!
 А я им ничего не ответил потому, что раз они смеются, то совсем не понимают, что такое настоящая дружба.
 Длинный Шер сказал, что всё правильно. Ещё он сказал, что-то насчет двух зайцев и Юличка с ним согласилась и добавила, что всё делается правильно.
  Причём тут зайцы? Почему их два? И какое это отношение имеет к тому, что я буду заниматься с Шуриком? 
 Ха! Они все думают, что я такой глупый и ничего не понимаю? А вот и нет! Ну и пусть  думают, что это они такие хитрые и подмигивают друг другу сколько угодно. Что такое настоящая дружба я знаю!
 Через несколько дней Шурику разрешили гулять. Только не пешком, а в специальном стульчике на колёсах. И мне разрешили возить его по территории больницы.
 Мы с ним так и гуляли.  Я толкал перед собой тележку с Шуриком и представлял, что управляю автомобилем. По дороге, мы учили  стихотворение про Бородино.
 Чтобы было веселее, я говорю первую строчку:

Скажи-ка, дядя, ведь не даром

 А Шурик  мне отвечает:

  Москва, спалённая пожаром...

 А ещё мы решили, что будет очень интересно, если мы сами будем придумывать задачи по арифметике.
- Чур, я первый придумал, -  Торопиться Шурик. - Вот мне вчера три раза поставили градусник, а тебе ни разу.
- Ну, ты и придумал! - Возмущаюсь я. - Давай лучше так: я тебя возил на тележке десять с половиной  раз, вокруг больницы,  а Марик  -  всего два и две трети..
Хорошо, - соглашается Шурик. - С тележками интереснее. Только давай, чтобы Марик меня провёз два с половиной раза. Так легче считать.
 Меня вызвали в  школе к доске и поставили «Отлично» за  стихотворение и еще «Хорошо» по арифметике.
 Закончился октябрь и однажды все мы всей группой пошли торжественно встречать Шурика, которого совсем отпустили из больницы потому, что он выздоровел и может спокойно возвращаться домой.
 Повариха тётя Груня пришла к нам в группу, посмотрела на Шурика и сказала, что его надо немедленно откармливать, а то его ветром может сдуть.
 После этого, его бедного, стали заставлять есть по две тарелки супа и ещё ему все время подкладывали второе.
А ещё мы узнали, что операция это такая страшная штука, когда человеку режут ножиком живот, укладывают там всё внутри аккуратно и как следует моют, а потом снова зашивают нитками.
Когда к нам в спальню прибегают девчонки, Шурик задирает рубашку и показывает им шов на животе. 
Девчонки говорят, что это ужасно, поднимают визг, убегают и очень жалеют Шурика.
После долгих споров они приходят к общему мнению, что он красивый и шов его совершенно не портит. Тем боле, что когда он не задирает рубашку шва совершенно не видно.
 Теперь Шурик у нас в группе самый знаменитый человек.
Конечно, о том, что у него есть шапка из меха зверя Кенгуру и то, что он лучше всех поёт песни — этого никто не забывает, но живот разрезанный ножом и потом зашитый  нитками так, что виден на нём шов  - ни с какими прошлыми заслугами, сравниться не может. Это ясно всем!
Шурика нельзя толкать, ему нельзя носить тяжёлые вещи и он освобожден от утренней зарядки. Вот только от школы его не освободили.
Мы считаем, что это не справедливо. Уж если человеку повезло, то должно повести во всем до конца.
Если как следует подумать, то получается, что операция это не такая уж плохая штука.
Мы гуляем с Шуриком вдвоём. Я смотрю, чтобы он не поскользнулся и не упал бы. Падать ему тоже нельзя.
- Смотри, - Шурик кивнул головой в сторону калитки. - Там кто-то стоит. Какая-то девочка. Пойдём, посмотрим.
Мы подошли к калитке и увидели, что это Машуня, внучка Серафима Ильича.
- Вот здорово! - Обрадовался я. - Молодец, что пришла! Пошли к нам! Хочешь?
- Хочу, - сказала Машуня. – Мне, очень нужна, та девочка Ира, которая приходила с тобой к нам.
- Пойдём! - Я открыл калитку и велел Шурику идти домой осторожно, а мы с Машуней побежали в дом и я привел её на нашу лестницу.
- Сиди тут, - Сказал я ей. - Здесь не страшно. Сейчас приведу Иру.
Тут скрипнула дверь и к нам на лестницу спустилась Ириска
- Ничего себе! – Сказала она. – Пролетели мимо меня как сумасшедшие, чуть не сшибли с ног, а теперь меня же собираются искать!
- Здравствуй, - Сказала ей Машуня. - Я к тебе пришла потому, что ты сказала, что можешь помочь найти мою маму.
- Мы попробуем вместе с Молчуном искать её, - Сказала ей Ириска и показала. - Ты нам только скажи, как её зовут?
- Да! - Кивнула головой Машуня. - Её зовут Эсфирь, а фамилия Бельская.
- Ты не волнуйся, - Успокоила её Ириска, - Молчун всё запомнит.  Знаешь, какая у него память!  Ого!     Пойдём,  мы тебя проводим.
- А можно я к вам вообще приходить буду, - Спросила Машуня. - Мне дедушка разрешит.  Одной так скучно,   а у вас  праздники всегда.
- Конечно можно, - Уверенно сказал я. - Мы скажем Марику, а он попросит свою маму. Знаешь кто у него мама? Заведующая нашим детским домом! Анастасия Константиновна у нас самая главная и всё может!
- Слушай, - Попросил я Ириску, когда мы проводили Машуню до калитки и шли обратно. - Ты напиши своей маме. А вдруг Машунина  мама тоже в Красном Турьинске живёт?
- Ты это здорово придумал! - Ириска взяла меня за руку и стала осторожно обходить лужу по самому краю нашего деревянного тротуара, а я держал её, чтобы она не упала.
- Ой, как страшно! – Тоненьким-тоненьким голосом говорила Ириска. – Ой, я сейчас в лужу упаду!
- Нет, - Сказал я ей и стал держать её руку крепко-крепко. – Не упадёшь!
- Ты сильный, - сказала Ириска и почему-то стала смеяться.
Я тоже стал смеяться потому, что понял – это просто у нас такая игра.
На другой день, когда мне срочно надо было бежать зачем-то к дяде Ване, Зинаида останавливает меня, берёт за руку и говорит:
 -  Дружок! Дай-ка я на тебя посмотрю.
 Это что ещё за новости? Зачем ей на меня смотреть? - Удивляюсь я.
 - Давай-ка я тебя причешу, - Предлагает она мне и ведёт к Анастасии Константиновне. – Что же ты у нас такой лохматый!
 Мы с ней идём и, по дороге, никак не могу вспомнить, что же я такого натворил, что меня вызывает сама  заведующая.
Только бы мне не попасться на какой-нибудь чепухе, как когда-то попался Марик с урюком! А может Марик уже поговорил со своей мамой о Машуне?
 Мы подходим с Зинаидой к двери кабинета заведующей, и она легонько подталкивает меня в спину.
Я открываю дверь и вижу, что за столом вместо Анастасии  Константиновны  сидит  Аня.  Она   говорит  мне  «Господи!»  и   улыбается .
Мне никто и никогда так не улыбается как Аня. Только она так умеет улыбаться и мне становится так спокойно.
- Какой же ты стал большой и как же ты похож на Левина. - Она протягивает ко мне руки. - Ну же! Иди ко мне!
Неожиданно какая-то тень пробегает по её лицу, и она поспешно спрашивает меня:
- Как ты тут поживаешь, Арканечка? 
- Хорошо, - говорю я ей. - А как поживает там твой Китай?
 - Ты стал совсем большой? - Она притянула меня к себе и стала нежно-нежно целовать в одну щеку, потом в другую. 
 - Конечно большой! - Соглашаюсь я. -  Тебя же очень давно не было!
 - Очень, - вздыхает Аня и продолжает меня целовать.
Тут  дверь кабинета чуть-чуть приоткрывается и в щёлку заглядывает Анастасия Константиновна, а за нею Юличка, а потом доктор тётя Люба и повариха тётя Груня.
Было видно, что на лестничной площадке собрались все взрослые, которые работают в нашем детском доме.
- Анна Андреевна! Мы не будем вам мешать, - сказала Анастасия Константиновна - Мы только на минуту, потому, что  народ волнуется. Всех очень интересует только один вопрос. Только один. Честное слово!
 Тут  весь народ решительно растолкала тётя Стелла и сказала, - Да! Только один вопрос! Когда?
 Аня улыбнулась и сказала, что, скорее всего весной, когда ребята закончат учиться.  Анастасии Константиновне придётся поехать заранее и организовывать вашу встречу. Тем более, что для вас выстроено совсем новое здание и его надо приготовить к приёму детей.
 - Господи! - Сказали все, и пошли заниматься каждый своими делами.
 - Вот так мы живем, - Развела руками Анастасия Константиновна.  –  Все живём только этим!  Как те три сестры.  В Москву, в Москву!
- Беги, одевайся, - Аня наконец отпустила меня и повернулась к Анастасии Константиновне —  До утра, ладно?
- У калитки нас  ждала коричневая машина Родюкова. Мы с Аней сели в неё на заднее сидение, и она  обняла меня, а потом попросила шофера отвезти нас сначала на кладбище, а потом в гостинницу.
- Расскажи мне про деда, - Попросил я Аню.                - Только не сейчас, а в свое время, родной.
- Когда я подросту?
- Надеюсь, что раньше. Сейчас мы немного постоим около его могилы и помолчим. Ладно?
 Держась за руки, мы, уходим по дорожке, засыпанной мокрыми от дождя желтыми и красными листьями. Аня всё время оглядывается на голубую пирамидку с красной звездой из железа.
Обедать мы пошли в ресторан, который называется коммерческий.
Аня смотрит какую-то книжечку, а потом что-то шепчет  женщине с белой короной на голове, которая называется «Наколка» и та приносит нам сначала  суп, а потом на тарелках какие-то шарики.
- Ты помнишь, что это такое? - спрашивает у меня Аня.
- Пельмени! - Кричу я с восторгом, - это пельмени!
 Люди, сидящие за другими столами, начинают оглядываться на нас.
- Я помню! Это пельмени. Да? - Зашептал я Ане. - А ещё в один нужно подложить какую-то гадость и тот, кому достанется такой пельмень, будет счастлив всю жизнь. Да? Мы все их лепили дома тогда, совсем давно и мне тоже разрешали их лепить.
- Ты всё это помнишь? - Радуется Аня. - А ещё что ты помнишь?
- Всё! - Говорю я и смотрю Ане прямо в глаза.
- Всё-всё? - Переспрашивает меня Аня.
Я киваю головой.
- Хорошо! - Говорит она. - Тогда пойдём, поговорим об этом.
 Оказывается, Аня живёт в этом же доме, где коммерческий ресторан и дом этот называется гостиница.
Женщина, сидящая за барьером, дала нам ключи и улыбнулась.
Мы поднялись на второй этаж, и Аня открыла дверь. В комнате стояли две кровати, письменный стол, такой же, как у нашей учительницы в школе, стулья и два маленьких дивана, которые называются кресла.
- Шикарно! - Говорю я ей, снимаю ботинки  и забираюсь в кресло с ногами
 - А ты как думал! - Гордо отвечает она. – Знай, наших! Давай, рассказывай!
Она тоже забирается в кресло с ногами и смотрит на меня, смотрит на меня. Глаза её, то улыбаются, то становятся печальными. Она  слушает  меня,  а сама смотрит на меня и о чём-то своём думает.
А я рассказываю ей про Шурика,  которому сначала таким ножиком разрезали,  по настоящему,   живот,  а потом зашили его  нитками.
- Какой ужас! - Пугается Аня
 Рассказываю про сказку Двенадцать месяцев, которая была поставлена по моему либретто.
- Повтори, пожалуйста, по чьему,  либретто, она была поставлена? - Очень удивляется Аня. - Скажи, пожалуйста! Либретто и никак не меньше! Значит ты теперь у нас сочинитель?
 - Ага! - Хвастаюсь я. – Знай, наших!
 Мы начинаем смеяться и хохочем до тех пор, пока кто-то начинает стучать к нам в дверь.
 Аня говорит: «Войдите, пожалуйста!»
 Дверь открывается,  в комнату входит женщина с белой наколкой на голове, в  маленьком, маленьком фартучке и с подносом в руках.
 На подносе стоит бутылка «Ситро» и, рядом на тарелочке  - пирожные.
- Большое спасибо, - говорит ей Аня и подмигивает мне. – Кутить, так кутить!
- Ага! - Отвечаю я ей. – Знай, наших! - И рассказываю ей, как меня когда-то угощали Иосиф и такой высокий дядя в том доме, где делают газету.
- Готман, - Подсказывает она мне. - А у тебя, действительно, прекрасная память. Есть в кого!
- Ань! А можно, что бы нам принесли ещё одну такую бутылку. Я бы отнёс её в детский дом.
- Конечно! - Говорит Аня. - Но я вот что думаю: одной бутылки на всю вашу  компанию будет мало.  Сколько у вас в группе человек?
- Это не в группу, а одной девочке.
- Ну, расскажи! - Аня опирается локтем на валик кресла и подпирает ладонью свою щёку.
Я рассказываю ей про нашу темную лестницу, про то, что мы с ней можем сидеть и молчат, как я попросил заместителя наркома Оника найти её маму и он  нашёл потому, что стали ей приходить письма.
- Разве не ты нашла её маму?
- Как её зовут? - Спрашивает Аня.
- Ира. Только она вовсе не Ира, а Искра. Так её назвали родители, а другие женщины переделали в её Иру.
Я немножко помолчал, а потом сказал, что я тоже переделал её имя. Раз ей не нравится  Ира, то пусть будет   Ириска и ей это очень нравится.
  - Знаешь, как мы с ней танцуем вальс! Быстрее всех! Это даже Рахиль Абрамовна говорит.
- Ну, если Рахиль Абрамовна сказала, тогда конечно! - Улыбается Аня. - Такие дела.
- Ты с этой девочкой дружишь?
- Ага! Она мой самый лучший друг!
- Раз мама её нашлась — это хорошо.
- Слушай! - Я подпрыгиваю в кресле. - А давай мы с тобой отсюда поедем к нашей маме в Сегежу!
У Ани глаза становятся такими печальными, печальными.
- Мамы теперь нет в Сегеже. Сегежа — пройденный этап.
Она вдруг замолкает, а потом почему-то повторяет это, новое для меня, слово «Этап».
- А где она теперь? - почему-то с испугом спрашиваю я.
- В Краснотурьинске.
От удивления я открываю рот. Ничего себе, новость! Прямо волшебство какое-то!
 - Но такого города вовсе нет! - Стучу я ладонью по креслу. - Мы всё узнали! Это просто Туринские рудники.
Я ей рассказываю про Серафим Ильича и как Марик застрял в своем  пальто,  и  мы  его  оттуда  с  таким   трудом еле-еле вынимали.
Мы опять немного посмеялись. Аня даже вытерла платочком глаза.
 - Ты меня совсем уморил, - Смеясь, сказала она мне, а потом стала совсем  серьезной.
 - Теперь Краснотурьинск есть.  С этого года есть такой город.
- У Иры мама тоже в Краснотурьинске.
 - Я помню это. Смотрю, ты о ней очень заботишься. У вас крепкая дружба.  -  Аня опять на меня смотрит, будто видит в первый раз.
 - В Краснотурьинске  такой же высокий забор и ходят часовые? - Спрашиваю я и, не дождавшись от неё ответа, думаю, что совсем  зря  задал этот вопрос. Ведь я очень даже знаю, какой там должен быть забор. Чего же спрашиваю?
 Почему так бывает? Так весело начался этот день. Мы так смеялись с Аней! Я так хорошо ей всё рассказывал о наших делах! А теперь она сидит такая грустная-грустная и смотрит на меня, смотрит на меня, смотрит...
- Ты уезжаешь завтра?
- Да. Но мы скоро будем вместе. Ты не волнуйся!
- Я знаю, - Говорю я ей. - Весной, да?
- Давай спать, - Предлагает она мне. - Уже поздно, а завтра рано вставать.
 - Подожди, - Прошу я её. - А ты можешь помочь найти еще одну маму. Ее зовут Эсфирь Бельская.
- Я попробую.
Кровати у нас такие широкие, что можно даже лечь поперёк. Аня укрывает меня  и делает над моей головой из одеяла домик. Прямо как дома. Целует меня и гасит свет.
 - Ань!
 - Что, Арканечка?
 - Я похож на папу?
 - Да! Очень!
 Почему у неё голос стал такой хриплый?
Утром  мы позавтракали в ресторане и, только успели подняться к себе в комнату, как приехал Родюков. Он  сказал, что уже пора, и мы поехали на вокзал.
Родюков понёс чемоданчик Ани в вагон, а мы с ней остались на перроне. Мне показалось, что Аня хочет мне сказать что-то очень важное и никак не решается. Вот уж совсем это на неё не похоже!
- Знаешь, - Наконец говорит она. -  Вчера всё никак у меня не получалось тебе сказать  одну  новость. Ты  меня  совсем  заговорил!
- Говори! - Попросил я. – Знаешь, мне очень нравятся всякие новости. Особенно хорошие. Плохие новости бывают только девчачьи.
- Нет! - Аня как-то странно усмехается. - Это не девчачья новость. Я бы даже сказала, что совсем наоборот. - Она посмотрела куда-то в сторону. - Теперь у тебя есть брат.
- Какой брат? - Удивился я.
- Обыкновенный брат. Младший. Теперь ты старший брат, а он — младший.
Я совершенно не был готов к такой новости.
А собственно, что такого произошло? У меня появился брат и, наверно, это хорошо. Почему у Ани при этом такой странный голос?
- Слушай, - Говорю я ей. - Брат это не так уж плохо.
В это время из вагона вышел Родюков.
- Простились? - Спросил он нас.
Аня присела рядом со мной на корточки, погладила ладонью меня по щеке и поцеловала.
- Мы очень скоро увидимся, Арканечка.
- А ты меня возьмёшь к себе? Знаешь, вот Ирискина бабушка написала ей, что обязательно возьмёт её к себе. Только это будет после войны.
- Ну, что ты, родной! Ты обязательно вернёшься домой. Пожалуйста, не беспокойся! Кто-то сидит на твоей кровати, и  ждёт тебя? Догадайся кто. У него чёрный, чёрный нос.
- Мишка, - Смеюсь я. -  А больше меня никто не ждёт?
- Господи! – Аня ладонью  хлопает  себя  по лбу.  –   А еще танк.
 - Поезд отправляется! - Громко  казала женщина-проводник. - Граждане пассажиры, прошу занять свои места согласно  купленным билетам!
Я обнял её за шею и, прижавшись, тихо-тихо прошептал на ухо:
- Ань! Левин это мой папа?
- Да!
Я стоял рядом с Родюковым и махал рукой в след поезду, Последний вагон подмигивал мне своим красным глазом.
- Ну-с, Аркадий,  - Родюков положил свою руку мне на плечо и мы с ним пошли к его машине. - Сдаётся мне, что скоро мы  тобой расстанемся. А жаль!

      
        ОПЯТЬ НОВОСТИ. МЫ СОБИРАЕМСЯ ДОМОЙ.


 С тех пор, как приезжала к нам Аня, как будто  ничего и не изменилось в нашем детском доме.
 Как жили мы до её приезда, так и живём.
 Ходим в школу, сколачиваем военные ящики, вечерами собираемся в зале и разучиваем новый эстрадный танец или поём песни.
 Теперь каждый вечер к нам приходит Машуня. А иногда и её дедушка Серафим Ильич.
 Девчонки шепчутся о том, что когда он приходит Рахиль Абрамовна обязательно снимает свои валенки, надевает Матренины туфли и красит  губы.
 Серафим Ильич всегда садится на маленький стульчик  рядом с пианино и говорит, что совершенно оттаивает у нас.
 Конечно! Ясное дело! Кочегар дядя Ваня так здорово топит свои печи, что  хочешь, не хочешь, а оттаешь.
 Но теперь, о чем бы взрослые не говорили, в конце разговора обязательно прозвучит слово Москва.
 А Рахиль Абрамовна говорит, что Питер тоже прекрасный город.
 Я спросил у Машуни, что такое Питер и она мне объяснила, что у этого города два имени: одно Петроград или Питер, а другое имя - Ленинграда.
 Ну, честное слово, в этой географии невозможно разобраться. То есть название города, а самого его нет, а тут у другого города целых два имени. Разве это справедливо?
 У нас, как говорит Юличка, настроение чемоданное. Вдруг все стало каким-то временным, не нашим.
  И этот дом, к которому мы вроде так привыкли, что  он стал нам совсем родным.
 И эти улицы, поросшие летом травой и занесенные зимой снегом так, что нам приходится протаптывать дорогу к школе.
 Деревянные тротуары, по которым надо идти осторожно и ни в коем случае не наступать на край доски, а то другим концом можно получить себе по лбу.  Эти, вечно дымящиеся терриконы с гремящими вагонетками, на которые мы так и не смогли взобраться. Журинский Лог, где когда-то жили спецы, со своими пушками...
 Но, вот какая штука! Если быть очень внимательным, то видно, что радуются, скорому возвращению в Москву, совсем не все ребята.
 Марик — радуется, а Длинный Шер — нет. Я — радуюсь, а Деля Генина — нет...
 Меня это очень заинтересовало, и я долго думал об этом.
 Думал, думал, а потом  догадался, что  не радуются те ребята и девочки, которые не получают письма.
 А ещё мне пришла в голову мысль, что никто и никогда в нашем детском доме не говорит ничего о своих родителях. 
 О чём хочешь, говорим, а про папу и маму — никогда.
 Даже Марик старается не называть Анастасию Константиновну мамой.
 Однажды, очень давно, когда к нам стала приезжать на велосипеде почтальон и Анастасия Константиновна решила, вызывать к себе ребят, получающих письма, я спросил  Длинного Шера пишут ли ему.
 Тогда он  мне сказал ещё одно новое слово: «Табу» и объяснил, что оно значит. Я тогда совсем не удивился, что у нас с ним есть такое, о чем говорит не стоит ни с кем и никогда.
 Наверно мы с Длинным Шером тоже одной крови. Он и я. Ведь он такой же молчун.
 А остальные ребята и девочки? Разве они не молчуны, если как следует в этом разобраться?
 Конечно, кто его знает, что дальше будет в той Москве, если тебе никто не пишет? Тут радоваться особенно нечему. 
 Когда я сказал о своем открытии Длинному Шеру, он как-то странно посмотрел на меня, и мне показалось, что он сейчас заплачет. Вот такое у него было лицо.
 Но он не заплакал. Длинный Шер никогда не плачет.
 А вот Ириска ходит сама не своя и очень, очень задумчивая. Почему она такая, если только, что получила письмо от своей мамы?
 Мне не терпится  поговорить с ней и сказать, что случилось чудо - моя мама тоже живёт в Краснотурьинске и у меня появился брат.
 Я ей сто раз подмигивал, но она на меня даже смотреть не стала, а пошла к доктору тёте Любе и там они о чем-то очень долго разговаривали.
 Потом они вместе с доктором пошли к Анастасии Константиновне и опять о чем-то говорили уже втроём.
 Что у неё случилось? Наверно что-то очень плохое. Когда я пролил чернила на свои и на Длинного Шера штаны, то я тоже ни с кем не хотел разговаривать.
 От заведующей Ириска вышла ещё более задумчивая, и пошла на наше место.
 Я было заглянул туда, но она  так замахала  на меня рукой, что я даже растерялся.  А ещё  она сказала, что я  ей мешаю думать и ещё раз сердито махнула рукой.
 По правде говоря, мне тоже было о чем подумать, как следует.
 Если мой папа Левин, как проговорилась Аня, то почему я Иванов? Мне что, поменяли фамилию так же, как Ириске поменяли имя? Для чего?
 Давным-давно, когда мы с Аней шли первый раз в детский дом, она вдруг остановилась и стала спрашивать меня как моя фамилия. Как я тогда удивился и мне стало как-то беспокойно.
 А перед этим, дома она меня учила, что я должен отвечать, когда меня будут спрашивать кто я такой.
 И дворничиха Махфуза говорила тогда всем, что никакой я не Иванов, потому, что совершенно не похож.
 Мне очень хотелось разобраться во всём этом, но тут я, почему-то, вспомнил, как Длинный Шер сказал мне «Табу!»
 Что-то мне подсказало, что если я слишком далеко уйду в разгадке этой тайны, то мне будет плохо. Просто так «Табу» не накладывают. 
 Пришла Рахиль Абрамовна и позвала меня и Длинного Шера к себе.
- Вот что, мои милые сочинители! - Сказала она. – Несмотря на всеобщее чемоданное настроение, Новый год ведь всё равно будет.
По этому поводу надо придумать что-то «сногсшибательное».
Так она и сказала:  «сногсшибательно!»  и щелкнула пальцами.
-  Раз мы его  будем праздновать тут в последний раз, то и придумать надо такое — что бы в памяти осталось бы у всех на всю жизнь. Как вы думаете?
 Мы, конечно, согласились, но сказали, что пока ничего особенного и  сногсшибательного в головы наши не приходит.
 Тогда она обняла нас и зашептала каждому на ухо:
- Мне кажется, что у меня есть идея, но только это надо держать под очень большим секретом.
- Мы с вами сделаем такой спектакль, что бы он был маскарадом. Чтобы не было ни одного такого ребёнка, который бы не участвовал в нём и как актер и как зритель. Здорово?
Мы согласились, что «Здорово»
 - Тогда, за работу, мальчики!  Вас ждёт слава!
- Давай рассуждать, - Предложил мне Длинный Шер. - Новый год это что?
- Да! - Согласился я с ним. - Действительно! Новый год это что?
- Новый год это его рождение. Старый год уходит, а новый рождается. Так? Значит, мы можем придумать, что есть на свете такая страна, где он рождается.
- Правильно! - Закричал я. - Это что-то вроде острова. И там будут колонисты.
- Ну, - Погрустнел Длинный Шер. - Твой остров это совсем другое. Нам нужна сказка.
- Ага! - Снова закричал я - А если есть такая страна, где рождается год, то там есть король и королева? Это такое Именинное королевство.
Мне, вдвоём с Длинным Шером придумывать очень легко, а главное,  весело.
- Раз есть король и королева, то их как-то зовут. А ещё у них есть министры! Да?
- Да! А ещё нужна страшная сила! - Придумывает Длинный Шер. - Они же все должны с кем-то сражаться? Без этого у нас не бывает.
- Без страшной силы ничего никогда не бывает, - Соглашаюсь я.
Мы с Длинным Шером ходим по хозяйственному двору туда-сюда, туда-сюда. Сначала я размахиваю руками, а Длинный Шер солидно кивает головой, потом он начинает махать руками, словно ветряная мельница  и наступает пора мне кивать головой.
Потом мы идём к Рахиль Абрамовне и всё ей рассказываем. И про короля Именюанна и его королеву Именюанну. Про министров двора Па-ды-ды и Ды-ды-па. А ещё про страшную силу — дикого зверя Стрекозябра которого будет играть обязательно кочегар дядя Ваня. Это мы так решили.
Мы с Рахиль Абрамовной немного потанцевали и похлопали сами себе в ладоши и пошли к Анастасии Константиновне.                Она всё это внимательно выслушала и радостно заявила, что мы обязательно пустим её по миру.
- Скажите мне, пожалуйста, каким образом мы всем детям костюмы сделаем? Вы, придумщики, представляете себе, какие это средства, да ещё в военное время?
Потом она махнула рукой и сказала: «А! Где наша не пропадала!»
- Ведь это наш последний Новый год здесь! Вперёд, выдумщики, мои дорогие!
Рахиль Абрамовна тут же повернулась к нам и, подняв указательный палец, решительно сказала своё любимое слово: «Либретто».
А ещё нам с Длинным Шером разрешили писать это самое либретто в изоляторе потому, что больше негде. Тем более, что доктор тётя Люба никому и ни за что не протреплется.
- Чего тебе от меня надо? - Наконец обратила на меня внимание Ириска. - Ходишь как именинник! Что ты такой счастливый? Даже противно!
- Ага! - Подмигнул я ей. - Я тебе такое скажу, что ты у меня сейчас же, как упадёшь, так и не встанешь!
- Да? - Она и как-то странно улыбнулась. - Мне только не хватает сейчас упасть и не встать. Говори! Я приготовилась.
- Нет! Здесь не интересно. Пойдём на наше место. Только быстрее потому, что мне не терпится и это всё из меня вылезает наружу!
- Ну?  -  Ириска села на ступеньку лестницы.  –  Что у тебя ещё?
- Ты знаешь, где теперь живёт моя мама? - Зашептал я. - Ни в жизни тебе не догадаться!
- Ну?
Мне показалось, что её совершенно не интересует  то, что я ей сейчас скажу. 
Я посмотрел на неё и решил, что у неё случилось что-то такое, что все мои новости совсем ничего не стоят и слушать она о них не хочет. Мне расхотелось рассказывать ей о том, что я узнал и о чем догадался. 
- Ну  же! Что у тебя там?
И голос у неё какой-то раздраженный. Или она на меня за что-нибудь сердится?
- Ничего, - я поднялся со ступеньки и собрался уже уйти, но она поймала меня за руку и, дернув вниз, заставила сесть.
- Тогда я тебе скажу! - Я никогда не слышал, чтобы у неё когда-нибудь так странно дрожал голос. -  Скажу! Только ты всё равно ничего не поймешь! Да! Вы, мальчишки, ничего не соображаете! Как будто вы совсем маленькие и вас ничего не интересует.
- Ты чего, Ириска, - Я попытался её успокоить, но у меня ничего не получилось.
- Ничего! - Сказала она. - Ни-че-го! Просто у меня теперь появился брат. Вот, понимаешь, какая новость!
- Ну и что? - Я пожал плечами. - Тоже мне, новость! У меня тоже есть  брат.
- Ты что, смеёшься надо мной? 
Она это так сказала, что я даже испугался и отодвинулся от неё. Мне показалась, что она меня сейчас стукнет.
- Очень нужно мне смеяться? Мне больше делать нечего! - Я пересел на одну ступеньку повыше. 
- Аня сказала, что у меня теперь есть брат, а моя мама тоже живёт в Краснотурьинске, так же как и твоя!  И город уже такой есть! Вот!
Я ожидал, что Ириска обрадуется или удивится. А она как-то странно  посмотрела  на  меня,  опустила  голову  на руки и заплакала.
Она тихо плакала, а я, молча, сидел рядом и думал, что она действительно знает что-то такое, что знать может только она и что понять это я никогда не смогу.
Мне стало так обидно. Эти девчонки живут в своем, совсем другом мире, куда нам входа нет. Они плачут тогда, когда мы радуемся.
У неё появился брат. Ну и что? Что тут такого? От чего надо плакать? Вон братья Барановы. Они двое и всегда друг за друга. Что тут плохого?
- Не сопи! - Сказала она мне. – Про брата - это правда?
- Под салютом всех вождей! Мне Аня сказала.
- Сколько ему лет, твоему брату?
Я пожал плечами и сказал, что не знаю.
- Что ж ты тогда знаешь? - Она посмотрела не меня с сожалением.
- Я — старший, а он — младший. Вот что я знаю!
Ириска очень долго смотрела на меня.
- А, моему брату скоро будет два года. – Сказала она. - Это ужасно!
- Ты что говоришь? Что тут ужасного? - Совершенно растерялся я. - Два года — совсем малюсенький. Разве это плохо?
- Это не плохо, это страшно! -  Ириска неожиданно уткнулась мне в плечо. - Страшно, что братья у нас с тобой младшие, что мамы наши в этом самом чёртовом Краснотурьинске и что есть такая штука, как арифметика.
Ну, про арифметику я вообще ничего не понял. 
 Ириска стала искать свой платок.
- Мы действительно одной крови. Ты и я. Ох, скорей бы в Москву!
 Говорить больше ни о чем не хотелось. Мы ещё немного посидели, помолчали и пошли каждый в свою спальню.
Длинный Шер исписал целую тетрадку, в три косых, и либретто было готово.
Рахиль Абрамовна сказала, что это шедевр и мы с Длинным Шером, немного подумав,  с ней согласились.  Шедевр – так шедевр!
Тут я поставил перед нею условие, что королем буду я, а королевой Ира Проколенко!
- Прекрасно! - Рахиль Абрамовна всплеснула руками. -  Это же обалдеть можно! Ты думаешь, что ты такой первый? - Она очень странно, совсем невесело захохотала. - То, что ты требуешь, мой милый, было, есть и будет всегда! К великому сожалению!
И это страшно! - Вдруг зашептала она. – Вот, оказывается, в каком нежном возрасте зарождаются трагедии театра!
- Похоже, что ты наступил ей на любимую мозоль! - Улыбнулся Длинный Шер.
- Ну и что? - Разозлился я. - Раз я это придумал — имею право!
Кочегар дядя Ваня сделал нам с Ириской золотые короны. Никто и никогда не догадается, что раньше это были обыкновенные консервные банки от Американской помощи.
На ногах у нас были красные сапоги, в которых мы когда-то плясали Лезгинку. Четыре пажа, из малышовой группы, крепко держались сзади за наши белые мантии из простыней, на которых Длинный Шер нарисовал коричневой краской хвосты диких зверей Соболей.
А потом мы целую неделю уговаривали дядю Ваню, чтобы он был на нашем празднике диким зверем Стрекозябром.
- Я лучше на гармошке! - Сопротивлялся он.
Но тут его жена Матрёна, что-то шепнула ему. Дядя Ваня оживился и спросил свою жену, правда ли это и не обманывает  ли она его.
- Вот тебе крест! - Поклялась его жена Матрёна.
- Это же надо! - Дружно удивлялись важные гости, приехавшие к нам встречать Новый год — Какие у вас талантливые дети! А обслуживающий персонал!
Этот старик, который играл  Чудо-юдо, он у вас тоже воспитатель?
А вы, уважаемая Анастасия Константиновна  в наше суровое время, как же  сумели оформить такой замечательный спектакль? Это просто чудо какое-то! Мы специально посчитали. Вы сумели сделать в наше время  целых  сто двадцать костюмов.  Это  просто  фантастика!
- Мы все очень старались! И, прежде всего — дети. - Анастасия Константиновна скромно опустила глаза.
- Конечно, конечно, - Согласились гости. - Мы слышали, что весной вы собираетесь вернуться в Москву? Какая  жалость! Для нас,   это будет большая потеря! 
             А вы знаете, мы серьезно намерены сделать вам очень лестное предложение! Не хотите ли вы остаться в нашем городе и руководить всеми дошкольными учреждениями? 
 - Ну что вы! - Забеспокоился прокурор. - Талант Анастасии Константиновны заслуживает только столицы!
- Конечно, конечно! - Стали говорить все гости. - Мы вас прекрасно понимаем, Ефим Арнольдович! - И стали переглядываться друг с другом.
А Анастасия Константиновна вдруг покраснела.
 Наступил, наконец, такой день, когда все наши вещи были собраны, аккуратно сложены в мешки, к которым привязали валенки.
 По нашему дому стали ходить какие-то чужие мужчины и спорить между собой, надо ли делать ремонт или тут вполне прилично. Потом появились женщины и всё время интересовались у Зинаиды Константиновны, которая временно осталась за заведующую, что мы возьмём с собой, а что оставим.
 - А пианино вы оставите? А постельное бельё? Ой, какие замечательные карнавальные костюмы! Что вы собираетесь с ними делать?
 Рахиль Абрамовна днём в зале занимается с Машуней, которая в своем Питере училась в музыкальной школе и всё позабыла.
- Я совершенно вся разрываюсь, - Жалуется всем Рахиль Абрамовна. - Я не могу вас бросить, но... Что там у неё за этим «Но» она никому не говорит и убегает в нашу школу посоветоваться с Серафимом Ильичем.
 Вернулась из Москвы Анастасия Константиновна. Проверила, как мы приготовились в дорогу.
 Все взрослые собрались в зале.  Заведующая сказала, что завтра к двенадцати часам на вокзал подадут наши вагоны, и детей туда будем  возить  на  автобусе. Надо  учесть,  что  автобус  только  один..
 - Каждую группу по очереди. Начнём, конечно, с малышей. – Решает Анастасия Константиновна.
 - А как же быть с обедом? - Забеспокоилась  тётя Груня.
- Будем кормить детей в дороге. Я думаю, что справимся. Не впервой!
Вся наша группа столпилась в дверях зала.
- Ну что, дети? Что вы такие грустные? - Анастасия Константиновна села на вертящийся стул Рахиль Абрамовны, повернулась на нём вокруг, вздохнула и сказала:
- Вот и всё!
Мы еще постояли немного и стали тихо расходиться кто куда.
- Всё-таки это хорошее место! - Я похлопал ладонью по ступеньке лестницы. - И никто не догадался о нём кроме нас. Наверно мы будем помнить её? А?
- Наверно, - Соглашается со мной Ириска.
Мы молчим.
На кухне повариха тётя Груня ворчит на тетю Стеллу, что вот, нашла время распускать нюни вместо того, что бы работать.
- Ничего я не распускаю, - Хлюпает носом тетя Стелла. - Железная ты! А я... - Гремят кастрюли.
- Тебя заберёт бабушка?
Ириска кивает головой и смотрит куда-то в сторону.
Мы снова молчим.
- И где вы будете жить?
- У неё в Петушках.
И голос у неё какой-то... Ну, не знаю я, какой у неё голос. Не её он! Чужой!
- Жаль, что мы не нашли эти  Петушки на карте. Да?
- Да! - говорит Ириска. - Очень жаль!
Я тяжело вздыхаю и жду, когда она спросит про то, что будет со мной.
Молчит Ириска.
- А может быть ты, потом поедешь к маме в Краснотурьинск? И я бы туда тоже приехал бы. А?
- Не знаю, - Ириска вдруг зевает. - Пойдём спать. Завтра тяжёлый день.
Длинный Шер закрывает форточку. Лёлик гасит свет.
- Арно! Ты чего молчишь? - Спрашивает Гарик.
Я не молчу. Я, почему-то, тихо плачу.

                ПРОЩАЙТЕ

 Вагон катится всё медленнее и медленнее. Показался перрон.
- Внимание, ребята! - Хлопает в ладоши Юличка. - Мы уже в  Москве. Первыми из вагона выходят девочки. За девочками –мальчики. Не забудьте свои вещи!  Все вышли из вагона и сразу строились по парам. Потом все идём и садимся в автобусы.
Я лежу на верхней полке и смотрю в открытое окно. Мальчики выходят последними и мне торопиться некуда. Мимо нас по платформе пробегают какие-то люди.
 - Мальчик, - Спрашивает меня седая женщина. - А где вагон старшей группы?
- Тут. А вы кого ищете?
 В это время скрипнули тормоза и мы остановились.
 Женщина махнула мне рукой и побежала к двери вагона.
- Искорка! - Закричала она. - Я здесь! Искорка!
Тут я увидел Аню и, высунувшись из окна, стал махать ей руками.
 - Выходи! - Сказала она мне. - Здравствуй!
 - Здравствуй! Мальчики выходят последними как капитаны корабля!
 На перрон стали выходить наши девочки. Я  вижу, как Ириска кидается к женщине, той, что спрашивала меня про старшую группу. Наверно это её бабушка.
Обнявшись, они пошли вдоль перрона, не оглядываясь, и что-то говорили друг другу, говорили, говорили...
И ушли.
 - Давай, капитан, выходи, пожалуйста, - Просит меня Аня. - А то тебя увезут обратно. Что я буду делать? Я без тебя больше не смогу!
 Я спрыгиваю вниз со второй полки, вешаю на плечо свой мешок с привязанными к нему валенками и спешу к выходу.
 - Товарищи воспитатели, - Кричит Анастасия  Константиновна. - Считайте детей! Считайте детей!
 Мы обнялись с Аней. Ириски нигде не было видно.
 К нам подходит Анастасия Константиновна.
   - Анна Андреевна, вы едете с нами?
 - Спасибо, дорогая!  Мы с  Аркашкой на троллейбусе. Нам так удобнее. Прямо до дома. Спасибо вам за всё!
 - Это вы мне спасибо говорите? - Удивляется Анастасия Константиновна. - Хотела бы я знать, кто может оценить то, что вы сделали для нас всех! - Заведующая машет нам рукой. - Я побежала. До встречи, дорогая!
 Мы стоим с Аней на остановке. Подходит  троллейбус. Номера нет. Вместо него буква «Б».
- Ты помнишь, - Говорю я Ане. - Там на Трубной был трамвай «А». Ты сказала, что он Аннушка.
- Ну, а этот троллейбус «Б». Значит букашка.
Как нам весело!
Мне везёт. Я сижу  у окна и смотрю во все глаза на проплывающие мимо дома, обгоняющие нас машины. Вот какая  Москва! Оказывается, я совсем забыл её.
 Аня толкает меня в бок.
 - Смотри!
 Мимо моего окна, обгоняя нас, едут автобусы с нашими ребятами.
Вот проехали малюсенькие. Рты открыты. Они очень похожи на галчат. Поют.
За ними средняя группа. Прилипли к окнам. Что-то показывают друг другу.
А вот и старшие. Юличка что-то говорит  Длинному Шеру, а он смотрит на меня и чуть-чуть приподнимает руку, сжатую в кулак.
- Помаши им, - Говорит мне  Аня.
Я смотрю на Длинного Шера, на Юличку и тоже чуть-чуть поднимаю руку, сжатую в кулак. Мне видно как Длинный Шер подмигивает мне. Какое-то время мы едем напротив друг друга и если бы не стёкла – можно было бы пожать друг другу руку.
Но тут наш троллейбус останавливается на остановке, а автобусы с нашими ребятами поехали дальше.
Вот и всё.
 Прощайте!








;
ОБУЗА


    ЗДРАВСТВУЙТЕ

- Ох! - Сказала Аня на площадке четвёртого этажа. - Давай передохнем.  В таком темпе подниматься я уже не могу.
- Ты чего! - Удивляюсь я. - Нам всего один этаж остался! Пустяки!
Мне не терпелось попасть домой, и я побежал по лестнице дальше.
Вот и пятый этаж! Поворот направо. Квартира 138. Я дома.
Раньше, что бы дотянуться до кнопки звонка, нянька Таня поднимала меня на руки. Теперь мне достаточно поднять руку.
- Я звоню? Ладно?  - Кричу я Ане.
- У меня ключи же, - Она поднимается на нашу площадку. Смотрит на меня и улыбается.
- Ну, звони, звони!
Нажимаю на кнопку звонка. За дверью слышатся чьи-то шаги. Щёлкает замок. Дверь открывается.
- Господи! - Тётя Тося разводит руками. - Громадный какой! С возвращением тебя!
Из-за полы её халата выглядывает Эдик.
Вот здорово! Я его сразу узнал!
Рядом с Эдиком стоит маленький мальчик. За его штаны держится, совсем малюсенькая, девочка.
Вся эта компания, почему-то, с беспокойством смотрит на меня.
- Ну, Аркаша! -  Гордо улыбается тётя Тося. - Этого товарища ты наверно помнишь? Правильно! Это Эдик. А вот этот народ – новенькие. Познакомься. Это Алик и Марина. Они без тебя  тут  появились. Теперь  у  нас   целый  дружный коллектив!
Марина вдруг шлёпается на попку и собирается заплакать, но тётя Тося подхватывает её на руки  и Марина успокаивается.
- Вы меня пустите домой? - Интересуется Аня. - Встали тут — не пройти, не проехать!
Дети! Марш домой! - Командует тётя Тося.
Коллектив исчезает в своей комнате и подглядывает в щёлочку.
Аня подходит к нашей двери, достает ключ и отпирает её.
Я врываюсь в комнату и, первое, что я вижу, вместо зелёного сундука у стены стоит пианино, а над ним портрет отца.
- Ну, какое впечатление? - Интересуется Аня.
- Ань! - я сажусь на стул и не спускаю глаз с портрета. - А где сундук?
- Ты оглянись!
Оглядываюсь и вижу, что наша с мамой тахта исчезла. Вместо неё стоит письменный стол, на столе лампа, которую мы когда-то купили для няньки Тани.     
Глаза у меня становятся  большие, большие, а рот открывается от удивления,  дверь, ведущая в комнату нашего соседа, которого мы никогда не видели, всегда закрытая висящим ковром — открыта.
- Это как? - Указываю я рукой на открытую дверь.
- А вот так! - Смеется Аня. - С прибавлением нас. Теперь та комната будет твоя.
Я спрыгиваю со стула и бегу туда. Вот он, мой любимый сундук! Только он стал не таким уж большим. Как в нём помещалась нянька Таня?  Ещё в комнате стоят две взрослые кровати и шкаф с зеркалом, закрывающий дверь, ведущую в коридор.
Над моей кроватью висит картина, которую я когда был маленьким, очень боялся. Только никому об этом не говорил.
В большом тазу сидит голый карапуз и плачет горькими слезами. Рядом с тазом стоит высокая табуретка, а на ней сидит большущая обезьяна и моет карапузу голову.
- Ань! - А это зачем? - Я указываю ей на окна, с наклеенными на стекла, белыми крестами.
- Не беспокойся! - Аня подходит к окну и пробует ногтем подцепить один из крестов. Ленточка обрывается.
-  Очень скоро мы с тобой  все окна отмоем. Будем надеяться, что больше нам такое оформление не понадобится. А то у меня в связи с ними ассоциации не очень приятные, - Усмехается она.
- Это, когда Москву бомбили, нам велели это наклеить — Аня начинает разбирать мои вещи.
- А для чего велели?
- Для того, что бы, в случае если рядом с нашим домом упадет бомба, стёкла не рассыпались бы и не ранили бы людей.
- Слушай! Значит, бомбёжек больше нет.
- Нет. Теперь вместо них — салюты.
Про салюты я слышал по радио. Это когда наши освобождают города от фашистов, то в Москве бабахают из двадцати четырёх орудий, а иногда и из тридцати шести. Вот это наверно гром!
Аня уходит на кухню. Её долго нет.
Я возвращаюсь в большую комнату и смотрю на портрет отца.
На портрете он одет в гимнастерку с отложным воротником с петлицами. В обеих петлицах по два одинаковых значка. Такие квадратики, только остренькие и на боку.
Надо будет обязательно узнать, что эти значки обозначают.
У меня волосы подстрижены «под полубокс с чёлкой» Так всех мальчиков стригут в нашем детском доме, а у отца они зачесаны назад.
Тут только до меня дошло, что я совершенно не помнил его лица.
Когда я о нем вспоминал, то почему-то всегда видел себя сидящим на полу, а рядом со мной блестящие сапоги отца. Сапоги помню, а лицо — нет! Вот такие дела!
- Давай, Арканя, ужинать, - Аня принесла большую сковородку с макаронами и кусками колбасы. 
- В честь твоего возвращения я приготовила царский ужин. А ещё мы с тобой будем пить чай с печением.  Прямо как до войны!
- Точно! Я король, а ты королева! - Соглашаюсь я и начинаю наматывать на вилку макароны.
Я совсем забыл, какая это вкуснятина!
- А то! - Смеется Аня. - Только я не королева, а королевская бабушка и должна тебе сказать, что это тоже не так плохо, как кажется на первый взгляд. А?
- А то! - Говорю я и смотрю на портрет отца.
Мы убираем со стола посуду и идём на кухню. Аня моет её, а я - вытираю.
- Ну вот, - Входит на кухню тётя Тося. - А вы Анна Андреевна волновались, как он тут без вас будет жить. Совсем  самостоятельный молодой человек.
- Почему без тебя? - Пугаюсь я.
- Арканечка! Я же работаю денно и нощно. Мы будем видеться только по утрам. Ухожу я в десять. Буду успевать только, покормить тебя завтраком, а приходить буду в три, а может даже в четыре часа ночи. Как повезёт! Ты уже спать будешь без задних ног!
Она садится на табуретку посреди кухни. Притягивает меня к себе.
- Плохо я представляю себе, как это всё с тобой будет!
- Да вы не думайте даже, - Успокаивает её тётя Тося. - Найдём мы человека!
- Будем надеяться!
Аня целует меня.
- Пойдем спать. Или ты о чём-то хочешь меня спросить?
- Пойдём. Только я хочу ещё с тобой посидеть.
- Давай!
Мы садимся на с ней её диван. Аня обнимает меня, и я начинаю  ей  рассказывать  про  последние  дни  в детском доме.
О том, как стояла у ворот жена кочегара дяди Вани Матрёна и,  махая нам рукой, вытирала глаза платком, а сама всё время оглядывалась на свой жёлтый домик с высокой железной трубой.
Её муж, кочегар дядя Ваня, провожать нас не пошёл. Он лёг на свою кровать, стал долго и трудно кашлять.
- Мне Анастасия Константиновна о них говорила, - Печалится Аня. - Они хорошие люди и, наверно, очень полюбили вас. Вы уехали, а они остались и теперь не знают, что с ними будет дальше. Старые и больные люди, мало, кому нужны.
- Да, - Соглашаюсь я с Аней. - Мы их тоже очень любили! Они очень добрые и честные. Если их  прогонят, то где же они будут жить?
- Будем надеяться.
- Будем, - Отвечаю я Ане.
Ещё я рассказываю Ане, как дядя Ваня стал защищать своей лопатой Толика Смирнова и братьев Барановых от людей, прибежавших с рынка их бить.  А ещё про то, что на новый год Матрёна отдала на совсем свои белые туфли Рахиль Абрамовне.
- А эта Рахиль с нами не поехала. Она сказала, что совсем разрывается на части  и пошла, посоветоваться с нашим завучем Серафимом Ильичём, что ей делать.  А разве человек может разрываться?
- Ещё как! - Подтверждает Аня. - Мы всю жизнь разрываемся между желаниями и долгом.
- Они там советовались, советовались, а потом взяли и поженились. И решили ехать в Питер, который Ленинград, где раньше жили Серафим Ильич и родители Машуни. Это всегда так бывает?
- Не всегда, - Усмехается Аня. - Но иногда случается.
А Машуня прибежала нас провожать и сказала, что ужасно устала потому, что эта Рахиль без конца заставляет её играть на пианино какие-то гаммы, а  она не хочет заниматься всякой ерундой и, с большим удовольствием, поехала бы с нами в нашу Москву, но дедушку она бросить не может. Дедушка без неё пропадет.
- Послушай, - Аня погладила меня по голове. - А как та девочка со странным именем, маму которой мы нашли в Краснотурьинске? Ты что-то о ней ничего не рассказываешь.
Я пожал плечами и постарался сказать как можно равнодушней,  что  на вокзале она  встретилась со своей бабушкой. Они обнялись и просто ушли.
- Она даже не простилась с вами? - Удивляется Аня.
- Не-а! - Сказал я небрежно. - Мои дела ей совсем не интересны. Она всё плачет, что у неё появился младший брат. Пойдем спать, Ань. Ладно?
Аня смотрит на меня, лохматит волосы и говорит, что ей нужно ещё кое-что сделать на кухне.
Я забираюсь на свою постель. Мне слышно как Аня говорит на кухне с тетей Тосей.
- Он боится спросить меня об отце и о брате. Что мне делать? - Волнуется Аня.
- Всё в своё время, - Успокаивает её тётя Тося.
Аня напрасно думает, что я чего-то боюсь. Ничего я не боюсь!
Длинный Шер однажды сказал «Табу», а Ириска очень плакала, когда узнала про брата. Почему? А ещё она тогда сказала про арифметику. Это тут причём?
У этой Ириски всегда так. Скажет про что-то, совсем постороннее, а ты потом мучайся, соображай. Ну, причём тут брат и арифметика?
Очень плохо, что нет рядом Длинного Шера. Я бы наверно спросил бы у него.
Про брата я не хочу спрашивать у Ани. Просто я так чувствую, что спрашивать сейчас не надо.  Не знаю, но, почему мне не хочется говорить на эту тему. Я помню, как  плакала Ириска и как я бегал за доктором тётей Любой.
Мне постоянно какой-то голос советует, о чём спрашивать надо, а о чём нет. Только я хочу о чем-нибудь кого-то спросить, а он тут же меня одергивает: Табу!
Что касается  отца...
Я же однажды решил, что мой отец на острове. Пусть так и будет!
А про брата?
Брат, это вообще уж не так плохо. Только вот откуда же он мог взяться?

НОВАЯ ТЕТЯ.  ЦИРК.
 
- Вставай, лежебока!
Я открываю глаза и тут же зажмуриваюсь от яркого солнца, светящего мне в окно
- Как спалось на новом месте? - Интересуется Аня. - Что тебе снилось?
- Здорово! Ничего не снилось. А ты долго ещё будешь дома?
- Не волнуйся, - Аня открывает форточку. - Сегодня мы с тобой целый день вместе. Сейчас позавтракаем, потом погуляем и пойдём обедать.
- А где гулять будем?
- Где хочешь!
- Хочу в ботанический сад, - Я соскакиваю с кровати и лечу в ванную.
- А я знаю, где мы будем обедать. - Кричу ей из ванной, пытаясь зачесать свой чуб назад, так как у отца. - В твоей столовой?  Да? А потом мы пойдём встречаться с той тётей в чёрном платье?
- Поразительно! - Удивляется Аня. - Ты всё помнишь? Только тёти в чёрном платье больше нет. Теперь есть совсем другая. Я уверена, что она произведет на тебя впечатление.
Ботанический сад оказался совсем маленьким. И листья в оранжерее, которые плавали  в воде бассейна, человека удержать наверно не смогли бы. Мне, почему-то, было очень обидно и скучно.
В столовой были такие же столы, покрытые белыми скатертями. Около каждого места стоял колпачок, свернутый из салфетки и лежали очень тяжёлые ложка, вилка и нож.
Тётя, в белоснежном фартуке и с наколкой в волосах, принесла нам книжечку, из которой мы узнали, чем нас могут сегодня покормить, улыбнулась мне и сказала, что наконец-то вы вместе.
; - Бьюсь об заклад, - Сказала Аня. - Ты выберешься себе пельмени. Так?
- Так! - подтвердил я и проглотил слюну.
После обеда мы спускаемся на первый этаж и идем в такой специальный магазин. Аня отрывает от своей книжечки ещё три странички и нам дают три, уже упакованные, коробки.
У нас с собой две «авоськи». В одну Аня кладет две коробки с продуктами, во вторую, одну. Я отбираю у неё авоську с двумя коробками и перекидываю её через плечо. Так нести удобнее и легче.
Аня пытается поменяться со мной авоськами, но я сурово напоминаю ей, что она имеет дело с мужчиной, а не с какой-то там девчонкой и тут уж, пусть она меня, пожалуйста, извинит,  командир я.
Она вздыхает и соглашается со мной и, пока мы идем, всё время спрашивает меня, не устал ли я.
Мы идём по узенькому скверу и выходим на площадь.
- Нам туда! - Я показываю направо, где сквер круто поднимается в гору.
- А вот и нет! А вот и нет! - Дразниться Аня. - Ты помнишь всё, но не точно.
Мы переходим через площадь. Пропускаем звенящий трамвай и идём по другому бульвару.
- Этот бульвар называется Цветной. - Объясняет мне Аня. – Раньше тут торговали цветами.  На той скамейке мы и подождём.
Я сел на скамейку и стал оглядываться. 
Сначала мне на глаза что-нибудь интересное не попадалось. По аллее гуляли женщины с детскими колясками, а напротив в песочнице возилась малышня.
Но тут я посмотрел на другую сторону улицы и увидел, за деревьями сквера, дом с необыкновенным балконом. По его второму этажу от  края и до края шел этот балкон, а над ним, на крыше — две, поднявшиеся на дыбы, белые лошади, опирающиеся передними ногами на большой красный круг.
А в этом круге было написано: «Цирк».
В цирке я никогда не был, но о нём мне однажды рассказывал Длинный Шер. Он говорил, что это спорное искусство, но очень здорово и, когда клоуны, даже смешно.
- Слушай! Ань!
- Можешь не продолжать. У тебя на физиономии абсолютно всё написано. - Смеётся она.
В это время к цирку подъехал автомобиль. Я таких машин ещё не видел. Наверно это была иностранная машина. Она очень низенькая и, какая-то вся зализанная. Как будто её, как леденец, сосали, сосали, а потом выплюнули.
Из машины вышла женщина.
Мне Ириска не один раз с обидой говорила, что я совершенно невнимательный человек и никогда не вижу, если на ком-то что-то надето новенькое. 
На этот раз всё было по-другому. Её не заметить  было  просто невозможно.
Женщине была одета в чёрный, чуть поблескивающий, словно он был сделан из кожи, костюм с громадным белым воротником и такими же громадными белыми пуговицами.
С моей точки зрения, рукава её костюма были, несколько коротковаты. Чуть ниже локтя. Может просто не хватило этого здоровского материала?
Но всё равно, этот костюм на ней... Конечно он был очень красив!  И она в нём была...  Я таких  женщин  никогда  не видел.
 Две тётушки, которые шли по тротуару, остановились и, молча, начали её разглядывать. Потом они что-то сказали друг другу, и пошли дальше.
Одна  всё время оглядывалась, а другая шла, гордо подняв голову, и ни на кого не смотрела, и всё время дергала свою подругу за рукав платья.
На руках, у вышедшей из машины женщины, были надеты белые перчатки, хотя на улице было совершенно тепло.
  Сначала меня очень заинтересовала  беленькая шляпка  на её голове. Вернее, не сама шляпка, а сетка, которая была прикреплена  к ней.
Сетка  спускалась на её лицо и, по-моему, мешала смотреть.
Для чего эта сетка нужна?
Если честно сказать, вид у этой женщины...
Я думал, какое тут слово лучше всего подойдёт и вдруг вспомнил, как однажды Рахиль Абрамовна сказала: «Сногсшибательно!»
Вот это «сногсшибательно» было самым подходящим для неё словом. А ещё можно было про неё сказать: «Диво дивное»! Это я уже нигде не слышал, а придумал только что сам.
  Женщина посмотрела направо, затем налево и, обойдя свою машину, направилась в нашу сторону.
  Тут я увидел её туфли. И даже не сами туфли, хотя они были очень красивые, а каблуки. Господи! Я таких каблуков, в жизни не видел! Высокие, высокие и тонкие.
  Как она, с такой легкостью, передвигалась на них и не ломала себе ноги,  понять  было невозможно.
  Я сначала решил, что она работает в цирке, и может быть даже, клоуном. Длинный Шер говорил мне, что у клоунов всегда очень красивые костюмы. А ещё её каблуки были похожи на маленькие ходули, про которые мне тоже рассказывал Длинный Шер.
- Спрячь глаза! - Приказала мне Аня  - И закрой рот, пожалуйста.  Мальчик,  ты ведёшь  себя  совершенно неприлично.
- Сногсшибательное «диво дивное» подошло к нам, кивнула головой Ане, посмотрела на меня и, чуть улыбнувшись, села на скамейку рядом.
Ого! Как она села! Чуть изогнув талию. А спина у неё, при этом, была совершенно прямая. Мне всю жизнь учиться — я так садиться не смогу.
- Ничего нового, - Сообщила она. - Все вполне здоровы и благополучно растут.
На шестом году будет принято  решение о расконвоировании.
Аня подняла руку и чуть пошевелила пальцами.
- Ну, да! - Продолжала женщина, чуть кивнув головой, словно поняв что-то,  и снова посмотрела на меня.
- Теперь переписка разрешена и вы, пожалуйста, пишите ей почаще. Даже можно каждый месяц. Я вам сейчас продиктую её новый адрес.
- Я смогу туда поехать? - У Ани был какой-то просительный голос и мне это очень даже не понравилось.
Что это с ней случилось, с моей Аней? Разве у неё может быть такой голос? Она ведь Аня!
- Нет, - Женщина осторожно, словно погладила, дотронулась до её руки  - Пока туда  даже нормальной железной дороги нет. Какая-то узкоколейка. Настоящую дорогу только начинают строить.
- Я доберусь! - Твердо сказала Аня.
- Не сомневаюсь, Анна Андреевна, но зачем вам туда? Вы всё знаете, абсолютно в курсе всех событий. Я вам всё рассказала, ничего не приукрашивая. И барак теперь другой. Даже своя печка есть. Постирушку есть, где сушить.  Всё что им нужно она регулярно имеет от  вас.
Аня хотела ей что-то возразить, но женщина взяла её за руку.
- Вы, дорогая,  ничего такого не думайте! Я всё-всё понимаю!  Подумайте, сейчас эта поездка за гранью возможного.
Вы ничего не сможете изменить. Из такой поездки можно вообще не вернуться! Вы об этом подумали? И потом вы же не одна! Если мы с вами решили, что прошлое наше мероприятие с Сегежей, - Она снова посмотрела на меня. - Авантюра. И если бы, не его величество случай, итог мог бы вполне печальным. Вы согласны? - Она посмотрела  на свои часы.
- Мне сказали, что ваша дочь очень сильная женщина. Я понимаю, что это звучит кощунственно, но, право, вам незачем так беспокоится. Всё образуется! Дайте только срок.
- У неё даже срока нет, - печально сказала Аня и повернулась ко мне. - Аркань, ты  сам всё донесешь до машины? - Она кивнула головой на коробки.
- А то! - Я переложил третью коробку в свою авоську.
- Ты видишь ту машину, малыш? - Спросила меня женщина. - Открой заднюю дверь и положи на сидение коробки.  Сможешь? С водителем можешь поздороваться.
- А то! - Небрежно ответил я ей потому, что обиделся на неё за «малыша».
- Только через дорогу переходи осторожнее, - Заволновалась Аня. - Смотри направо! А когда обратно пойдёшь — налево. Тут машины с одной стороны едут.
Всем своим видом я показал ей, что она беспокоится  совершенно напрасно.  О чём можно беспокоиться, если имеешь дело с взрослым человеком?
Возвращаясь,  увидел, что эта, новая для меня, женщина о чем-то торопливо говорит Ане, поглядывая в мою сторону.  Я пошел медленнее.
«Диво дивное» поднялось со скамьи, погладило меня по голове и, провожаемая взглядами встречных прохожих, ушла к своей машине. Шофер погудел на прощание, и она уехала.
Ириска однажды горько сказала мне, что весь этот мир в сплошных тайнах.
- Мы все в каких-то секретах! Про это говорить нельзя, про то лучше молчать! - Печально говорила Ириска. -  Вот такой, таинственный мир, в котором мы живём! Что тут хорошего?
Действительно, что тут хорошего?
- Вставай, - Скомандовала мне Аня. - Пошли в цирк!
Представление кончилось. Мы вышли на улицу. Уже смеркалось.
- На троллейбус или пешком? - Спросила меня Аня. - Да очнись ты! Тебе понравилось?
Слов у меня не было, и я просто кивнул головой.
- Вёл ты себя ужасно! - Радостно сообщила мне Аня. - Разве можно так громко хохотать? Ты сорвал спектакль!
Зрители смотрели не на то, что происходило на арене, а на тебя. 
А когда клоун подошел к тебе и показал на тебя пальцем, а ты показал пальцем на него вы стали хохотать вместе так, что со зрителями стало просто плохо,  я готова была провалиться сквозь землю. 
Правда, надо отдать вам должное,  зал был просто в восторге от такого экспромта и все вам хлопали. Один дядя сказал, что ты — иерихонская труба.
Ага! - Вздохнул я. - Однажды меня уже так назвали. Ты уж, пожалуйста, надо мной не смейся. Мне было очень удивительно и весело!
- Ладно, - Согласилась Аня. - Не буду. Честно говоря, я была просто счастлива, что ты так реагировал на представление.
- Ань! А где та, первая чёрная тётя?
- Кто знает! - Вздыхает Аня. - Будем надеяться, что у неё все хорошо. А разве эта, новая тебе не понравилась?
- Ого!
Вот всё, что я мог ей сказать по этому поводу.
Она немножко подумала и добавила:
- Это очень смелые,  даже отважные женщины. Просто поразительно!

Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ВЕРБЛЮДОМ. «ФОРУМ».

- Ты куда? - Спросила меня тётя Тося после того, как я проводил Аню на работу.
- Я погуляю. Ладно?
- Ладно! Что ещё я могу тебе сказать? Только будь осторожен, далеко не уходи и не вляпайся в какую-нибудь историю. Понял? - И стала закрывать за мной дверь.
- Вот, обуза, так обуза! - Это она проговорила себе под нос, а я всё равно услышал.
Царапнула меня эта «обуза». Царапнула прямо по сердцу.
Во дворе никого не было. Да я и не собирался гулять во дворе, потому, что после того, как однажды не вернулся с работы мой отец, мы с нянькой Таней никогда во дворе не гуляли.
Наши, совершенно одинаковые, дома выстроились в ряд по правой стороне Панкратьевского переулка. Они окружены высоким каменным забором с чугунными решётками между столбами. В центре каждой решётки — круг с серпом и молотом.
Из-за этого забора  получалось, что люди, живущие в этих домах, отгорожены от всех остальных и живут как в крепости.             То ли для того, чтобы их не обидели те люди, что живут по ту сторону забора.
Тут мне в голову пришла ещё одна мысль:
А   может   быть  это для  того, чтобы   они    не        сбежали,  куда-нибудь, без спроса.
В одном месте, прямо за нашим домом, в  заборе сделаны ворота и калитка. Около ворот и калитки — будка и в ней сидит охранник.
Я подошел к воротам. Охранник приоткрыл дверь своей будки и внимательно посмотрел на меня.
- Здравствуйте, - Сказал я ему.
Он ничего мне не ответил и ушёл обратно к себе, прикрыв за собой дверь.
Я вышел на улицу. Переулок был пуст, если не считать мальчишки, оседлавшего каменную тумбу на другой его стороне около серого дома.
Раньше за  такую тумбу привязывали лошадей,  Похоже, было, что мы с ним  ровесники.
Мы долго, молча, смотрели друг на друга. Наконец он не выдержал.
- Чё стоишь?
- А чё? - Ответил я ему и, довольно удачно сплюнув сквозь зубы, постарался смотреть ему прямо в глаза.
- А ни чё, - Он отвернулся и перестал на меня смотреть.
Так мы немного помолчали и смотрели в разные стороны, но видно я его, по настоящему, заинтересовал и он, повернувшись, сказал, чтобы я не вздумал переходить на другую сторону.
- Ещё чего? - Удивился я. - Ты что, купил этот переулок?
- Купил, - Подтвердил он. - Мы минаевские, а вы буржуи.
- Кто? Кто мы? - Я огляделся, удостоверился, что машин нет, и стал медленно переходить на его сторону. 
- А ну, повтори!
- Буржуи! - с удовольствием повторяет он.            - За буржуев по сопатке получишь. Усёк, гусёк?
Тут из серого дома вышла девочка, Скорее всего много старше нас, и тоже уставилась на меня.
- Слышь, Галь! Этот чудачёк собирался дать мне по сопатке, - Поделился с  ней новостью мальчик.
- Ты кто? - Спросила она меня.
Я ткнул пальцем в сторону нашего дома.
- А что мы тебя никогда тут не видели? Ты что, в эвакуации был или где?
В том, как она спросила  про эвакуацию, мне послышалась презрительная насмешка.
- Не-а! В детдоме.
Из-за дома вышел большой, совсем взрослый парень.
- Верблюд! - Повернулась к нему девочка и кивнула в мою сторону. - Он детдомовский.
Потом она снова посмотрела на меня.
- Пойдёшь с нами.
- А куда?
- В Форум!
Она это сказала таким тоном, что мне  тут же стало ясно, что ни один нормальный человек не мог задать  такой, совершенно глупый, вопрос.
Я не знал, что такое Форум, но, на всякий случай, сказал, что пойду.
- А деньги у тебя есть? - Спросил Верблюд.
- Не-а! А зачем?
- Ладно! Соображаешь! - Верблюд заржал и хлопнул меня по плечу.  -  Живи дальше! –  А если будут деньги  – отдашь мне.
 -  Вот её, - Он кивнул головой в сторону девочки. - Зовут Галька-хохма. Понял? Этого — Тырик. - Верблюд дал Тырику подзатыльник и весело заржал. - А тебя?
Я подумал, подумал и сказал, что меня зовут Молчуном.
- Молчун — это хорошо. А ты  из какого детдома?
- Там, - Я махнул рукой. - Через площадь и по переулку до конца.
- А! Это на Грохольском? - Верблюд недоверчиво посмотрел на меня. - Так они же давно уехали куда-то.
- Ну, да, - подтвердил я. - Они туда, а я сюда.
- Тогда дела другие. Пошли! - Скомандовал Верблюд.
Мы вышли на Сретенку, повернули за угол и подошли к пожилому человеку с таким огромным носом, что я подумал, как это у него голова не перевешивается. Наверно такой нос носить очень тяжело и поэтому у него был такой несчастный вид.
Человек сидел на низеньком синем ящике. Перед ним стоял ещё один, тоже покрашенный в синий цвет и чуть повыше. На его крышке была прибита дощечка, выпиленная, словно подошва от обуви.

Чистим, блистим, лакируем.
              Всех армяшек премируем!

Запел Верблюд и поставил одну ногу на дощечку, прибитую на крышке ящика.
Мужчина с громадным носом тяжело вздохнул, полез к себе в карман, достал  пару монет и протянул их Верблюду.
- Ты что, Ваграм! - Огорчился тот. - Ты же видишь, что у нас компания стала больше. И учти, - Он показал на меня. - Это сирота. Его жалеть надо.
Мужчина с носом, которого Верблюд назвал Ваграмом, ещё раз вздохнул и снова полез в свой карман.
Мы вышли на Колхозную площадь, и пошли вниз по Самотеке.
Минут через пять подошли к странному серому дому без единого окна, но зато с громадной картиной на стене. На картине был нарисован очень большой наш, советский матрос с гранатой в руке и ещё один в бескозырке с лентами и  винтовкой наперевес.
Лица у матросов были очень сердитые. От них в страхе убегали фашисты. А некоторых врагов наши матросы уже убили, и они валялись вокруг.
На картине было написано: «Иван Никулин — русский матрос»
По краю крыши стояли громадные буквы: ФОРУМ.
Теперь мне было понятно, для чего Верблюд взял деньги у носатого дяди Ваграма.
Он же спросил меня сначала, есть ли у меня деньги. Они собрались в кино и пригласили меня с собой, а денег на билет для меня у них не было.
Верблюд стал подниматься по ступеням, ведущим к входу в кинотеатр. Я, было, собрался идти за ним, но Галька-хохма дёрнула меня за рубашку.
- Ты куда собрался? Наши места не здесь. Иди за нами!
Мы вошли во двор, и подошли к задней стене кинотеатра. По стене на крышу вела железная лестница. Первая её перекладина была довольно высоко над землей.
Галька-хохма подпрыгнула, уцепилась за нижнюю перекладину и ловко взобралась на нее.
- Давай, лезь за мной! - Скомандовала она мне.
После первого прыжка уцепиться за перекладину у меня не получилось.
- Слабак! - Сказал мне Тырик. - Отзынь! - И отпихнул меня плечом.
Я, в свою очередь, оттолкнул Тырика и прыгнул ещё раз, поболтал ногами в воздухе и, с большим трудом, взобрался на перекладину.
Галька-хохма была уже высоко вверху. Я полез за ней, стараясь не смотреть вниз.
Смотреть наверх, на мелькавшую попу Гальки-хохмы одетую в синие трусы, тоже не хотелось и я начал разглядывать каждую перекладину лестницы.
Мы поднимались всё выше и выше. С непривычки, а может и от страха, у меня  дрожали ноги. От ржавых перекладин стали гореть ладони. Я, судорожно цепляясь за них, начал считать их, что бы чем-то занять свою голову, а потом запутался и просто лез, стараясь ни о чём не думать.
Наконец я увидел, вместо попы, улыбающееся лицо Гальки-хохмы и понял, что добрался до конца лестницы.
Она протянула мне руку и потащила за собой по скользкой, гремящей железной крыше, приговаривая:
- Из молодого человека -  человека делаем!
На четвереньках мы подползли к чердачному окошку. Моя командирша аккуратно вынула полукруглую раму из окна, и мы залезли на чердак.
- Смотри, как следует под ноги, - Шепчет мне на ухо Галька. - Ходить можно только по доскам.  - Промахнёшься мимо доски — хана. Костей не соберёшь!
На чердаке царил полумрак. Далеко впереди в полу светилось какое-то большое отверстие. По доскам, сначала осторожно щупая каждую из них, прежде чем наступить, мы добираемся до этого светлого пятна.
- На тебе картонку, - Опять на ухо шепчет Галька. - Ложись на неё, а то грязища кругом, и смотри.
Я заглядываю в отверстие и вижу далеко внизу зал. На противоположной стене — белый экран. Люди рассаживаются по своим местам.
А отверстие это оказывается вовсе не простой дыркой, а большущей люстрой с множеством лампочек.
В это время внизу зазвенел звонок. Лампочки по очереди стали гаснуть. Стало совсем темно.
Яркий луч света, очень похожий на прожекторный, который мы видели во время бомбежки, прорезает темноту зала. Зазвучала музыка. На экране возникла башня с громадными часами.
- Это журнал, - Объясняет мне Галька.
Конечно, кино было здоровское и матросы сражались с фашистами будь здоров как! Но лежать неподвижно на животе так долго тоже дело не лёгкое. 
Стоит мне немного пошевелиться, как вниз через люстру летит всякая грязь. Время от времени мы слышали недовольные голоса зрителей. Галька толкала меня в бок и шипит, что из-за меня нас зашухарят.
Кино окончилось. Вспыхнул свет. Внизу зрители, застучали стульями, стали подниматься, потянуло свежим воздухом через открытые двери.
- Сматываемся! - Скомандовал Тырик и первым быстро пошёл по доскам к окну.
- Не спеши, - Галька опять взяла меня за руку. - Тише едешь — дальше будешь!
Мы ползком добрались по крыше до лестницы и стали спускаться. Галька — первая. Я — за ней.
Вдруг она остановилась, обхватила лестницу руками и прижалась к перекладинам. Я немедленно последовал её примеру.
Там, внизу на земле раздались какие-то крики. Я посмотрел вниз и увидел, что двое мужчин поймали Тырика, а он, вися у них на руках, дрыгает ногами и кричит что есть мочи: «Атанда!».
Дяденьки поволокли куда-то бедного Тырика, а наверх, на наше счастье, не посмотрели.
- Давай! - Скомандовала Галька-хохма когда Тырика утащили. - Только не спеши!
Мы добрались до последней перекладины. Галька спрыгнула вниз. Я немного повисел на перекладине, болтая ногами,  соскочил на землю,  и собрался было броситься бежать, но что-то заставило меня оглянуться. Галька-хохма сидела прямо на земле и держалась двумя руками за свою ногу.
- Ты чего? - Подбежал я к ней.
- Чего, чего? - Сквозь зубы сказала она мне. - Без ноги я! Тащи меня домой, раз вернулся! Одни несчастья из-за тебя!
Я помог ей подняться на одну ногу. Вторую она поджала под себя и, опираясь на меня, попробовала так поскакать на одной ножке. Ничего из этого не получилось потому, что скакать ей  было очень больно. 
Кое-как дотащил я её дворами на нашу Сретенку к дяде Ваграму. Он, ничего не спрашивая, запустил руку куда-то под себя, вытащил из ящика, на котором сидел, большую щётку и протянул её Гальке.
- Сам почистить не можешь? - Простонала она. – Видишь, я ногу поломала! - и села на его ящик.
Дядя Ваграм сначала почистил меня, потом Галку. Оглядел нас и сказал: «Хорошо».
Потом он стал оглядываться, как будто кого-то искал, но, видно никого подходящего не нашел. Махнул рукой, задвинул ногой свои ящики поближе к стене и мы вместе с ним потащили бедную Гальку домой.
Она тихонько скулила всю дорогу и вдруг неожиданно спросила меня: - «Понравилось?»
Я пожал плечами. Как ещё я мог  ответить на этот вопрос?
-  Ты и вправду Молчун.
Я ещё раз пожал плечами. Говорить ей, что меня теперь даже силой не загнать на эту проклятую лестницу, я не стал.
А дядя Ваграм всю дорогу вздыхал, и время от времени жаловался, что, наверно, у него украдут его ящики.
- Ну и вид у тебя, - Сказала сердито тётя Тося. - Где ж тебя носило, что ты так извозился? Раздевайся! Суп горячий на плите. Где хлеб — знаешь. Учти, что половина пайка — бабушкина.


        ПОЛУЧАЮ УРОКИ  И  ГОВОРЮ С ДЯДЕЙ     ВАГРАМОМ.


Вставай, - Разбудила меня утром Аня. - Рассказывай о своих похождениях. Только сначала умойся и садись завтракать. Костюм я тебе весь вычистила и погладила. У меня не так много времени осталось.
- Знаешь, - Аня покачала головой после того как я закончил рассказывать ей о своих делах. - Твой рассказ не для людей слабонервных. Ты лазал на крышу Форума по пожарной лестнице?
Она закрывает лицо ладоням  и так сидит некоторое время, чуть покачиваясь из стороны в сторону, и становится, очень похожа, на страдающую Рахиль Абрамовну.
- Ага! - Говорю я и стараюсь переменить эту, очевидно неприятную для неё, тему. - А почему она называется пожарная?
- Потому, что по ней поднимаются на крышу во время пожара. - Она поправляет волосы и испытывающие смотрит на меня. - Но это же очень высоко!
- Ага! Знаешь! - Мне очень хочется рассказать ей обо всём, что я тогда чувствовал. - Я вниз не смотрел и наверх не смотрел.
- Это меня успокаивает. - Печально усмехается Аня, смотрит на меня и, качая головой, как бы про себя говорит о том, что мальчики - есть мальчики. И ничего тут уже не поделать.
- Как ты говоришь, зовут того большого парня?
- Верблюд.
- Хм! Постой! - Аня пытается что-то вспомнить, и очевидно это ей удалось. Она оживленно поворачивается ко мне.
- Как тесен мир! Должна тебе сказать, что я его кажется, знаю. Это очевидно тот самый самородок, что однажды, вместе со своими приятелями, хотели меня ограбить.  Да не только меня, а самого Шейнина!
- Как это? - Пугаюсь я.
- Ему очень понравилась моя сумка, так что пришлось сначала сделать ему больно, а потом сдать милиционеру. Был в моей жизни такой случай.
Она улыбнулась, вспоминая очевидно что-то очень смешное, связанное с этим приключением.
- А ты знаешь кто такой Лев Шейнин?
- Нет.
- Лев Шейнин — следователь и писатель. Он написал очень много рассказов о работе уголовного розыска.
Я, правда,  их не читала, но все говорят, что они очень интересные.
- Ты говоришь, что этот Верблюд отбирает деньги у чистильщика обуви? Хорошо. Я надеюсь, что с этой кампанией ты больше связываться не будешь.
Она достала из своей сумки кошелёк.
 - Это, - Она протянула мне деньги. - Тебе на кино, а вот это, - Она добавила еще несколько монет. - Отдашь чистильщику. Разве можно грабить людей?
Деньги  положи в разные карманы, чтобы не перепутать. И приходи домой обедать! Очень тебя прошу! Я готовлю тебе, готовлю, ты не ешь и всё скисает и выбрасывается. Разве это можно делать в наше время?
Аня ещё о чем-то задумалась, потом встала из-за стола и сказала, что у неё совсем не осталось времени, что машина её давно ждет, так что посуду я должен буду вымыть сам и убрать всё на свои места.
И тут, вместо того, что бы бежать на работу, она подошла к телефону, набрала какой-то номер. С минуты, молча, слушала, а потом сказала:
- Лёвушка! Это я. У меня времени — ноль! Что я делаю? Работаю, сплю, и пытаюсь в течение часа ежедневно воспитывать Аркадия. Напряги всю свою память и постарайся вспомнить, как на нас напали бандиты около Урана.
Она ещё немножко послушала, что ей отвечает этот самый Лёвушка, а потом сказала такое, что у меня аж глаза вылезли на лоб.
- Да! Я тогда была на высоте, Лёвушка! Мне совершенно некогда заниматься этим, но  ублюдок, которого зовут Верблюд, мешает людям жить не только с моей точки зрения, но и в свете статей уголовного кодекса. Сделай выводы, и я тебя поцелую.
Анна повесила трубку и обратилась ко мне:
- А ещё ты должен как следует продумать свой вчерашний день и решить для себя, что такое хорошо и что такое плохо. - Сказала она мне на прощанье.
Я уверил её, что всё понял, проводил её до двери. Мы поцеловались, и я пошел мыть посуду.
Конечно, эта компания меня просто  обманула. Верблюд ограбил чистильщика и сказал ему, что это деньги он берет для меня потому, что я сирота.  А на самом деле он взял их  себе.
Это, то же самое, что отбирать у других людей хлеб и есть его в тихаря, как делал это когда-то Толик Смирнов. 
Мне совершенно не нравится заниматься такими вещами.
  Длинный Шер за такие дела объявляет бойкот.
Кто этот всемогущий Лёвушка, который может справиться с Верблюдом и почему Аня зовет его так, словно он малыш какой-то?
- Аркадий! Ты опять собираешься уйти на целый день?  Тётя Тося вытирает полотенцем свои тарелки и чашки, отходит к своему столу, давая мне место у раковины.
- Учти, мой милый, Анна Андреевна звонить будет. Что я ей скажу?
- Мне очень надо, тётя Тося! Аня  знает, куда я пойду.
Мне, действительно, было очень надо встретиться с Ваграмом.
Я стал думать о вчерашнем дне и решил, что от таких моих похождений — обалдеть можно! Удивительно, что Аня меня совсем не ругала. Как у неё терпения хватило?
От того, как она вздохнула, как закрыла лицо руками и потом посмотрела на меня, мне стало на душе так тошно!
Я вышел из калитки, не здороваясь  с охранником. Если он со мной вчера разговаривать не захотел, то почему я должен с ним сегодня здороваться?
Напротив, на своем месте, сидел Тырик. Он  свистнул мне и махнул рукой, что бы я шёл к нему.
- Сейчас Верблюд придёт, - Сообщил он. - Ты вчера Гальку домой тащил? Я видел.
- А если видел, то чего не помог?  - Удивился я.
- Больно надо! - Хмыкнул Тырик. - Она не из наших, и всё время пропадает в каком-то своем клубе.
С ней прямо одна хохма! Ты знаешь, кем она хочет быть? В жизни не догадаешься! Моряком! - Он ещё что-то хотел добавить, но тут появился Верблюд.
Мне совершенно не хотелось встречаться с ним, но и уйти я не мог.  Они могут подумать, что я струсил.
- Пойдёшь с нами? - Тырик поднялся на ноги . - А чего ты всё руки в карманах держишь? Там у тебя что?
- Ты прав, Тырик! - Верблюд уставился на меня. - Хорошие пацаны не должны держать руки в карманах. - Теперь он насмешливо  посмотрел на меня. - Люди могут не правильно тебя понять, Молчун. Покажи-ка, что у тебя там? Может быть, какой-то клад ты  там  прячешь  от  нас?  Ну-ну,  сявка,  не  стесняйся!
Он дёрнул меня за рукав рубашки.
Моя рука выскользнула из кармана. Монеты высыпались и упали на тротуар.
Верблюд поднял деньги, дунул на них, словно  очищая их от пыли.
- Вот видишь, - Он укоризненно покачал головой. - Похоже, что у тебя и вчера были деньги, а ты обманул  меня. Так?
- Не было у меня вчера денег, - буркнул я. - Отдай! Это мои деньги!
- Как это, отдай! - Возмутился Верблюд. - Разве тебе можно доверять деньги раз ты их сразу теряешь?
Он положил мои монеты к себе в карман и сказал, что у него они будут сохраннее.
- А у тебя ещё есть? - спросил Тырик. - Может в другом кармане  тоже деньги?
Вынув руку из кармана, я сжал её в кулак и сунул его под нос Тырику
- На! Понюхай!
И тут же, получил от Верблюда затрещину. Я, не удержавшись на ногах,  упал на мостовую.
- Ещё хочешь? - Поинтересовался  он, поднял меня за воротник и встряхнул, как следует.
- Ты сявка! Понял? И веди себя как сявка. Что у тебя ещё в кармане? - И он собрался ударить меня ещё раз, но тут раздался  крик с противоположной стороны переулка.
- Эй, вы там! 
Я оглянулся и увидел вышедшего из своей будки охранника.
- Мне что, свистнуть надо? - Спросил охранник у Верблюда.
- Начальник, не свисти! - Верблюд развел руками. - Ты же сам всё видел. Этот, - он ткнул меня пальцем под ребро - начал первым, а мы только защищались.
Тырик сзади подставил ногу, а Верблюд толкнул меня ещё раз,  и  я  опять,  не удержавшись,  упал  на булыжную  мостовую.
Полежав немного, я поднялся и, отряхнув брюки, оглянулся.
  Переулок был пуст. Охранник ушёл в свою будку. Верблюд и Тырик исчезли. 
  Постояв немного, подумав, что жизнь моя стала совсем плохой и покоя, от этой компании, мне совершенно не будет, я пошел на Сретенку. Завернул за угол, увидел Ваграма, сидящего на своих ящиках и обрадовался, что вчера всё обошлось и их у него не украли.
Я поклонился ему. Он мне не ответил, а посмотрел на меня, словно ожидая, чем закончится для него сегодняшняя встреча со мной.
В это время к нему подошел военный и поставил свою ногу в сапоге на его ящик.
Ваграм не поднимая головы, достал из ящика две большие щетки, старательно вычистил их друг о друга и чуть-чуть откинул назад свою носатую голову. 
Сначала, он поднял руки, со щётками, словно прицеливаясь. Замер так на какое-то мгновение и вдруг щётки в его руках  быстро-быстро замелькали и через минуту, стоящий перед ним сапог, блестел как новый.
Чистильщик тщательно осмотрел сапог со всех сторон, что-то подправил около каблука и легонько ткнул в него щёткой.
Военный послушно поменял ног на ящике.
Снова замелькали щётки. Второй сапог засверкал, так же как и первый.
Тут мне пришла в голову мысль, что всё это очень похоже на работу жонглера, которого я видел в цирке. Аня сказала, что этот жонглер  виртуоз.
Вот так же ловко и красиво чистил сапоги носатый Ваграм. Казалось, что руки  у него танцуют какой-то очень замысловатый весёлый танец.
Наконец, он убрал большие щётки в ящик. Ещё раз осмотрел результат своей работы и  остался,  очевидно,  доволен.
Я решил, что работа выполнена, но Ваграм достал из своего ящики  маленькую щёточку на длинной ручке и круглую баночку.
Открыл крышку и, чуть-чуть обмакнув в баночку щёточку,  стал втирать ею чёрную массу из банки на сапог.
Закончив с одним сапогом, он опять легонько ткнул ручкой щёточки в голенище, дождался, пока на ящике появится второй сапог и принялся тщательно смазывать его.
Затем на свет появилась другая пара больших щёток. Снова, замерев на секунду, руки его затанцевали, наводя глянец.
Вот теперь, наверно всё, решил я.
Ваграм убрал щётки, и тут на свет из ящика появилась полоска красной материи.
После того как эта красная  материя погуляла по сапогам, в них можно было смотреться как в зеркало.
- Вот, - Небрежно сказал Ваграм. - Прошу! - И махнул красной тряпкой как флагом.
Военный полез в карман, достал зелёную бумажку и протянул её Ваграму.
Тот засуетился и сказал, что сейчас утро и у него нет ещё сдачи.
- Это вам за искусство и радость в труде, - Сказал военный, и гордо подняв голову, сверкая сапогами, пошёл в сторону Колхозной площади.
  Ваграм посмотрел на бумажку, которую ему дал военный, пожал плечами, тщательно разгладил её рукой и убрав её в боковой карман пиджака под фартук искоса  посмотрел на меня.
  Я сунул руку в карман своих штанов, что бы отдать ему деньги, которые дала мне Аня, но тут к нам подошла молодая женщина. На ногах у неё были надеты калоши, а в руках она держала туфли.
  - Дядечка, - всхлипывая, сказала она. - Помогите мне, дядечка!
- Давай, - Ваграм взял у неё туфли.
- Вай-вай-вай, сирюн ахчик! - Запел он, качая головой. - Кто это может сделать? Кочерян? Кочерян не может! Саркисян? Тот тоже не может! Сам Всевышний...
Тут он немного подумал и сказал, что Всевышний наверно смог бы, но он далеко и не с руки ему сейчас заниматься этим делом.
Слёзы из глаз женщины потекли ручьем.
- Женщина! - Ваграм достал из-под себя толстую палку, на конце которой была приделана железная нога, поставил её между ног и крепко сжал  коленями.
- Помолчите, женщина! - Ваграм воздел руки к небу. - Вы пришли не к Кочеряну и даже не к Саркисяну. Тем более, как вы видите, тут не совсем храм.
Вы пришли, тикен, к холодному сапожнику Ваграму-со-Сретенки и поэтому возвращайтесь домой, и приходите завтра.
- Нет, - твердо сказала женщина. - Я никуда не пойду. Он сегодня вечером придёт ко мне, а я в калошах. Вы  мудрый человек, Ваграм-со-Сретенки! Подумайте, разве можно встречать его в калошах?
Ваграм тяжело вздохнул, достал молоток и коробочку. Из неё он достал гвоздики, как мне сначала показалось, но это оказались маленькие деревянные палочки. Он сунул несколько штук к себе в рот, надел туфель женщины на свою палку с железной ногой. Наколол оторванную подошву туфли шилом, достал изо рта один деревянный гвоздик и, вставив его в наколотое место, ударил по нему молотком.
Стук-стук! Его палка с железной ногой медленно поворачивалась, подставляя ему нужное место. Стук-стук!
Женщина перестала плакать, судорожно вздохнула и присела на корточки рядом со мной.
Наконец, когда всё было готово, она померила одну туфлю, потом другую и очень осторожно топнула одной ногой, а потом другой.
- Дядечка,  -  Сказала  она,  не  снимая  туфли.  –  Поймите меня,  пожалуйста,  правильно. У меня ведь нет ни копейки денег.
- Вот, джан! - Обратился ко мне холодный сапожник Ваграм. - Теперь ты видишь, как я живу и какой у меня бешеный доход.
- Вижу, - Согласился я с ним и достал деньги, что дала мне Аня. - Вы меня простите за то, вчерашнее. Вот я вам их отдаю. Ладно?
Ваграм очень долго смотрел на меня, потом взял деньги и спросил, правда ли, что я сирота.
Я кивнул головой, но тут  у него на ящике появилась новая нога, на этот раз в коричневом ботинке и руки его снова запорхали вверх, вниз, вправо, влево.
Менялись щётки, доставались разные баночки.
За коричневыми ботинками становились на его ящик  изящные туфельки, потом опять сапоги, потом...
Закончив свою очередную работу и торжественно махнув красной тряпкой, которая, оказывается, называется «бархотка», он хотел мне что-то сказать, но тут опять появилась та женщина, которая раньше приходила к нему в калошах. 
Она решительно отодвинула в сторону, очередного желающего привести в порядок свою обувь и сказала всем, что она дико извиняется, но она уже здесь была и все могут это подтвердить! В руках она держала цветастый узелок.
- Что ещё тебе надо, женщина? - Печально спросил её Ваграм. - Я сделал для тебя всё!  Пойми, хорошая моя, такое, кроме меня, мог сделать только Всевышний. Да простит он мне мои прегрешения!
- Вот, - Женщина присела перед Ваграмом на корточки и развязала узелок - Попробуйте, пожалуйста, дядечка! Я знаю! Вы ведь с самого утра ничего не ели.   
И она поставила   перед ним тарелку, на которой лежали две сваренные и почищенные картофелены, солёный огурчик и маленький, маленький кусочек хлеба.
- Ты совсем сошла с ума, женщина! - Закричал Ваграм и поднял руки со щётками к небу. - Он придёт к тебе вечером, и чем ты будешь его угощать, если всё отдала мне?   
Но женщина не стала его слушать, поднялась на ноги, и, словно поклонившись Ваграму, подняла с земли цветную косынку, в которой была завернута тарелка, повернулась и пошла по Сретенке очень гордая собой.
- Люди! Остановите её! - Стал просить Ваграм прохожих.
Но никто ему не стал помогать. Все шли и смеялись. Только смеялись они совсем не обидно, а как-то очень по-доброму, словно кто-то им сделал очень хорошо.
Ваграм пожал плечами и съел одну картофелину. Потом он опять посмотрел на меня.
- Хочешь, им тха?
Я кивнул головой.
- Держи, - он  достал острый нож и разрезал кусочек хлеба пополам. Потом разломил огурец,
- Я, лав тха, разломил с тобой этот хлеб! Но ты ещё очень мал, что бы понять, что к чему.
Отца, как я понимаю, у тебя нет, что бы учить этой жизни? Придётся тебе до всего доходить своим умом. Я просто желаю тебе, что бы очень много людей в этой жизни разламывали с тобой свой последний кусок хлеба.
 
 
БОЙ НА СРЕТЕНКЕ. ИДУ В ГОСТИ. ХАННА.

- Ты доволен вчерашним днём? - Спросила меня утром Аня, выслушав мой отчет.
- Да, - ответил я ей уверенно. У меня был очень хороший день!
- А что ты смотрел в кино?
Пришлось мне ей ещё кое-что рассказать, хотя  делать мне этого не очень хотелось делать.
- Мне, дорогой мой, очень радостно, что тебе понравилось, как люди красиво умеют работать. Если человек работает красиво, то очень много шансов, что он хороший человек. Со всем остальным  - хмурится Аня. - Я думаю, мы справимся.
Она раскладывает кашу по тарелкам,  а я режу хлеб.
- Какие у тебя планы на сегодня?
- Я пойду к Ваграму.  Можно?
- Можно.
- А когда будет воскресение?
- Посчитай, - Аня причесывается около зер-кала.
- Сегодня среда. Завтра четверг, потом пятница и суббота — Загибаю я пальцы на руке. Четыре дня. Нет, среду тоже надо считать. Она  только начинается. И того пять дней!
Я смотрю на Анины ноги.
- Тебе надо обязательно пойти к Ваграму.
- Зачем? - Удивляется Аня.
- Он хочет с тобой познакомиться и сделать тебе новые туфли.
- Да, - Вздыхает Аня. - Мне давно нужны новые туфли, но, в связи с некоторыми событиями в нашей жизни, коммерческие магазины мне не по зубам, а талонами на обувь мне совершенно некогда заняться.
Я начинаю думать о некоторых событиях в нашей жизни, которые мешают Ане купить новые туфли, но ничего путного не придумываю.
В таких случаях я всегда и от всех слышу один ответ — война!  Тут, по-моему, было ещё что-то. Но об этом я думать не хотел. Не хотел и всё!
Первое хорошее событие этого дня — со мной поздоровался охранник!
Второе событие - мне улыбнулся Ваграм и назвал меня ду лав тхаес!
Я не знаю, что это обозначает, но, всё равно, день начинался просто прекрасно!
Я опускаюсь на корточки, прижимаюсь спиной к стене и, с удовольствием, наблюдаю, как Ваграм достает изо рта палочки гвоздики и вколачивает их в подошву очередных туфель. Желающих, почистить обувь, пока ещё нет.

      Чистим, блистим, лакируем...

Я поднимаю голову. Верблюд поставил ногу на ящик и смотрит на Ваграма. Рядом с ним стоит и ухмыляется Тырик.
- Ну! - Шипит Верблюд, - Мне что, ждать тебя прикажешь, носатый?
Ваграм подставляет ладонь ко рту  и выпле-вывает гвозди-палочки.
- Иди, с миром, своей дорогой. - Тихо говорит он Верблюду.
- Не дашь? - Удивляется Верблюд
- У меня ничего нет. День только начался. - Объясняет ему Ваграм.
Верблюд медленно снимает ногу с ящика и начинает оглядываться.
- Сейчас ты у меня всё найдёшь, носатый!
Он сплевывает и, размахнувшись изо всех сил, бьёт ногой по ящику. Ящик отлетает в сторону и разваливается. Из него выпадают на мостовую щётки, баночки, лоскут красной материи...
- Караул! Бандиты! - Неожиданно закричала, проходящая мимо, старушка с  авоськой в руке.
Верблюд от неожиданности присел, и собрался было бежать, но тут я, изо всех сил оттолкнувшись от стены, вцепляюсь обеими руками в его ногу.
- Караул! Люди! Помогите! Грабеж! - Продолжает кричать старушка и начинает  колотить Верблюда своей авоськой по голове.
Тут к ним подскочила другая  женщина и начинает  бить Верблюда кулачком по спине и тоже что-то кричит по поводу хулиганства, бандитизма, что эти  люди совершенно распустились
Он отмахивается от них, как от надоедливых мух, старается увернуться от их ударов и, одновременно, освободиться от меня.
Тырик хватает меня за ногу и начинает оттаскивать от Верблюда. Он тянет меня, но не очень сильно и всё время оглядываться.
Я лягаю Тырика свободной ногой и, наверно, очень сильно ударяю его потому, что он отпускает меня, отскакивает в сторону и начинает громко ругаться.
Где-то вдалеке засвистел милицейский, свисток.
Верблюд пнул мне ногой в лицо. Я отпустил его  и стал вытирать кровь, что потекла у меня из носа. 
Он какое-то мгновение смотрит на меня,   медленно поднимает ногу. Я зажмуриваюсь и жду удара, но тут рядом с Верблюдом появляется одноногий инвалид с костылем.
- Мы на фронте кровь проливали! - Кричит инвалид, грозно размахивая костылем. - А тут всякая тыловая сволочь...
Милицейский свисток раздался совсем рядом.
- Спокойно, граждане! Не допускайте самосуд! - Строго говорит подбежавший милиционер. - Окажите помощь мальчику! - Он указал на меня.
Кровь из носа у меня текла по-прежнему и левый глаз начал заплывать.
Старушки ещё раз ударили Верблюда авоськой и кулачком и сказали милиционеру, что он очень во время подошёл потому, что кругом грабёж и ходить по улице просто страшно, когда рядом с нами такие типы, которых немедленно надо сажать в кутузку.
- Вы должны быть постоянно на страже! - Проинструктировали они милиционера и, после этого, занялись мною.
Я вспомнил, как разбили нос во время футбола бедному Марату и велели ему лечь на спину, а девочки носили мокрые платочки.
Я тоже лёг на спину и  стал  ждать пока кровь остановится.
- Будем составлять акт о разбойном нападении на мирных граждан, - Сурово сказал милиционер и достал блокнот и карандаш.
Верблюд стал ныть и кричать, что его вообще самого избили, а он никого не трогал.
Он ныл, и всё время оглядывался и перебирал ногами на месте, готовясь очевидно сбежать.
Тут к нам подошли два коротко остриженных молодых человека в одинаковых брюках и рубашках. Один показал милиционеру какую-то маленькую красную книжечку и тот сразу встал по стойке смирно и отдал честь.
- Мы его дома ждём, - Сказал один из подошедших, глядя на Верблюда, - А он оказывается тут художничает.
Верблюд сразу перестал ныть, вертеть головой и сел на тротуар. А Тырик  исчез. Будто его и не было.
- Это ты его задержал? - Спросил меня один из подошедших молодых людей. И дождавшись, когда я смогу ему кивнуть головой спросил  как моя фамилия.
- Иванов, - Я шмыгнул носом. Кровь идти перестала, но дышать было трудно, и глаз очень болел.
- Молодец, Иванов! Мы тебя найдём, и ты будешь свидетелем.
Я ещё раз кивнул головой и начал подниматься на ноги!
Потом молодой человек, продолжая держать маленькую красную книжечку в руках, оглянулся на старушку с авоськой и одноногого инвалида
- И вы граждане!
- Так точно, - Сказал инвалид и стукнул кос-тылем о тротуар. - От них, Минаевских, никакой мочи не стало! 
Он стал подробно объяснять  собравшимся зевакам, что они, Даевские, давно собираются дат  жару Минаевским потому, что совсем ведь, паразиты тыловые, оборзели!
- Вот таких как он, молодых, героев наших, нам на фронте в землю приходилось зарывать, а этот ряху тут в тылу отъел и мирным жителям проходу не даёт! - Сказал инвалид и замахнулся на Верблюда костылём. 
Я поднялся с земли и вместе с женщинами помог Ваграму собрать с тротуара всё его рассыпавшееся добро.
- Извините, любезнейший, - Обратилась к нему женщина с авоськой. - Не смогу я сейчас вам помочь донести это всё до  вашего дома. Там суфле на молочные талоны дают.
- Где, где дают суфле? - Забеспокоилась та, что стучала по Верблюду кулачком.
- Да, в угловом «Молоко»! - Объяснил женщинам инвалид.
Сейчас мы с вами сходим туда, и  я скажу, что для вас очередь занял и, раз вы стали участниками боевых действий то ничего за это с вас не возьму.
Они, все трое, заспешили по своим делам.
Милиционеры подняли Верблюда на ноги, взяли под руки и повели в отделение.
- Пойдёмте, дядя Ваграм, - Я ещё раз шмыгнул носом и притронулся к глазу пальцем. - Может быть, мы вдвоём донесем всё это, а?
- Ваграм поднял сломанный ящик, осмотрел его, вздохнул и сказал, что добром всё это конечно не кончится.
Мы шли с ним по Даеву переулку, и я вспомнил, что точно так же часто говорил нам Длинный Шер.
Где они все? Что сейчас делают? У них теперь ни Рахиль Абрамовны нет, ни пианино.
Пианино осталось в Ленинск-Кузнецком на втором этаже в  зале  дома, где теперь детский сад для местных ребят.
Бросает ли дядя Ваня уголь своей большой лопатой в печки или лежит на своей кровати и кашляет?
А Рахиль Абрамовна — в Питере, который называется Ленинградом. Как у неё там дела с Серафимом Ильичем, как с Машуней? Сладится ли всё у них?
Про Ириску я думать не хотел. Ну, не хотел я думать про Ириску и всё тут!
Длинный Шер однажды такое слово сказал: Табу!  Вот так!
Нос у меня болел, и глаз у меня болел, и ещё что-то внутри болело. Но внутри болело совсем  не из-за  того, что меня ударил Верблюд. Вот болело и всё!
Мы дошли до конца Даева переулка, свернули во двор, и тут нам на встречу высыпала, кричащая и поднимающая руки к небу, толпа людей.
Впереди бежала совершенно необъятная женщина и что-то кричала на незнакомом языке. Она подбежала к Ваграму и стала его ощупывать и о чем-то спрашивать, а он мотал головой и нос его описывал затейливые круги. Наконец он не выдержал и закричал, что он совершенно цел, а больше всех пострадал вот этот лав тха.
Тут все накинулись на меня, и какой-то большой мужчина поднял меня на руки и понёс  вверх по лестнице.
- Ахмет! - Кричала ему необъятная женщина. - Неси его осторожно! Ох, вишит!
Меня несли по длинному коридору, с отчаянно скрипящим полом, и, наконец, принесли в комнату и положили на такой же скрипучий диван.
- Зовите Сергея! - Приказала необъятная женщина. -  Этот башибузук испортил ему глаз.
Кто-то стал возражать, что Сергей зубной доктор и надо вызвать скорую помощь. Но необъятная женщина подняла указательный палец и сказала, что Сергей — врач и он ей вылечил зубы совершенно бесплатно. Она немного помолчала и добавила:
- Больно, но бесплатно!
Тут опять все с ней согласились.
Кто-то побежал за доктором Сергеем, кто-то положил мне на глаз мокрую тряпку, а большой Ахмет посмотрел на меня и сказал, мол, он уверен в том, что  я, к счастью,  отделаюсь просто фингалом.
- Дайте ка я взгляну! Ну-ка, посмотри на меня, малец! - Раздался голос откуда-то снизу. Я повернул голову и увидел совсем молодого человека в гимнастерке со следами от погон, с чубом, спускавшимся на его широкий лоб. Он почему-то, сидел на полу рядом с диваном,  на котором я лежал.
- Точно! - Успокоил всех молодой человек с чубом. - Фингалус примитивиус! А ты, Ваграм, не печалься. Завтра у тебя будет твой ящик как новый! Я сделаю!
Он оттолкнулся руками от пола и тут я увидел, что у него нет обеих ног, и сидит он на тележке с колёсиками.
Пришел совсем молодой доктор Сергей и внимательно осмотрел и прощупал моё лицо, помахал перед моим носом пальцем.
- Зубы целы, глаз видит!
И добавил, что фингал мужчину украшает.
Все с ним согласились и покивали головами. Потом он спросил, где я живу.
- Он Панкратьевский, - Объяснил всем дядя Ваграм и добавил многозначительно. -   Сирота!
- Им тха! - Печально сказала необъятная женщина.
Доктор Сергей поинтересовался, не в тех ли я живу домах, что  стоят за высоким каменным забором.
Я кивнул головой.
Тут все между собой опять многозначительно переглянулись.
- И с кем ты живешь?
- С бабушкой, - Подумав, сказал я.
Все почему-то опять закивали головами, словно им и так было понятно, что живу я с бабушкой, а не с кем-нибудь ещё. Тем более, раз я сирота.
- Надо, что бы кто-нибудь его проводил до дома. Мало ли что! - Сказал доктор Сергей.
Все опять с ним согласились и стали звать какую-то Ханну, и спрашивать когда она сегодня пойдёт в свой Склиф.
Пришла Ханна и сказала, что ей сегодня опять работать в ночную смену, но раз она уже проснулась и такое дело, то  она может пойти и раньше.  Тем более, что это ей совсем по дороге.
- Идти сможешь? - Спросила она меня.
- Ага
- Голова не кружится? Не подташнивает?
- Не-а! Только кушать хочется,
- У меня есть хаш, - Сказала необъятная женщина.
- Аревик! А он будет есть твой хаш? - Засомневался Ваграм.
- Да! - Сказали все. - Это вопрос!
- Мой хаш? - Спросила необъятная женщина, которую, оказывается, звали Аревик. Она это так спросила, что всем немедленно стало стыдно за свои сомнения.
- А у меня немного селёдки осталось, - успокоил меня молодой человек на тележке. - Сейчас принесу. С селёдкой это дело нормально пойдёт. - И он выкатился из комнаты на своей тележке.
Ахмет принес мне кусок белого хлеба, а доктор Сергей попробовал хаш, облизал ложку  и сказал, что есть его можно.
Тут все сели вокруг меня и стали смотреть, как я кушаю. А потом все вышли в коридор провожать меня.
Вся эта компания проводила меня до двери, а Аревик сказала, чтобы я обязательно приводил свою бабушку к Ваграму, а потом к ней.
- Мы все будем очень вам рады.
Мы идем с Ханной по Даеву переулку.
Я смотрю на неё искоса потому, что нормально смотреть мне ещё больно, и стараюсь понять, кого она мне напоминает. Ну, вот похожа эта Ханна, на кого-то, кого я очень хорошо знаю.
Ханна наклоняется ко мне, поправляет повязку на моей голове закрывающую глаз и говорит, что это сногсшибательное зрелище.
Я останавливаюсь и спрашиваю её, откуда она знает Рахиль Абрамовну.
- Как откуда? - Ханна останавливается и растеряно смотрит на меня. - Ты хочешь сказать, что мир такой тесный, и ты знаешь мою сестру?
- Ага! - торжествующе говорю я ей. - Пойдёмте дальше. Я ещё вам не такое скажу! Вы у меня все сейчас обалдеете!
Мы поднимаемся с Ханной на наш пятый этаж. Дверь нам открывает тётя Тося и, увидев мой ставший фиолетовым, глаз всплескивает руками.
- Боже, мой! - Говорит тётя Тося и помогает мне открыть дверь в нашу комнату. - Чем кончит этот ребёнок?
Ханна входит в комнату, смотрит сначала на пианино, а потом на меня.
- Можно? - Робко спрашивает она
- Ага!
Она аккуратно открывает крышку пианино, кладет свои пальцы на клавиши...
Тётя Тося и вся её команда стоят в дверях, и слушают, слушают...



     БОЛЬШАЯ  АННА. ГАЛЬКА-ХОХМА.
БУХТА ПЬЯНЫХ КАПИТАНОВ


Ты большой выдумщик, - Немножко сердится на меня Аня. - Всё это совершенно неправдоподобно  и ты поставишь меня в идиотское положение.
Сегодня воскресение, глаз у меня совершенно прошёл и я с утра предупреждаю её, что у нас очень мало времени, и мы пойдём туда, куда я  её поведу.
- И никаких разговоров, - Твёрдо говорю я ей. - Нас ждут. А обманывать хороших людей — не красиво!  Ты сама меня этому учила.
- Ну, хорошо, хорошо! Успокойся, пожалуйста. - Аня подходит к зеркалу. - В чём же мне идти?
Она думает, думает, а потом взмахнула рукой и сказала, что вариантов-то, практически, и нет. И если у всего одни туфли, то выбирать не из чего.
Мы поворачиваем из нашего переулка на Сретенку и подходим к, сидящему на новом ящике, дяде Ваграму.
- Вот, - Говорю я ему. - Привёл. Она совершено не хотела идти.
- Здравствуйте, - Кланяется Ваграму Аня. - Поверьте, мне очень неудобно вас отвлекать от дела.
- Сирюн ах чик! - Говорит торжественно Ваграм Ане. - Вы могли бы не пойти к Кочеряну. Это я бы понял. Даже  такому человеку как Саркисян вы вправе могли бы отказать. Но!
Он поднимает указательный палец вверх
- Но холодному сапожнику Ваграму-со-Сретен-ки вы отказать не можете.
И потом, как вы можете отвлекать меня от моего дела? Что вы такое говорите? Снимайте ваши туфли и садитесь на этот табурет, а ваши ножки поставьте на эту картоночку.
Пусть вы будете абсолютно спокойны. Табурет, на который я вас сажаю, специально сделал для моих уважаемых клиентов большой безногий мастер. 
Он прошёл всю войну и сумел сохранить своё ремесло, так, что вы можете, не беспокоится. Этот табурет очень крепкий.
Я сажусь на свое место у стены и радуюсь, наблюдая, как Аня следит за работой Ваграма.
- Ну, как?  - Интересуюсь я после того, как Аня топнула сначала одной, а потом другой ногой.
- Ты прав, - соглашается она со мной. - Они совсем как новые. - И поворачивается к Ваграму.
- Пожалуйста, скажите мне, уважаемый Ваграм, сколько я вам должна заплатить,  за вашу прекрасную работу?
- Вай-вай-вай! - Стонет Ваграм и начинает выписывать носом в воздухе замысловатые узоры - Вы можете обижать меня? Нет, вы не можете обижать меня! Скажите всем своим друзьям и знакомым, что эти туфли вам сделал холодный сапожник Ваграм-со-Сретенки и мы будем квиты!
- Это ещё не всё, - Предупреждаю я её. - У нас впереди ещё кое-какие сюрпризы.
Мы поднимаемся с Аней по кособокой лестнице с совершенно разбитыми ступенями. На лестнице сумрачно, потому, что окна закопченные, наверно всю войну не мытые, а под потолком висит  маленькая лампочка, которая совсем плохо светит.
- Куда ты меня ведёшь? - нервничает Аня. - Что ты ещё задумал? Тут разбиться можно! Ужас какой-то! Это же настоящие трущёбы!
Она ни на секунду не отрывает руку от перил и со страхом переступает с одной выщербленной ступеньки на другую.
Мы подходим к двери, на которой прикреплены, пять кнопок от звонков. У каждой кнопки — имя и фамилия владельца. Я нажимаю на вторую кнопку.
- Им тха! - Кричит громадная Аревик. - Ты привёл свою бабушку! - Она обнимает Аню. - Им тангагинес ко цавит танем! Меня зовут Аревик, а вас, я знаю — Анна.
 Джан Анна! Не стесняйтесь, пожалуйста! У вас прекрасный внук и он вас очень любит и очень о вас заботиться. Он мне столько говорил о вас, что я уже успела вас полюбить
Послушайте! Я вам сошью такое платье... Или костюм? Посмотрите сюда!
Аревик на минуту отпускает совершенно растерявшуюся Аню, усаживает её за стол и выкладывает перед нею кипу журналов.
Где-то в глубине квартиры слышится тихая мелодия. Кто-то играет на пианино. В такт мелодии раздается ритмичный стук по дереву. Пахнет кислыми щами и клеем.
- Знаешь что! - Говорю я Ане. - Вы пока тут всё решаете, а я пойду к безногому  Василию  и помогу  ему  мастерить табуретки.
Не дожидаясь ответа, выскальзываю из комнаты. Аревик, я уверен,  сможет уговорить Аню и у неё будет прекрасный костюм или платье. Тогда она не будет стоять перед зеркалом и говорить, что вариантов нет.
Мы с Василием вместе аккуратно склеиваем третью табуретку.
- Наверно тебе пора идти, - Василий перебирается со своего маленького стульчика на тележку. - Спасибо за помощь. Молотком ты действительно стучать мастак! Только надо стучать в такт музыке, чтобы не мешать Ханне, играть на её пианино.
- А, то! - С гордостью отвечаю я ему. – Знаешь, сколько я ящиков для боеприпасов сколотил?  А в такт я научусь! Будь здоров!
- Буду! - Обещает мне Василий. - И ты не болей!
Стучусь в дверь Аревик и застаю у неё, совершенно мною не приготовленную, картину.
За столом, рядом с Аревик и Анной, сидит соседка Ханна, и о чем-то они все очень серьезно разговаривают.
- Вот он, - Говорит Анна. - Прошу любить и жаловать!
- Я тебя поздравляю, - Говорит она мне. - С завтрашнего дня Анна Абрамовна — твоя персональная воспитательница.
- Как это? - Растерялся я. - Вы что! Я ничего такого сегодня не хотел!
- А про сегодня ни кто ничего и не говорит, - Хохочет Аня. - Все начнется завтра.
Завтра я буду спать спокойно, есть спокойно, работать спокойно и, наконец, жить спокойно! У меня начнётся почти нормальная жизнь! Это наверно такое счастье!
- Я тебе сильно надоел?
- Ну что ты, дорогой. Дело в том, что ты мальчик в критическом возрасте, а у меня, до сегодняшнего дня, совершенно не было опыта и я совершенно не в курсе дела, что от тебя можно ожидать в следующую минуту. Тем более, что  ты сам этого не знаешь. Так?  –  Чуть-чуть улыбаясь,  сказала Аня.
Длинный Шер говорил, что надо уметь всё продумывать до конца. Я пока это делать не умею.
- Ты меня можешь называть просто Аней, - Успокаивает меня Ханна Абрамовна.
- Да? Я тогда вас всех перепутаю! - Отчаиваюсь я. - Для меня две Ани — это слишком! Вы что, решили закабалить меня?
- Хорошо, хорошо! - Успокаивает меня Аня. Анна Абрамовна будет у нас Большая Аня. Согласен? И никто кабалить тебя не намерен.
Попробуй-ка я не согласиться! Прощай свобода!
Аня Большая приходит каждое утро тогда, когда мы с Моей Аней заканчиваем завтракать.
В первый день она топчется в коридоре до тех пор, пока Моя Аня, сердитым голосом не говорит ей, что кашу она сварила на всех нас  трёх и некоторым товарищам, давно надо бросить эти интеллигентские замашки.
Тогда Аня Большая, как-то боком, садится  на стул и говорит, что она совершенно сыта.
- Да? - Интересуется Моя Аня.
- Да! - Гордо отвечает ей Аня Большая.
Тут появляется наша соседка тётя Тося и говорит Большой Анне, что надо приходить на час раньше, самой готовить завтрак и обед и тогда, всё само собой, встанет на свои места.
- Когда собираются вместе две интеллигентные женщины - проку будет мало. Слушайте меня, и всё будет в порядке! - Так заканчивает свою речь тётя Тося и идет кормить свою араву.
          - Да? - Робко спрашивает Большая Аня
- Да! - Твёрдо подтверждает Моя Аня. - На сколько, я помню, мы так с вами и договаривались.
- А ты! - Моя Аня поворачивается ко мне. - Запомни! Выходить на улицу без разрешения не имеешь права! Домой возвращаться ты обязан точно к обеду! Спать ложится в...
- В одиннадцать, - Я тороплюсь отвоевать хоть чуточку свободы. Нам в детском доме разрешали ложится в одиннадцать!
- Ладно!  - Соглашается Моя Аня и уточняет: - Как стемнеет.
В первый же день выясняется, что темнеет на улице гораздо раньше одиннадцати.
Такого коварства я от неё не ожидал.
Моя Аня ушла на работу. Я немного походил по комнатам.
- Ты разве не пойдёшь гулять? - Спрашивает меня Большая Аня.
- Уже иду, - Радостно сообщаю я ей.
- Жду к двум часам. – Кричит мне во след Большая Анна.
Я выхожу в переулок и вижу, что на месте, где всегда сидел Тырик, Гальку-Хохму.
- Привет! - Я подхожу к ней. - Как твоя нога?
Галька осторожно шевелит сначала пальцами, потом пытается всей ступней и морщится от боли.
- Всю жизнь я себе испортила! - Жалуется она мне. - Всё из-за тебя. Сто раз лазила и ничего, а как ты появился — на тебе, пожалуйста! - Она смотрит на меня и вдруг заявляет:
- Ты мне за это отработаешь!
- Как это? - Пугаюсь я.
- Завтра поможешь мне добраться до одного места.
Я переминаюсь с ноги на ногу и пытаюсь сообразить, как бы мне лучше от этого отвертеться.
- Да ты не бойся! - Успокаивает меня Галька. - Это такое замечательное место! Только очень далеко.
Сначала надо ехать на одном троллейбусе, потом на другом. А там пробраться, втихаря на теплоход и плыть долго-долго. Вот когда приплывём, там и будет это место. Знаешь, как оно называется?
- Нет, - прошептал я, предвкушая большое приключение.
- Бухта пьяных капитанов! Вот как. Только я одна с такой ногой туда не доберусь.
- Сейчас! - Говорю я ей. - Жди, мня тут!
Так быстро на свой пятый этаж я ещё никогда не взлетал
- Не бойся, - Успокаивает Гальку Большая Анна. - Я всю войну проработала в Склифосовского. Знаешь что это такое?
Она держит Галькину ногу и осторожно щупает её, а та крутит головой, рассматривает нашу комнату и чуточку стонет.
- Это кто? - Галька показывает на портрет отца.
- Послушай, - Спрашивает её Большая Анна. - Ты живешь одна? Раз ты вывихнула ногу, то почему у тебя она не перевязана?
- Нет, я не одна. Мы живем с мамой. Это только летом когда сборы я одна. Всего один месяц. 
Понимаете! - Галька смотрит то на меня, то на большую Анну. - Вдруг папа вернётся с фронта, а дома никого нет!
- Он вам пишет? - Большая Аня аккуратно кладет Галькину ногу на диван. - Сейчас мы её тебе зафиксируем.
Галька морщится. - Пишет. Только давно. Я хочу завтра поехать к маме, а то нога так болит - мочи нет.
- А чем твоя мама занимается?
- Парусами, - Небрежно говорит Галька и подмигивает мне. - Она им варит кашу и кормит их.
- Варит кашу парусам? - Удивляется Большая Анна.
- Да нет же! - Хохочет Галька. - Яхтсменам! Они настоящие моряки только в свободное время. А так они всякие инженеры, учёные, токаря, слесари. Даже один профессор есть. Такие здоровские дядьки! 
Они ходят под парусами, а потом у них регата. И ещё они не терпят никаких женщин кроме меня и моей мамы.
Потом она пригорюнилась и сказала, что её бабушка недавно умерла,  так и не дождавшись своего сына, который её папа.
Я сбегал в аптеку за бинтом. Большая Анна перевязывает Гальке ногу. Потом  мы долго не ложимся спать, и дожидаемся, когда приёдет с работы Аня.
Галька ужасно нервничает и не хочет оставаться у нас потому, что неудобно и неизвестно что скажет та Аня.
Мы  с  Галькой  сидим  за столом  и  дружно клюём носами. 
- Какие могут быть разговоры? Ясно, что пока заживёт нога, девочка должна жить у нас, а там мы отвезём её к маме. - Решает Моя Аня — Сколько на это надо времени?
Большая Аня сказала, что завтра она с Аркадием отведёт Галю в  Склиф и тогда всё будет ясно.
Галька утром ковыляет в ванну и, возвращаясь оттуда, заявляет, что мы действительно буржуи.
- Здорово! - Восхищается Галька. Я бы полжизни отдала за такую ванну.
Моя Аня  с ней соглашается, а Большая Анна  даже прочла стихотворение поэта Маяковского про то, что белее лунного света.
- Здорово! Белее лунного света! Нам в школе таких стихотворений не задают. - Восхищается Галька, - Но через Колхозную площадь я не перейду.
- Да? - Аня о чем-то думает и, очевидно приняв какое-то решение, командует:
- Кашу кушать быстро! Аркадий! - Беги и договорись с охранником, что бы мою машину пропустили во двор, и покажи шоферу, куда надо подъехать.
- Здорово! - Восхищается Галька и залезает в Анину машину на переднее место рядом с шофером.  - А обратно как?               
- Да тебя наверно  там оставят? - Предполагает Моя Аня.
- Нет, - Успокаивает её Галька. - Я доковыляю. А можно мне к вам домой? Я вам не очень помешаю? Мне так у вас понравилось!
- Можно! - Моя Аня садится в машину и спрашивает у шофера Кости, успеют ли они  на работу вовремя.
- Вопросы у вас, Анна Андреевна! - Обижается шофер.
Взвизгнули колёса и мы помчались.
В Склифе Большую Анну встретили, как родную, и даже немного похлопали ей в ладоши.
Мужчины в белых халатах с коричневыми пятнами сказали, что, во-первых, без неё очень скучно, но держать тут такую музыкантшу, когда война кончается — грех!
А во-вторых, девица, которую она привела, отделалась лёгким испугом, но, чтобы до воскресения ходить - ни-ни и делать ванночки.
Мы возврвщаемся домой. Идем по Грахольскому переулку из Склифа, и я замечаю, что хромаю так же как Галька.
- Не дразнись! - Обижается она. – Когда человек еле идёт – его жалеть надо, а не передразнивать!
А я, честное слово, не дразнюсь. Сам не знаю, как это у меня так получается.
Мы подходим к Колхозной площади. Между потоками, мчащимися друг навстречу другу машин, важно выхаживает милиционер.
Я одной рукой машу ему, а второй указываю на перевязанную Галькину ногу.
Милиционер кивает нам головой и поднимает руку с полосатым жезлом.
Машины, недовольно скрипя тормозами, останавливаются и мы благополучно перехрамываем на другую сторону широкой улицы.
- А ты, правда, детдомовский? - Спрашивает Галька съев полную тарелку супа и отвалившись от стола.
- Ты знаешь, - Говорит мне Большая Анна собирая грязную посуду. - А тебе привет. Знаешь от кого?
- Знаю! - Уверенно заявляю я. - Можно я вас спрошу.
- Ну! - Настораживается Большая Анна
- Вот вы мне скажите, почему вы в Москве остались, а Рахиль Абрамовна в Ленинск-Кузнецкий уехала?
- Она крови очень боялась и не смогла работать в Склифе.
- А вы крови не боитесь?
- Боюсь, - признается Большая Анна. - Но ведь надо кому-то не боятся, когда такая война.
Она молчит и о чем-то думает.  А потом говорит, что в жизни  бывают  разные  обстоятельства  и  ещё  это дело случая.
- У нас вся жизнь — дело случая. - Добавляет она и уходит на кухню.
Чего это она? - Удивляется Галька. - А Рахили Абрамовна это кто?
- Её сестра. А у нас в детдоме — музыкальный работник.
Галька собирает посуду, идёт на кухню и очень быстро возвращается.
- Выгнали — Жалуется она. - Твоя Большая Анна плачет, а соседка её успокаивает.
Большая Анна возвращается, подходит к пианино и гладит рукой по его крышку. Потом осторожно открывает её.
- Вот  послушайте,  дети  и  скажите  о  чём  эта  мелодия.
Она играет одну вещь, потом другую. Приходит тётя Тося, а потом и вся её команда собирается и усаживается на диван.
- Чего ж вы с таким талантом и к нам пришли. - Тётя Тося осуждающе качает головой. - Могли бы в кино, в конце концов, между сеансами.
- Я между сеансами не могу. - Как будто извиняется Большая Анна. - Для меня это невозможно, когда люди кругом ходят и разговаривают, едят всякие буерброды. Я пробовала. Не получается.
- Значит с безногими, безрукими можете, а когда разговаривают — нет?
- Я им, когда время позволяло, играла, но сил смотреть на всё это больше нет. У меня кончились силы.
- А знаете! - Тося кладёт свою руку на плечо Большой Анны. - Вы даже не представляете, как вам повезло. Это как сто тысяч по трамвайному билету выиграть. Я вот сердцем чувствую. Анна Андреевна такой человек... 
Она замолкает, а Большая Анна поднимает голову от клавиш и с надеждой смотрит на неё. Потом снова звучит пианино.
- О чем это она, эта музыка? - Спрашиваю я  у Большой Анны.  -  Она очень грустная и хочется думать о том,  что было.
- Ты прав. О прошлом.
У меня такое чувство, что мы вновь в нашем детском доме, в зале на втором этаже и за инструментом сидит Рахиль и мы с Ириской медленно, медленно кружимся в вальсче.
 Почему, если о прошлом, то обязательно грустно?
Начинает смеркаться. Тётя Тося говорит, что пора ужинать.
Наступает вечер. Большая Анна даёт нам с Галькой всякие полезные наставления и прощается до завтра.
- Чур, я ложусь первая, - Командует Галька. - И пока я тебе не скажу, ты в комнату не входишь! Понял?
Да всё я понял. Все девчонки одинаковые! Обязательно какие-нибудь фокусы!
- Входи!  -  Кричит  Галька . –  Раздевайся.  Я  не  смотрю!
Мы лежим молча. Но она не выдерживает.
- В детдоме было плохо?
- Ты что! - Я даже возмутился. -  Там все были как братья и сестры. Мы там были все одной крови! Я и все!
- Про кровь это здорово!
Мы опять молчим,  и я думаю о том, как хорошо было молчать с Ириской на нашей лестнице.
- А у меня неприятности.  - Заскрипели пружины у Галкиной кровати. - Почему когда вырастаешь, то обязательно начинаются неприятности? Растёшь себе нормально и вдруг: Бац! Выросла! И тут начинается!
- Это  точно! - Соглашаюсь я с ней.
- Понимаешь, я отправила свои документы в Казанский речной техникум, а эти казанцы вернули их мне обратно из-за того, что я женщина. Это справедливо?
Я соглашаюсь с ней, что это просто безобразие и никуда не годится.
- Вот! - Продолжает возмущаться Галка. - Почему женщины могут летать на самолетах, ездить на танках, а водить корабли не могут? Я так ему и написала, что это безобразие.
- Кому же ты написала  и  что ответили? -  Интересуюсь я.
- Как кому? - Изумилась Галька. – Конечно товарищу Сталину! А ответа я ещё не получила. Ему же некогда.
Мы молчим, а потом Галька говорит, что устала ужасно, ногу дёргает, и она будет спать.
В воскресение, чуть свет, вся наша компания отправилась под руководством Гальки в далёкое путешествие.  Мы едем, плывём, идём в таинственную бухту пьяных капитанов.
Давным-давно, когда я ещё  жил вместе с папой, мамой, Аней и нянькой Таней на старой квартире, мы однажды плавали на корабле, но не так далеко, как в этот раз.
Мы потихонечку, потому, что Галька ещё хромает, поднимаемся на высокий берег. Потом идём через березовую рощу и спускаемся вниз вс высокого берега, хватаясь за ветки, чтобы не упасть, по узенькой тропинке к маленькому заливчику.
У меня замирает сердце от предчувствия чего-то прекрасного.
В заливчике стоят десяток больших и маленьких парусных яхт. На берегу с десяток зелёных палаток. 
Какая-то женщина, прикрыв глаза от солнца ладонью, стоит около самой большой  палатки, смотрит, как мы спускаемся по тропинке к берегу и, вдруг срывается с места, бежит к нам на встречу.
Она обнимает и целует Гальку и с беспокойством смотрит на нас.
- Всё нормально! Можете, не беспокоится! - Успокаивает её  Моя Аня. - Ваша девица вполне здорова.  Ногу мы ей поправили. Гостей-то вы примете?
Из палатки выходят бородатые полуголые дядьки. Обнимают Гальку и терпеливо выслушивают её обо всём, что с ней приключилось.
Потом они начинают пожимать нам руки и уверять, что они все очень нам рады. Что они, прямо чувствовали, что на них должно когда-нибудь что-нибудь свалиться. Но о таком счастье  они и мечтать боялись. И по этому поводу они просто в восторге!
Вечером они снаряжают самую лучшую яхту,  самую опытную команду и доставляют на ней Мою Аню к последнему теплоходу.
А мы с Большой Анной остаёмся, потому, что им тут всегда нужны лишние мужские руки для управления парусами и, в обязательном порядке, женские, что бы лечить их бесчисленные раны и другие страшные увечья, которые они получают в борьбе со штормами и шквалами.
Большая Анна говорит, что раз шторма и шквалы, то она, так и быть, на какое-то время тут задержится и согласна их лечить.
Бородатые мужики начинают дружно ликовать по этому поводу и исполнять какой-то танец, который Рахиль Абрамовна с нами не разучивала.
После того, как ликование заканчивается и все в изнеможении повалились на песок, Большая Анна осторожно начинает интересоваться, почему такое замечательное место называется так непотребно: «Бухта пьяных капитанов»  и не намёк ли это на то состояние, в котором постоянно пребывают аборигены?
Бородатые аборигены наперебой заверили её, что бухта получила своё   название давным-давно, в те далекие времена, когда в здешних морях ещё плавал знаменитый пират Флинт с деревянной ногой и попугаем.
- Кстати! - Шёпотом добавляют они. - Его дух до сих пор иногда появляется тут.
- Дух Флинта? - Пугается Большая Анна
- Нет! - Успокаивают её аборигены. - Попугая.
Поэтому, что бы переименовать это прекрасное место  и дать ему более благозвучное название — всё руки не доходят.
- Дела, понимаете, прекрасная дама! Всё дела! - Горюют хором они. - Поживёте тут с нами и всё поймете.
Мы поживаем тут. Спим в палатке, моемся в заливчике, кушаем кашу, которую приготовила Галькина мама в большом чёрном от копоти, казане. Капитаны и Галька учат меня всяким морским премудростям.
Теперь я знаю, что такое шверт и что такое транец. Я небрежно говорю, что колдунчик никогда не обманет, а перед тем, как перейти на другой галс надо в оба смотреть за гиком, чтобы не схлопотать себе по макушке.
Остаётся мечта, что придёт такой час и меня возьмут с собой на яхту, и мы уйдём в широченный простор водохранилища.
Вечерами, мы сидим около костра, едим печеную картошку и солидно ведём разговоры о ветрах и штилях, о том, что в воскресение Анна Андреевна обязательно примчится к нам и привезёт драгоценную тушёнку. 
По этому, за ней надо будет послать к теплоходу обязательно яхту «Т» Во-первых, потому, что там есть каюта и не так будет дуть, а во-вторых, вообще, для таких женщин должен быть комфорт и обожание.
Я сижу на песке, опустив ноги в воду, и смотрю, как маленькие рыбешки плавают около моих пальцев. 
Наверно такая счастливая жизнь у меня была давным-давно, ещё тогда, когда мы жили в старой квартире с папой, мамой, Аней и нянькой Таней.
Тут, в бухте пьяных капитанов,  тоже жизнь очень счастливая с такими бородатыми и очень добрыми людьми. Это такое счастье — поживать так!
Со мной соглашается даже Большая Аня, которая теперь медицинская сестра и ругает всех яхтсменов за  то, что они не моют руки перед едой и страдает, закрыв лицо ладоням точь-в-точь, как её сестра Рахиль, когда они облизывают свои миски вместо того, что бы их вымыть.
- Граждане, корабелы, - Выговаривает она им. - Вы же все люди с высшими образованиями! Как же можно так себя вести?
- И очень даже можно! - Хором ликуют корабелы. - Потому, что здесь у нас свобода! И облизывать миски – главное её проявление.
А на дворе уже август и лето, со всеми приключениями, радостями и счастьем пролетело совершенно незаметно.
Сворачиваются палатки, убирается территория от всякого накопившегося хлама.
Лихо развернувшись, врезается в песчаную отмель яхта «Т» с Моей Аней на борту. Самый главный адмирал подаёт ей руку и помогает спуститься на берег. 
Команда яхты торжественно выносит мешок, который привезла с собой Моя Аня. А что в нём? Это знают только Галкина мама, сама Галька и, конечно Моя Аня, но, до поры, до времени, это никого не касается.
Последнюю ночь никто не спит. Сидим у костра, и все дружно говорят, что такого барского стола они давно не видали.
В эту ночь разрешается намного выпить настоящий морской напиток — ром.
Пьют его за Мою Аню, которая проторила путь к мужским сердцам через их желудки. За Большую Анну, которая, наконец-то, навела в этой прекрасной бухте должный порядок. Поднимают кружки за Галкину маму и саму Гальку. Ибо только они могут так прекрасно организовать питание таких троглодитов.
И вообще, решают все, надо выпить за всех женщин, делающих этот мир таким прекрасным и в малых дозах вполне приемлемых.
Потом достаются гитары  и все хором поют разные песни о далеких морях и океанах, шхунах и корветах, про клёши новые, которые ласкает бриз...
На следующее утро все яхтсмены и Моя Аня уплывают в Москву на рейсовом теплоходе.
В бухте остается только буксировочная команда и, о счастье, Галька, Большая Аня и я. Приходит большой катер, чтобы все яхты кильватерной колонной, отбуксировать в Водники в клуб Баранова на зимнюю стоянку.
- А ты оказывается  мальчик ничего! - Галька ударяет меня кулачком в бок. - Я тебя сразу разглядела.
- Вот и конец, - Галкина мама обнимает дочь и обращается ко мне и Большой Анне. - Ждем вас на следующий год.
- Очень ждём! - Подтверждает самый главный адмирал и целует Моей Анне руку.
Мне кажется, что все на это надеются.


ШКОЛА. КОНФЛИКТЫ. МОРДЫ.


Мы с Большой Аней ходим по Сретенке туда-сюда, туда-сюда. Заходим во все магазины и покупаем мне тетради, ручки, перья, чернильницу непроливашку, пенал и, наконец, портфель.
- Слушай! - Неожиданно говорит мне Большая Анна. - Все забываю тебе сказать. Днями в нашем переулке я встретила Галю с её мамой. Они шли, обнявшись, и несли по очереди чемодан. Ты её  давно  не  встречал?  Это  её мама  куда-то  уехала  или Галя?
- Не-а! Это  сама она наверно уехала в свою Казань учиться на капитана.
А учебники нам выдадут в школе, где мне предстоит учиться.
- Ну как? - Спросила меня Моя Аня утром второго сентября.
- Ум-гу-гму, - Отвечаю я ей, запихивая последнюю ложку каши в рот, и поспешно кидаю тетради и учебники в свой портфель.
- Ну, как? - Спросила меня Моя Аня утром третьего сентября. Меня интересуют подробности.
- Мы прикладываем определенные усилия, что бы выполнять  домашние задания, - Большая Анна призывает себе на помощь все свои  дипломатические способности.
- Очень даже красноречиво, - Печально комментирует Моя Аня. - Оставим все разговоры до воскресения. И мы расходимся, каждый по своим очень важным делам.
Школа  от нашего дома довольно далеко. Надо идти через всю Сретенку, переходить трамвайные пути у Сретенских ворот и ещё идти минут пять по улице Мархлевского.
Первая проблема возникла после того, как Большая Аня собралась ежедневно провожать меня в школу.
После того, как эта атака благополучно была отбита мною, не без помощи Моей Ани, возникла вторая, ещё более серьезна, проблема. С ней я познакомился благодаря моему соседу по парте Мишки.
Вдоль Сретенского бульвара, идут трамваи трёх маршрутов: «1»,  «23» и «А».
Если, возьмём, к примеру, идём мы в школу, подходим к Сретенским воротам, что бы перейти трамвайные пути, а вам в это время, дорогу  пересекает трамвай №1. Проблемы тут никакой нет.  И дураку ясно, что в этот день ты получишь неуд.
А вот если № 23, то отличная отметка тебе обеспечена потому, что 2+3=5. Всем понятно, что 5 это отлично.
С этими двумя трамваями всё ясно. Сплошная тайна с трамваем «А». С одной стороны буква «А» - первая буква в алфавите и поэтому равна единице. Значит,  ничего хорошего от него ждать не приходится.
Конечно, лучше всего посоветоваться по этому вопросу надо было бы с Длинным Шером, но его нет и, очевидно, больше никогда не будет.
Но вот вчера, нам с моим соседом по парте Мишкой, пересекла дорогу «Аннушка». И что бы вы думали? Мишка по русскому языку получил «Хорошо», а меня не вызывали к доске.  Тоже не так уж плохо.
Рядом с нашим домом есть ещё школа, но туда поступить, почему-то, не удалось. Почему — Аня мне объяснять не стала. А я потом сам узнал. В Москве мальчики и девочки учатся отдельно. А эта школа, что на Сретенке – девчачья Может быть это хорошо учиться отдельно от девочек, а может быть и плохо, но, что непривычно — это  точно!
Мой сосед по парте Мишка живет в Даеве переулке в большом сером доме, который напротив дома Ваграма и каждое утро мы с ним встречаемся на углу Сретенки.
Так получилось, что в классе было только одно свободное место за партой рядом с Мишкой. Я сел и он чуть-чуть подвинулся, что бы мне было удобно.
Я кивнул ему головой, и мы друг другу улыбнулись. Вот так мы стали друзьями.
Конечно, Мишка это совсем не Длинный Шер, но тоже хорошо учится. Беда в том, что списывать у него мне почему-то не хочется.
Другие ребята в классе мало на меня обращают внимание. Каждый занят своим делом.
Через неделю учителя про меня сказали, что я совершенно запущенный экземпляр. И что, вообще, можно ожидать от детдомовского ребенка, который учился неизвестно в какой-то Тьму таракане, и имеет такие оценки в табеле?
- Самое правильное, его надо было отправлять опять в четвёртый класс, что бы его там подтянули.
Так сказали все учителя кроме Дикобраза, который преподает у нас математику.
Он очень маленького роста, толстенький с кипой жестких седых волос, которые торчат у него во все стороны и нос у него картошкой. Потому и  именовался он между учениками Дикобразом.
Все учителя мне регулярно ставили «Посредственно». Все, кроме Дикобраза.
Первая отметка за  решение задачи у доски которую он мне поставил, была «оч.плох.».
Поставил-то он её, поставил, а в журнал, как я успел заметить, не записал.
Он вызывает меня к доске каждый день. Через неделю я стал получать у него «Посредственно», но дальше этого у нас с ним дело не пошло.
Я упёрся!
Я упёрся потому, что географичка, наша классная руководительница, после того как я рассказал ей, что такое равнины, горы и моря и каким цветом они бывают нарисованы на карте.  А когда ещё я показал ей на карте, где находятся Уральские горы и что такое координаты, - поставила мене посредственно. Несмотря на то, что в этот день  утром, когда мы шли в школу, у Сретенских ворот нам с Мишкой пересёк  дорогу трамвай № 23.
Ко всем прочим бедам заболела Большая Анна и подталкивать меня делать домашние задания было совершенно некому.
Моя Аня сказала мне, что надо проявить заботу, и я после школы пошёл проведать Большую Анну.
Она лежала на кровати с перевязанным горлом и сипло сказала мне, что завтра она обязательно ко мне придёт, и мы во всём разберемся. Я прощаюсь с ней и иду помогать безногому Василию, склеивать табуретки.
Сначала надо аккуратно постукивать деревянным молоточком по ножке, вставляя её в паз, а в это время Василий варит на плитке что-то, что он называет «клей». Судя по запаху, он сильно заблуждается.
Варить клей можно только тогда, когда в квартире никого из соседей нет потому, что запах клея очень заборист, как поясняет Василий, и не каждый гражданский его вытерпеть может.
Я постукиваю молоточком, Василий перемешивает в банке клей, и мы оба насвистываем песню про то, как вьётся в тесной печурке огонь.
Всё было тихо и мирно, но тут дверь комнаты Василия распахнулась, и к её косяку прислонился Большой Ахмет.
Так он простоял некоторое время, чуть покачиваясь, а потом вежливо попросил Василия посмотреть на него и сказать ему кто он такой,  а  Василий  посоветовал  ему  пойти отдохнуть.
- Нет! - Потребовал Ахмет у Василия. - Ты посмотри на меня и скажи мне прямо в глаза, кто я такой!  Может быть, ты не знаешь? И начал потихонечку сползать по косяку на пол.
Сев на пол, он упрекнул своего друга Василия, что он не знает кто такой Ахмет.
- А этот, который тот, он знает!
После этой фразы Ахмет вдруг заплакал и стал вытирать лицо рукавом гимнастерки.
Я никогда не видел, как мужчины плачут. Тем более такие большие и бывшие фронтовики, у которых много орденов, медалей и всяких ранений. Ахмет сидел на полу, прислонившись к косяку двери, и плакал.
В это время заскрипела входная дверь и в квартиру ввалились, очень весёлые, доктор Сергей и холодный сапожник Ваграм.
- Что за шум, а драки нет! - Закричал Ваграм.
- Какие могут быть тут у вас неприятности, когда меня с вами нет? - Удивился доктор Сергей и захохотал, довольный своей шуткой.
- Посмотри на меня, Ваграм! Кто я такой? - Закричал Ахмет и стал бить кулаком по полу. – Посмотри, как следует!
- Ахмет!  Ты славный пекарь. Ты печёшь самый лучший хлеб в мире. Твой отец был лучшим пекарем у самого Сытина!
А ещё ты храбро воевал на фронте, брал Кенигсберг и победил  фашистов!   За  это  на  твоей  груди  ордена  и  медали.
- Нет! - Сказал Ахмет и начал с трудом подниматься с пола. - Я татарская морда. Вот кто я! А ты, Ваграм — ты армянская морда. Вот кто ты! А они, - он показал на безногого  Василия и доктора Сергея. - русские морды. Вот кто они!
- Ты забыл про Ханну, - Напомнил Ахмету Сергей.
- Да! - Закричал Ахмет. - А она еврейская морда! Мы все морды! Все! Одни только морды и больше ничего!
Он стал колотить кулаком по двери и продолжал кричать, а
потом Ахмет полез в карман галифе и вынул оттуда чекушку водки.
- Он выгнал меня, потому, что к нему приехал свояк, и нужно было освободить для него место. Он мне так и сказал, что я татарская морда, и что бы я пошёл вон! Он меня выгнал как шелудивого пса!
- А он кто такой? - Василий стукнул молотком по полу. - Он что, хозяин? Он что воевал?
Молоток еще раз грохнул об пол.
- Он всю войну просидел в Москве на ворованном хлебе! Мы это знаем!
- А как же, - Поддержал его доктор Сергей. - Он кровь мешками проливал! Вся грудь изъедена клопами!
- Я сейчас выпью стакан и мы с тобой, Ахмет, пойдём туда, куда надо.  - Василий стал поспешно натягивать на себя свой бушлат. - Мы ему сейчас покажем, кто из нас морды и кто Родину защищал!
- Нет, - Ваграм растопырил руки и стал поперёк коридора. - Вы не будете пить стакан и не пойдете никуда. Это говорю вам я, Ваграм! Вы будете тихо сидеть, а мы будем думать, куда устроить Ахмета. Так будет лучше всем!
- Да, мы будем думать - Подтвердил доктор Сергей и ушёл к себе в комнату.
- Нет! - Закричал Ахмет и поднял Василия вместе с его тележкой на руки.
- Открывай дверь, Ваграм! – Приказал Ахмет. - Мы победители! Так сказал Верховный Главнокомандующий Маршал Советского  Союза  сам товарищ  Иосиф  Виссарионович  Сталин!
- Открывай! - Поддержал Ваграма Василий. - Мы не морды! Мы пойдём и добьёмся!
- Всевышний знает что делает, - сказал Ваграм и отошел в сторону. - Но я вам говорю и ещё раз повторяю, что бы вы меня послушали.
- Прочь с дороги! - Взревел Ахмет из всех сил, стукнул ногой по двери, замок отскочил, створки двери распахнулись. 
Они начали спускаться вниз, по кособокой лестнице с обгрызенными ступенями и путь им освещала тусклая лампочка загаженная мухами.
- Вернитесь! - Закричал им в след Ваграм. - Послушайте мня! Я знаю, будет плохо!
А они уже шли по центру мостовой Даева переулка, и снежная жижа летела из-под ног Ахмета, нёсшего  на руках Безногого Василия вместе с его тележкой. Безногий Василий обнимал Ахмета за шею, и они во все горло поли:

          Смело, товарищи, в ногу!
  Духом окрепнем в борьбе,
   В царство Свободы дорогу
                Грудью проложим себе...

 Ваграм сел на ступеньку лестницы и заплакал.
- Они как дети! - Хлюпая носом, шептал Ваграм. - Совсем как дети. Я сердцем чувствую, моим больным сердцем — они ушли совсем!
 Я побежал вслед за ними и очень боялся, что пьяный Ахмет уронит Василия.
Они дошли до Сретенки, и тут небо осветилось от взлетевших вверх, тысячи разноцветных огней, раздались громовые раскаты артиллерийского залпа.
Москва салютовала нашим войскам, освободившим очередной город от врага.
На следующее утро, ко мне пришла, выздоровевшая, Большая Анна и после школы  пришлось сесть за домашние задания.
Ты знаешь, - Сказала уже вечером когда  прощалась со мной. - К нам  сегодня рано утром приходили милиционер и дворник. Они сначала открыли комнаты Василия и Ахмета, а потом снова закрыли и наклеили на двери их комнат такие белые бумажки с печатями.
Я сначала хотел спросить её, зачем это они сделали и что это значит, но не стал.
Из первой четверти я перебрался во вторую со сплошными «Посредственно» по всем предметам и был предупреждён классной руководительницей — географичкой, что мною займётся педагогический совет школы.


     ВИЗИТЕРЫ, ВИЗИТЕРЫ. ДУРАК ЛИ Я?


  В воскресение Аня подняла меня рано. Мы очень быстро позавтракали традиционной кашей, чаем с хлебом и принялись за генеральную уборку в комнатах.
  Я бегал выносить мусор во двор. Потом в булочной, что в зелёном доме, отоварил хлебные карточки. Самым большим моим достижением было то, что на бакалейные талоны я сумел  отоварить кофе.
Аня  сказала, что я просто молодец, не смотря  на то, что кофе ячменное, но всё-таки на коробке написано «Кофе» и не каждый способен на такой подвиг.
Из всей этой поднявшейся суматохи я понял, что мы ждём каких-то очень важных гостей, но на все мои вопросы Аня только улыбалась.
Она  ушла на кухню готовить «специальный гостевой обед», а я, на всякий случай, положил на письменный стол те свои тетради, в которых отметок ещё не было.
После всех трудов я сел за свой письменный стол и стал грызть конец ручки. Я  всегда так делаю, когда думать не хочется.
Зазвенел звонок на входной двери.
Аня охнула, сказала, что это кошмар потому, что  ничего не успела сделать, и пошла, открывать дверь. Она с кем-то поздоровалась и спросила, что, очевидно, гостю нужны Пископпели? 
- Сейчас я позову  Антонину Захаровну. Вы проходите, пожалуйста.
- Тося, - Крикнула Аня, - к вам тут визитёр! - И собралась было бежать обратно на кухню.
- Нет, нет, - Услышал я знакомый голос. - Мне с вами, Анна Андреевна, поговорить необходимо. Вы уж простите, что без предварительной договорённости, но вы работаете в таком режиме. Мне соседка ваша сказала, что вас застать дома можно только в воскресение утром.  Вот поэтому я и осмелился явиться в такое время в связи с крайней необходимостью.
Я приоткрыл дверь и выглянул осторожно в коридор. В коридоре стоял Дикобраз.
Первое, что мне очень захотелось сделать, это убежать в свою комнату и спрятаться под кроватью.
- Слушаю вас, - Аня мельком оглянулась и вопросительно посмотрела не меня. - Только мне сначала хотелось бы узнать...
- Да-да! - Забеспокоился Дикобраз. – Конечно, с этого мне надо было начинать. Разрешите представиться. Левин Иосиф Петрович. Я преподаватель математики в школе, где учится ваш сын Аркадий Иванов.
- Очень приятно! - Аня сделал вид, что страшно рада. - Раздевайтесь, пожалуйста, Иосиф Петрович. Простите меня за такой вид. Сами понимаете — хозяйство. Подождите секунду, я хоть газ прикрою, а то ведь у меня всё сгорит.
Она на минуту зашла на кухню и снова вышла в коридор.
Тут уж она посмотрела на меня так, что мне ещё больше захотелось  быстро убраться в свою комнату, но ноги словно прилипли к полу.
Дикобраз снял пальто, огляделся, подошёл к вешалке и попытался повесить  его  на  крючок  вешалки,  но  пальто  упало.
- Прошу прощения, - Дикобраз поднял с пола пальто, осмотрел его и сказал,  что это очевидно не выдержала вешалка.
Аня с ним согласилась.
- Давайте мне его сюда! - Приказала она и отобрала пальто у Дикобраза.
- Ну, что вы! Помилуйте. Зачем? - Мямлил Дикобраз.
- Давайте, давайте сюда ваше пальто и  проходите в комнату.  Что ж мы тут с вами в коридоре. Я ведь понимаю, что вы пришли по важному делу.
Аня, хмуро посмотрев на меня, отодвинула рукой в сторону, словно я какой-то стул или табурет и сказала, что лучшего сюрприза я ей в такой день устроить не мог.
Дикобраз снял шапку, с минуту подумал о том, куда её девать и, смяв её в руке, пошел вслед за Аней, кивнув мне головой в качестве приветствия.
Я последовал за ними.
Войдя в комнату, он огляделся. Дольше всего его глаз задержался на портрете отца.
- Так! - Сказал Дикобраз, как будто поставил точку под какими-то своими мыслями.
- Садитесь, - Аня отодвинула стул от стола. Положила пальто Дикобраза на диван, достала из буфета коробочку с иголками и нитками, и, откусив нитку зубами, стала вставлять её в иголку.
- Аркадий что-нибудь натворил? - Она села на диван, положив пальто Дикобраза на колени, и стала пришивать оборвавшуюся вешалку.
- Нет! – Сказал Дикобраз.
Аня подняла голову и удивлённо посмотрела на Дикобраза.
Я видел, что он опять посмотрел на портрет отца.
- Он ничего не натворил. Очень тихий и  спокойный мальчик. Просто совсем не хочет учиться. Со-вер-шен-но! Вот я и пришел к вам, что бы понять, почему и от чего это происходит.
- Аркадий! — Повернулась ко мне Аня. - Почему ты не хочешь учиться? Я это слышу, к сожалению, не в первый раз. Мне  Анастасия Константиновна говорила, что у тебя большие проблемы с учёбой.
- А кто такая Анастасия Константиновна? - Поинтересовался Дикобраз
- Это директор детского дома.
- Значит, он у вас был в детском доме? Долго?
- Семь лет. - Аня поднялась с дивана. - Вы простите меня. Я должна посмотреть, что у меня делается на кухне.
Она подошла к двери, чтобы выйти из комнаты но,  вдруг остановилась.  Аня махнула рукой. 
- Чёрт ним со всем! И пусть всё горит синем пламенем! – Так сказала Аня и села за стол напротив Дикобраза.
- Анна Андреевна, - Крикнула из кухни тётя Тося. - Я смотрю за всем и всё у вас в порядке! Не волнуйтесь!
Дикобраз посмотрел на меня, потом на портрет отца и, наконец, уставился на Аню.
- Мне очень досадно, что я явился к вам так не вовремя, но, насколько я понимаю, - Он почесал кончик носа пальцем. - Случай ваш не ординарный и очень тяжёлый.
- Да! - казала Аня. - Не из легких. Но  мы с ним занимаемся. Мальчик не один и постоянно под контролем.
- Под контролем — это хорошо!
Дикобраз тяжело вздохнул, сказал, что контроль это конечно... –  И, не закончив свою мысль, подперев голову рукой, стал о чём-то думать
Аня закончила ремонт его пальто и, откусив нитку, молча, смотрела не него.
- Знаешь, - Повернулся Дикобраз ко мне. - Я теперь всё отлично понимаю и пришёл к убеждению, что мне с тобой необходимо заключить соглашение.
До сих пор учителя со мной соглашения не заключали. Что ни говори, а это было необычно и интересно.
Ни один учитель никогда  не говорил так со мной, словно я совсем взрослый человек. Хотя нет!
Завуч моей старой школы Серафим Ильич. Он со всеми ребятами говорил, как с взрослыми. Даже со своей внучкой Машуней.
- Сейчас заканчивается полугодие. - Продолжал Дикобраз, положив ладонь на стол, и  тихонько стал хлопать ею по столу в такт своим словам.
- В табеле у тебя будут по всем предметам одни «посредственно». Во всяком случае, я  надеюсь, что до «Плохо» ты учёбу не доведешь. Так?
Я пожал плечами. Такого разговора я совсем не ожидал.
Аня охнула.
Тут Дикобраз очень пристально стал смотреть мне в глаза. А я, как завороженный, стал следить за его, похлопывающей по столу, ладонью.
- С завтрашнего дня я опять тебя буду каждый день вызывать к доске. Ты ведь не дурак, насколько я понимаю?
Он сделал паузу, но ответа не дождался.
- И арифметика тебе нравится? Правильно?
Я тяжело вздохнул.
- Ты просто упёрся! Так, да?
Он повернулся к Ане, - Я, например, воспринимаю его поведение как протест. Не думаю, что этот протест осознанный.
Тут я хотел сказать ему про географичку, про то, что она поставила мне «посредственно» за то, что я всё ей ответил и даже больше, но он поднял руку.
- Подожди. В такой ситуации объяснения никогда не помогают.
Давай вернёмся к нашему соглашению. Сделай, пожалуйста, так, что бы теперь меньше чем «Хорошо» ты по математике не получал. Каждый день! Для нас с тобой это очень важно!
Я, твой преподаватель Левин, подчёркиваю тебе, мой дорогой ученик Иванов, что это важно нам с тобой обоим. Это совсем не значит, что я буду завышать тебе оценки.
Просто ты включишь свои мозги на полную мощность и будешь получать то, что  заслужишь.
Он опустил свою руку на стол, перестал смотреть на меня, и  лицо  его вдруг стало таким усталым, что ли, серым каким-то.
- У меня не создалось, к сожалению, такого впечатления, что ты всё понял, - Тихим голосом продолжил он. - Но есть у меня надежда на голос, который перед тем как ты будешь вечерами засыпать, нашепчет в твою голову мудрые мысли.
Всё! - Он так резко встал из-за стола, что я даже вздрогнул. Он словно стряхнул с себя что-то.
- Я рад был с вами познакомиться,  уважаемая Анна Андреевна. - И позвольте вам дать совет:
- Вы его не ругайте. Проку от этого не будет, а вред может нанести большой. Этот случай, насколько я всё понял,  особенный. Хочу я вам сказать, что если у него появится кураж, то к концу года он будет у нас первым учеником в классе. Но это если появится кураж, в чём я сильно сомневаюсь. Если же не появится, то  вы должны быть готовы к тому, что …
Он развел беспомощно руками.
Аня передала ему пальто.
- Вот ещё что, Анна Андреевна! В нашей школе есть люди, которые очень удивлены тем, что у Аркадия Иванова метрика оформлена в каком-то Ленинске- Кузнецком, когда он, согласно этому же документу, родился в Москве.
- Я в курсе дела. - Анна протянула Дикобразу руку. - Очень рада с вами познакомиться, товарищ.
- Спасибо! - Дикобраз ещё раз посмотрел на меня, на портрет отца и вышел из комнаты.
- Ещё раз спасибо вам, - Аня открыла перед ним входную дверь. - Может быть, когда-нибудь мы с вами поговорим более откровенно?
- Вы в это время верите? - Усмехнулся Дикобраз.
И тут на площадке раздались такие родные голоса, от которых у меня даже защекотало  в носу.
- Анна Андреевна! Что же вы такого мужчину выпроваживаете, когда мы к вам идём? Ну-ка, задержите его!
- Здравствуйте и прощайте, милые дамы! -  Раскланялся Дикобраз с  Анастасией Константиновной, Зинаидой Константиновной и Юличкой. - Чувствую, что на вашем девичнике я буду лишним.
- Тащи всё на стол! - Приказала мне Аня. - Раздевайтесь, девочки! Вы даже не можете себе представить, как я рада вас видеть. Но у меня, такой ужас, такой ужас! Ещё не всё готово. Вот тут такие обстоятельства непредвиденные у нас получились. Утренний гость не всегда к счастью!
Когда обед закончился, Аня спросила меня, не хочу ли я погулять.
- Нет! - Сказал я. - Если вам так необходимо секретничать, то я возьму сейчас какую-нибудь книгу и уйду в свою комнату, и вы можете не беспокоиться.
- Возьми арифметику, - Посоветовала мне Аня.
- Ты, Аркаша, всегда был очень хорошим мальчиком. - Юличка притянула меня к себе и поцеловала в щёку. - Только очень упрямым и молчаливым.
Как только я ушёл к себе, они сразу стали разговаривать тихими голосами о том, что они даже не ожидали так быстро найти, практически, всех родственников детей и сейчас в детском доме  больше не осталось ни одного ребёнка школьного возраста.  И с документами всё обошлось самым лучшим образом.
- С таким консультантом, как прокурор! - Ехидно добавила Зинаида Константиновна
- Причём тут прокурор! - Обиделась Анастасия Константиновна. - Всё по тому, что начали этим заниматься ещё там, в Ленинске-Кузнецком и вы, Анна Андреевна нам очень помогали.
- Как же я всего этого боялась, - Вздохнув, сказала Анастасия Константиновна - Знаете, я вам врать не буду — и сейчас боюсь до ужаса!
Я вот думаю: предложи мне кто-нибудь сейчас ещё раз такое, наверно  не согласилась бы.
- А вам этого никто и не предлагал, - Усмехнулась Аня. - Вы, Анастасия Константиновна, вспомните, как мы с вами друг от друга долгое время прятались. Всё ощупывали друг друга, примеривались.
- Да! - Зашептала Анастасия Константиновна. - Вы не знаете как к нам, ещё до вас, в детский дом привозили ночами детей на машинах, по одному, по два. И как эти дети  ревели. Выли просто! Помните Иру Проколенко? Что с ней творилось! Ужас! Вообще судьба этой девочки меня очень беспокоит. Ей мама прислала письмо оттуда, что у неё теперь появился братик.
Ира, девочка развитая,  пошла к доктору Любе и стала у неё интересоваться, как рождаются дети и сколько времени мать вынашивает ребенка. Потом она вместе с Любой, пришли ко мне и девочка устроила такую истерику. Мы её еле-еле успокоили. Она точно посчитала, что зачатие произошло в лагере. Как нам было отвечать на её вопросы?
- Знаю. Давайте сменим тему, - Резко предложила Аня. - Проинформируйте, какие у вас новости ожидаются?
- А теперь руководство Наркомата хочет нас преобразовать в обыкновенный ведомственный детский сад, только с недельным  пребыванием детей. Вот так! - Похвасталась Юличка.
Потом они опять говорили о какой-то миссии, которую они выполнили и, что  там ни говори, а спать теперь им будет гораздо  спокойнее без кошмарных снов, и мурашки иногда по спине бегать не будут.
Но, в конце концов, они сошлись на том, что такой, интереснейшей работы, какая была в интернате в эти годы, больше никогда не будет.
А вы, Анна Андреевна, и не знаете, как Анастасия Константиновна однажды ездила на паровозе за хлебом. - Юличка в восторге смеется. - Нам тогда детей просто не чем было кормить! Всё кончилось! А хлеба на этой станции не было. Надо было ехать в какой-то шахтерский посёлок. А на чём? Вот Анастасия Константиновна и заставила машиниста. А тот ей кричал, что его под трибунал отдадут! Возить хлеб на паровозе — такое только в войну могло быть.
- Нет, - Тихо сказала Анастасия Константиновна. - У нас было одно волшебное слово: «Дети».
Они стали вспоминать всех знакомых, кто остался в Ленинске Кузнецком. Погоревали, что, вскоре после нашего отъезда, умер кочегар дядя Вася, а жена его Матрёна уехала к каким-то родственникам неизвестно куда и никому не пишет. И что с ней и как с ней - никто не знает.  Её Рахиль пытается найти. Всё не может забыть про те туфли, что принесла ей Матрёна на Новый год.
Анастасия Константиновна рассказала, что пишет ей Рахиль из Ленинграда часто. О том, что работает она теперь в театре  концертмейстером, а до этого играла в кинотеатрах пред сеансами. А Серафима Ильича назначили директором школы и с  Машуней, слава богу, она, наконец, подружилась и теперь девочка целыми днями  пропадает у неё в театре.
Потом Анастасия Константиновна стала жаловаться, что никак не получается  заменить Рахиль Абрамовну.
Ну, нет, не приходят к нам такие человеки, хоть плачь! Всё какие-то скучные дамы с двумя притопами и тремя прихлопами.  Убожество какое-то!
А без такого человека как Рахиль настоящее детское учреждение существовать не может. Вы вспомните, какие она праздники закатывала.
Самая же большая тайна — как ей удавалось раздобыть материалы на костюмы.  Какая-то фантастика! Это надо было додуматься пойти в типографию и выцыганить там рулон коленкора на сапоги для танцоров. Это в военное то время!
- Это уникум! - Вздохнула Юличка.
Аня  полностью с ней согласилась и, неожиданно, предложила познакомить их с еще одной Абрамовной.
- Может она вас устроит? - Небрежно предположила Аня. – Консерваторское образование и всё прочее.
- Неужели сестра? - Охнула Юличка.
- Да, девочки! Я, поверьте мне, ни в какие такие чудеса не верю, но это действительно оказалась её сестра.                Каким-то образом её нашел Аркадий через каких-то армян. В общем, совершенно сумасшедшая, невероятная история!
Всю войну эта женщина проработала медицинской сестрой в институте Склифосовского, а теперь я уговорила её пожить у нас, что бы глаз был за Аркашкой.
- А как же вы без неё будете? - Заволновалась Юличка. - Его же одного оставлять нельзя. Он таких бед наделать может!
- Помогайте мне, - Вздохнула Аня. – Может, кого порекомендуете? Только держать такую женщину в боннах — не честно! А нам с Анной Абрамовной хоть полгода дайте перебиться. До конца учебного года найдёте ведь кого-нибудь.
Они замолчали. Очевидно,  стали думать о том, что хорошего работника найти очень трудно.
- Знаете, Анна Андреевна - Анастасия Константиновна вдруг всхлипнула. 
Я даже вздрогнул потому, что директор детского дома никак не может всхлипывать. Так не бывает!
- Я в Бога не верую, - Сквозь слезы,  сказала Анастасия Константиновна. -  Но то, что мы с вами сделали — это дело Божье.
 -  И да воздаться нам, - Добавила Юличка.
 - Ну,  пусть будет Божье. - Согласилась Аня. - Сделали и забыли! Всё!
- С Анной Абрамовной нам, конечно, повидаться надо бы, - Робко напомнила Анастасия Константиновна.
- Ага! - Подумал я. - Свобода у меня всё-таки будет.
Потом я стал думать о том, что говорил Дикобраз про соглашение, про какой-то кураж, про вечерний голос, который мне что-то будет нашёптывать, и почему он сказал, что он Левин.
Нет, фамилия у него вполне может быть и Левин, но почему он так, как-то по-особенному, это сказал! Как будто очень хотел ещё что-то сказать, но раздумал. Почему он без конца смотрел то на меня, то на портрет отца? А ведь  даже не спросил, чей это портрет.  Может он знает отца? А если знает, то почему не сказал?
Что там Ириска говорила про тайны, которыми мы все облеплены? Ириска...
А что, собственно, Ириска? Пошла на вокзале со своей бабушкой и даже не оглянулась. Вон и Галька-хохма тоже не простилась. Умотала  в  свою  Казань  учиться на капитана и всё.
Девчонки, они  все одинаковые. С ними, по настоящему, дружить нельзя. Они не умеют. Вот если бы Длинный Шер жил бы где-нибудь рядом. Или Шурик, или Марик. Без друзей тяжело.
Здесь, в Москве, у меня что-то с друзьями совсем плохо получается. Соседские дети  Пископпели ещё совсем маленькие. Не в машинки же мне с ними играть! Мне уже это  не интересно.
В классе только с Мишкой можно поговорить, но не обо всём. Так, ничего особенного. Об учителях, о погоде, о футболе.
А это же не дружба. Так, знакомство. 
Такое у меня время настало, что нет такого человека, которому можно сказать: «Мы одной крови! Ты и я!»  Некому.
Потом я стал думать об Ириске, о том, что такое зачатие и почему, когда  она что-то просчитала  и от этого стала плакать,  говорить, что это  трагедия.
Опять я подумал, что очень не хватает мне Длинного Шера.
Мне очень хочется задать один вопрос Ане, но думаю, что он из тех, что Длинный Шер называл «Табу» и наверно я его не задам. А очень хочется. Может быть, задам, но потом? И ещё меня очень волнует вопрос, который задал мне Дикобраз: Дурак ли я?
Как-то робко звякнул звонок на входной двери.
- Анна Андреевна, - В комнату заглянула тётя Тося. – К вам. Сегодня гость идёт просто косяком!
В коридоре раздались какие-то возгласы. Аня то охала, то ахала, а, какой-то, мужчина красивым голосом говорил, что вот, слава Богу, он смог приехать.Потом Юличка закричала ура и что девичник, наконец, кончился.
Я выглянул из своей комнаты. Около двери стоял черноволосый командир в очках.
- Познакомьтесь, девочки, - Сказала Аня. – Это Иосиф.
- Я вас помню, - Захлопала в ладоши Юличка. – Вы дядя Аркадия и чуть не подрались с дворничихой Махфузой.
Я выскочил из комнаты.
- Привет! – Сказал мне Иосиф и протянул мне левую руку.

ВЕСНА 45 ГОДА. ДИКОБРАЗ. Я  ЛЕВИН.

Ты слышишь? - Спрашивает меня Аня из своей комнаты?
Сегодня воскресение и мы позволяем себе подольше понежиться в постелях.
Форточки у нас открыты и с улицы доносится дробный стук ломами. Это дворники скалывают лёд с тротуаров.
- Весна! - В один голос кричим мы с Аней.
Окна наших комнат выходят на восток. Это я знаю точно, так как в школе нам задавали такое задание на дом по географии, и мы с Аней Большой купили настоящий компас.
Поэтому солнце начинает светить каждое утро, начиная с наших  окон, ведь всходит оно на востоке.
Я всё больше и больше убеждаюсь, что география — самый интересный предмет и никакой учитель его испортить не может, как бы, не старался.
За все мои труды и достижения географичка, скрипя зубами, в четвёртой четверти поставила мне «Хорошо».
Но за год, всё равно будет, наверно или «Посредственно с плюсом» или «Хорошо с минусом». Это что, справедливо?
Во всяком случае, она больше не грозит мне педсоветом, но отношения между нами лучше от этого не стали.
Из-за чего  она  меня  так  невзлюбила?  Что я  ей  сделал?
Теперь я знаю что такое «Кураж» о котором говорил Дикобраз;
Я получаю удовольствие от решения задач и примеров;
Дикобраз перестал вызывать меня каждый день к доске. Но в неделю два-три раза — обязательно;
Моя Аня с удовольствием расписывается в моём дневнике каждую неделю;
Большая Аня говорит, что во мне проснулось чувство собственного достоинства.
-  Вставай, дружок! У нас с тобой сегодня бар-ский завтрак.
Действительно барский. Сначала мы едим макароны и запеваем их почти настоящим кофе с молоком.
Ах, как здорово наворачивать эти змейки на вилку!
- Готовься, дружок! Сегодня у нас с тобой большой рабочий день. - Аня повязывает себе на голову косынку и надевает синий халат. - Сначала я вымою окна и мы, наконец, избавимся от этих крестов.
После этого, мы пойдём с тобой в одно место, и там нам вернут наш радиоприемник, который пришлось сдать с началом войны, и мы сможем слушать, совершенно божественную музыку.
Но для этого нам обязательно надо найти какую-нибудь тележку. - Беспокоится Аня. - Приёмник наш, отечественный и, наверно самый первый — два больших ящика и не лёгенькие. Как мы его с тобой потащим?
Я не стал особенно возражать против такого плана, но твердо решил Аню к открытым окнам не допускать. Пятый этаж — это не шутка. Кинотеатр Форум гораздо ниже.
Выяснилось, что мытьё окон не такое простое дело, как мне сначала казалось.
Это целая наука! Прежде всего, нужно  отмочить кресты, которые приклеились за четыре года войны к стёклам на смерть. А ножом нельзя — можно поцарапать стекло.После этого  вымыть рамы и стёкла мыльной тёплой водой, потом протереть их чистой тряпкой. Затем нужно зубным порошком, немножко смоченным водой в мисочке,  протереть   стекла. А уж после всего этого  протереть стёкла, до блеска, газетами.
Мне все эти операции было необычайно трудно проделывать. Представьте себе, что всё это должен делать человек совершенно  стесненный в движениях. Попробуйте подвигаться если вас за штаны крепко-на-крепко, мёртвой хваткой, двумя руками держала любимая Аня и не даёт вам сделать лишний шаг по подоконнику, а, тем более, как следует, высунуться из окна. Не работа, а кошмар какой-то!
Все мои протесты были напрасны.
Но, не смотря на все трудности, неудовольствия и протесты с обеих сторон, окна мы всё-таки  вымыли, марлевые кресты содрали и, вот честное слово, в комнате стало как-то светло и празднично.
Я сидел на белом чистом подоконнике лицом в комнату, что мне было разрешено, так как первые рамы окна были закрыты, и покачивал ногами.
- Ань! - Я показал ей на чистые окна. - Это что, война кончается?
- Кончается.
- И наши победили?
- Победили.
- А когда?
- Скоро, - Улыбнулась Аня. - Очень скоро.
- Ты что-то знаешь, а сказать не можешь?
- Ну, почему, - Пожала плечами Аня. - Мы это ждём каждый день. Сегодня у нас шестое мая. Я надеюсь, что пальцев на одной твоей руке хватит, что бы их загибать каждый день до дня победы.
Если бы не дядя Ваграм и доктор Сергей нам бы с Аней ни за что бы, не дотащить наш радиоприемник домой. Больше всего, конечно, помог нам своими советами доктор Сергей.
- Тебя зачем сюда пригласили? - Кряхтел дядя Ваграм, неся один ящик, крепко прижимая его к животу. - Освободи женщину и ребенка!
Второй ящик нашего радиоприемника несём мы с Аней, а доктор Сергей идет рядом и предупреждает нас о том, что впереди яма или ступенька.
- Вот это да! - Восхищается дядя Ваграм, садясь отдохнуть прямо на наш радиоприемник.
Аня охнула.
- Что грустишь, дорогая? Дядя Ваграм-со- Сретенки всю жизнь сидит на ящиках. И ничего!
- Вай-вай-вай! Это же такое придумать надо! Вы только представьте, что было бы, если бы я сел на немецкий «Телефункен»? Один лишь функель от него остался бы!
- Ха! - Дядя Варгам поднял руки к небу, - От него не то, что функель, только одно мокрое пятно осталось-бы. А у нас умеют   строить! Вот сижу и хоть бы что!  Даже не скрипит. Чудо!
Чудо представляло собой два, приличных размеров, ящика. У одного лицевая часть была закрыта золотистой материей, за которой угадывались два круглых динамика.
В центре второго ящика, который должен был стоять на первом — маленькое окошечко, перегороженное тонкой проволочкой. За окошечком бумажная лента с цифрами волн и колёсико, что бы эти волны ловить, передвигая ленту.
- Приёмник этот, ЭЧС-2, самый первый совет-ский приёмник, - Объяснил доктор Сергей со знанием дела, но включать вилку в розетку отказался.
- Тут электрик нужен. - Сказал доктор Сергей и отошёл в сторону.
- С нами Бог! - сказал дядя Ваграм и протянул мне провод с вилкой на конце.
- Только не он! Я  сейчас... - Всполошилась Аня, но было уже поздно. Я долго не раздумывал.
«Говорит Москва!» - сказал женский голос из нижнего ящика.
Аня нежно погладила приемник рукой и сказала, что его подарили ей на съезде партии, где она была делегатом.
В среду мы с Аней проснулись среди ночи от громкого стука. Кто-то настойчиво барабанил в нашу дверь. Я соскочил со своей кровати и столкнулся у дверей с Аней, на которой была надета одна ночная рубашка.
Она открыла дверь и перед нами предстали наши соседи Фердинанд Гансович и тётя Тося.
Фердинанд был в одних трусах, но в очках, а тётя Тося куталась в, накинутый на плечи, халат.
- Что? - С надеждой спросила Аня.
- Подписали! Подписали, сволочи! - Крикнул Фердинанд. - Прихлопнули крыс в их логове! - Он одним пальцем поправил очки на переносице, а другой рукой подтянул трусы.
Я не сразу понял, что значит, что кто-то что-то подписал, а когда понял, то стал кричать: «Ура!» Алик и Эдик тоже закричали «Ура! И даже Марина, сидя в своей кроватке, тоже что-то кричала и плакала, наверно от счастья.
- Вы только посмотрите! - Тётя Тося показала на соседний дом. – Смотрите, что творится!   - Там одно за другим распахивались окна, в них выглядывали люди, что-то кричали и размахивали красными пионерскими галстуками, майками. Короче говоря, всеми подручными средствами, что посчитали приличными для такого случая.
- Сколько сейчас времени? - Спросила Аня.
Фердинанд посмотрел на часы.
- Передали в два часа, что надо ждать важного сообщения. Сейчас десять минут третьего.
Во дворе становилось всё больше и больше народа. Кто-то обнимался, женщины начинали плакать, и все тут же начинали успокаивать их, кого-то качали подбрасывая вверх.
- Смотрите, смотрите! - Вдруг закричали все и стали показывать куда-то вверх.
На четвёртом этаже дома,  напротив, в раскрытом окне появился  человек в одних трусах, но с трубой. Он приложил трубу к губам и заиграл какой-то сигнал.
- Это он играет «Слушайте все! Слушайте все!».- Фердинанд закрыл лицо руками — Как здорово и как вовремя! 
Со двора трубачу кричали, что бы он, не дай Бог, не выпал  бы из окна и хлопали ему в ладоши.
- Держитесь крепче! - Кричали ему люди.
А трубач заиграл что-то очень звонкое, летящее, увлекающее за собой.
Ему кричали: «Ещё, ещё! Вы гениально играете».
И труба пела и пела.  Этот пронзительные, восторженно славящие и, одновременно, тоскующие звуки заполняли всё вокруг.
Потом в другом окне появился патефон. Человек с трубой исчез, а народ стал танцевать.
Но было ощущение, что этот, рвущий сердце, звук трубы, славящий героев и плачущий над погибшими, продолжал висеть над всем этим празднующим великую победу городом.
- А ну! Пошли все на улицу! В такой день надо обязательно быть всем вместе! - Тётя Тося посмотрела на мужа. - Ты можешь уже надеть штаны в честь великого дня?
Фердинанд поправил свои большие очки с квадратными стёклами и согласился, что его вид не соответствует торжественности момента.
В это утро мы завтракали на кухне все вместе с соседями.
За Аней приехала машина, и она уехала в свой Наркомат. Фердинанд надел свой праздничный костюм, тётя Тося положила ему в карман новый носовой платок так, чтобы он был, чуть-чуть, виден и проводила его до двери.
Тут зазвонил телефон.
- Алло! – Сказал я. – Поздравляю вас с победой!
- Спасибо! – Раздался в трубке красивый голос. – Ты меня узнаёшь?
- Иосиф! – Кричу я. – Какой ты молодец, что позвонил!
Мы с ним встретились в сквере на Сретенском бульваре. Он был одет в военную форму с орденами и медалями. На левой стороне кителя были пришиты ленточки. Две красных и одна желтая. 
Весь день проболтались с ним по Москве и даже побывали на Красной площади. Везде было много народа празднично одетого и счастливо улыбающегося. Чаще всего звучало два слова: «Победа!» и «Дожили»!
Я, почему-то, старался не смотреть на его правую руку в чёрной перчатке.
Потом мы с Иосифом вернулись домой и  с Большой Аней  пошли в гости к дяде Ваграму и тёте Аревик. У них в комнате было полно всяких родственников и доктор Серёжа. Нам стали  кричать, что бы мы заходили и что в тесноте да не в обиде. Все пили вино и кричали «Ура!». А еще говорили, что «Выжили!» и теперь будет все по-другому.
Доктор Серёжа встал и сказал, что надо выпить за отца народов товарища Сталина. Все тоже встали и, молча, выпили, а потом сказали «Ура!» А ещё сказали, что  за такого великого человека одного раза выпить будет мало и попросили доктора Сережу принести спирту, который у него обязательно есть раз он доктор. Но доктор Сережа сказал, что спирт существует совершенно не для того, что бы его пить за Генералиссимуса товарища Сталина.
- За его здоровье надо пить грузинское вино! - Сказал доктор Серёжа, потом немного подумал и добавил, что армянское тоже можно и вопросительно посмотрел на дядю Ваграма.
Дядя Ваграм стал хохотать, хлопать себя руками по бокам и крутить носом, а потом велел тете Аревик достать самую лучшую бутылку, которую привезли им родственники.Тетя Аревик достала бутылку и все стали пить и снова кричать «Ура!».
Доктор Серёжа принес гитару и стал петь про страну огромную, которая встала на смертный бой. Все ему подпевали. И я тоже. И никто мне никаких замечаний не делал.
- Вот, - Сказал доктор Серёжа Иосифу. – Вы прошли всю войну, не прятались за чужими спинами и я за это вас уважаю. Расскажите, пожалуйста, Вы ведь очень много видели.
Иосиф забрал у него гитару.
- Как же вы, - Удивился доктор Серёжа. – У вас ведь…
Но Иосиф взял гитару, только не так, как держал её доктор Серёжа, а наоборот. Он перебрал струны левой рукой, покрутил какие-то винтики.
- Послушайте! – Сказал Иосиф и запел своим красивым голосом
От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы ни скитались мы в пыли,
С «лейкой» и болокнотом,
А то и с пулеметом
Сквозь огонь и стужу мы прошли.

- Подождите, - Попросила Большая Анна Иосифа.- Дайте мне гитару и мы споём эту песню вместе. Мне ведь тоже хочется.
Иосиф отдал ей гитару Большой Анне и они запели вместе.

Так выпьем за победу,
  За свою газету,
А не доживем мой дорогой,
Кто-нибудь услышит,
Снимет и напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой.
 
Когда они кончили петь, тётя Аревик сказала, что надо теперь выпить за Ахмета и безногого Василия. Они тоже герои.
- Что-то мы засиделись, - Сказал доктор Серёжа.
Он поднялся из-за стола.
- Спасибо честной кампании!
А мы все равно выпьем, - Упрямо сказала тётя Аревик.
Все выпили, но настроение у всех было почему-то испорчено.
А мне захотелось  домой. Иосиф и Большая Аня  пошли провожать меня.
Проходя по коридору, я посмотрел на белые бумажки, наклеенные на две двери комнат где жили Ахмет и Василий.  Посмотрел на Большую Аню, а она только развела руками.
- Мы их искали, но никто не смог нам сказать, где они. Говорили про какой-то дом для инвалидов, но это не точно.
Правильно мы сделали, что пошли домой.  У нас тоже, было много очень хорошего народа, и Аня уже собиралась бежать нас искать.
Меня посадили между Анастасией Константиновной и Юличкой. Рядом с Юличкой сидел высокий седой человек.
Я вспомнил, что его фамилия Готман и я его видел, когда мы с Иосифом ходили к нему на работу ещё тогда, когда не было войны.
Готман увидел Иосифа, всплеснул руками, вскочил из-за стола и они долго стояли, обнявшись, и хлопали друг друга по спине.
Тётя Тося сидела рядом с Фединандом, а рядом с Аней — Дикобраз.
- Слава тебе, Господи! - обрадовалась нам Моя Аня. - Очень, вы, мои дорогие, во время! Прошу всех любить и жаловать. Эта та Анна Абрамовна собственной персоной, о которой я вам столько рассказывала.
Анастасия Константиновна сразу стала двигать свой стул и усаживать Анну Абрамовну рядом с собой.
А Юличка тоже стала двигать свой стул, чтобы рядом мог сесть Иосиф.
Не успели все гости успокоиться, после нашего вторжения, как раздался звонок и одновременно кто-то стал стучать в дверь.
- Ну, я ему сейчас! Праздник, даже такой, не повод для хулиганства! - Тётя Тося пошла, успокоить буяна и через минуту привела в комнату мужчину с громадным пакетом в руках.
- Иванова! - Закричал новый гость. - Это я! И, обрати внимание, на этот раз совершенно трезвый. Но, - он пожал руку Фердинанду Гансовичу. - Мы с моим старым знакомцем восполним всё то, что не успели сделать в прошлый раз, когда вы, милые дамы, меня так ловко выперли в промозглую Московскую осень.
- С некоторыми потерями в облике, но в совершенно целом пальто, - Улыбнулась Моя Аня
- И совершенно чистом, товарищ Шейнин  - Добавила тётя Тося.
- А вы оказывается большой специалист по ремонту мужских пальто? - наклонился к Моей Ане Дикобраз.
- О! - Продолжала улыбаться Моя Аня. - Вы еще очень мало, что знаете обо мне, Иосиф Петрович. - Теперь, в качестве хозяйки разрешите мне представить тем, кто не знаком с этим очаровательным товарищем: Лев Романович Шейнин. Собственной персоной.
Мне  в свое время пришлось поработать с ним в качестве следователя. Он однажды меня так напугал, что я чуть не забралась на паровоз. А однажды вместе с ним мы дали отпор шайке грабителей. По-моему, с недавних пор вы, Лев Романович, Лауреат Сталинской Премии?
- Иванова! Отпор бандитам мы с тобой дали достойный, но об этом потом. Хватит разглагольствовать! Разбирайте содержимое, - Он указал на пакет. - И давайте приступим к делу, так как у нас есть максимальный повод для этого и минимальное количество времени, чтобы со всем этим справиться.
В это время серое вечернее небо осветилось всеми цветам и радуги. Над городом, разрезая небо, вспыхнули первые четыре луча прожекторов.
Сначала они направляли всю свою энергию точно в зенит, потом, как по команде стали медленно склоняться, перекрестили небо лучами и, наконец,  соединились в одной точке, осветив высоко   в  небе  гигантский   портрет человека с доброй улыбкой.
- Его стальная воля привела страну к этой победе. - Сказал товарищ Шейнин и поднял рюмку.
Залпы двухсот двадцати четырёх орудий сменялись взлетом снопов разноцветных ракет. По небу кружились лучи прожекторов, то скрещиваясь между собой, то разлетаясь. Только четыре луча были неподвижны. Небо становилось то кроваво-красным, то, по-весеннему, празднично-зелёным, голубой цвет сменялся фиолетовым.
- А теперь, - Лев Романович снова налил и поднял рюмку. - Давайте за великую победу! За тех, кто вернулся с неё и за тех, кто вымостил своими телами дорогу к ней.
Седой Готман достал платок и стал долго сморкаться в него.
Все встали, и Аня сказала, что надо обязательно помянуть Володю Готмана.
Уже после того, как все вышли из-за стола, посадили за пианино Анну Абрамовну. Она играла одну вещь за другой. То грустную, то веселую. И все внимательно  слушали её.
- Ай, как играет! - Шептала Анастасия Константиновна.
- Да уж! - Вторила ей Юличка
Потом  Лев  Романович  предложил  послушать  молодежь.
- Давай, Аркадий. - Изобрази нам нечто.
Анастасия Константиновна прикрыла глаза ладонью. На лице у Юлички заиграла мечтательная улыбка.
А мне что, жалко? Если ему так хочется. Я спел.
Анна Абрамовна старалась играть как можно громче.
- Что это было? - Поинтересовался Фердинанд Гансович, после того как я закончил свой номер. Ему все дружно объяснили, что это теперь так поёт молодежь и товарищ Шейнин, как человек совершенно современный, в восторге от такой манеры исполнения.
Фердинанд Гансович вопросительно посмотрел на товарища Шейнина и, после того как тот подтвердил, что это вокал,  понимающе,   закивал   головой   и  все мне стали хлопать.
Тогда я предложил им спеть ещё артиллерийскую колыбельную, но все решили, что лучше в следующий раз потому, что всем ведь хочется петь. Не мне же одному. И все хором дружно стали петь разные песни. И про войну и про то, что стало вокруг голубым и зелёным.
Когда все песни были спеты, а военные истории рассказаны, Лев Романович заявил, что ему пора и он с удовольствием отвезёт милых дам туда, куда они скажут.
Фердинанд Гансович заявил, что он обязательно должен ехать с Львом Романовичем потому, что у них теперь такая дружба, что водой их не разольёшь, но тётя Тося нахмурилась и сказала, что у неё есть по этому поводу другое мнение
Вслед за Шейниным и женщинами ушли седой Готман и Иосиф. А там  и Пископпели пошли спать. День 9 мая 1945 года подходил к концу.
Вот тут я, наконец получил ответ на  вопрос, который не хотел задать Ане давным-давно.
Последним уходил Дикобраз. Аня пошла, провожать его. Они стояли у двери в квартиру и мне, из своей комнаты, всё было слышно.
- Почему он Иванов? - Спросил Дикобраз Аню.
- Потому,  что  кроме  меня у него совершенно никого  нет.
- Я думаю, что это неправильно. Каждый человек должен знать всю правду о себе, о своей семье и сам выбирать свой путь.
- Он ещё слишком мал для этого. А ещё, Иосиф Петрович, положите, пожалуйста, на весы всю опасность, которая будет его подстерегать против какой-то правды. Я не могу взять на себя такую ответственность. Пока у меня есть ещё какие-то силы, я должна ему помогать. Всеми способами, которые пока есть в моём распоряжении. А вы не можете судить меня потому, что не обладаете всей информацией.
Что вы знаете о нас? Практически ни-че-го! Только ваши догадки и умозаключения.  Всё безумно сложно и трагичнее в его, моей, нашей судьбе, чем вы это представляете. Сказав ему «А» мне придется говорить ему и «Б», а на это, пока, у меня не хватает мужества, а у него, что бы правильно всё понять - опыта. От того, как он всё воспримет, зависит судьбы самых близких и мне и ему людей.
Но, я должна признаться, что очень благодарна вам за него и должна сказать, что ему просто необходим такой человек как вы. И сейчас, и чем дальше — тем больше. И так, возможно, будет  всю жизнь. Вы нужны ему, Иосиф Петрович!
- И, всё-таки, Анна Андреевна, он Левин.
- Да, конечно. Но он должен об этом узнать в своё время.
Щёлкнул дверной замок.


ПИСКОППЕЛИ УЕЗЖАЮТ. АВТОБАЗАР.
ДОМ ИНЖЕНЕРА И ТЕХНИКА. ШУРИК


Торжественный отъезд Пископпелей на новую  квартиру начался с того, что была торжественно вынесена из ванной комнаты большая белая скамейка, которая стояла там вдоль подоконника. Многие годы она и подоконник были завалены множеством книг, журналов, толстых тетрадей, стопками бумаги.
В течении многих лет весь день и первая половина вечера  всё это богатство было тщательно укрыто клеёнкой что бы, не приведи Бог, случайно не намокло.
После того, как тётя Тося перемоет всех своих детей, загонит мыться меня и сама примет ванну,  она полностью переходит во владение Фердинанда Гансовича до трёх, а иногда и до четырёх часов ночи.
Короче, сигналом покинуть своё рабочее место и отправиться спать служило возвращение домой Анны Андреевны.
Фердинанд Гансович писал диссертации.
Сначала он благополучно защитился и стал кандидатом экономических наук, но это никак не  отразилось на квартирном вопросе семьи Пископпелей. Как его семья, состоявшая из пяти человек, жила в одной комнате, так и продолжала жить. 
А в этом году Фердинанд Гансович Пископпель защитил докторскую диссертацию и стал на днях заместителем Наркома. Жить заместителю Наркома и доктору экономических наук в одной комнате в коммунальной квартире стало неприличным.
По этому поводу весь наш коридор был завален чемоданами, узлами, коробками, увязанными и не увязанными стопками книг...
- Надеюсь, что это вас не обременяет? - Спросила Мою Аню тётя Тося
- Это не столь обременительно, но  странно и интригующе, - Сказала тёте Тосе Моя Аня. - Где у вас всё это помещалось?
Под кроватями, - Радостно открыла секрет тётя Тося. - Под родимыми. Впритык и  утрамбовано!
Наконец-то наступил тот день, когда к нашему подъезду подъехала грузовая машина и грузчики стали всё это добро стаскивать вниз.
Последней, как капитан, покидала нашу квартиру  тётя Тося. Она тщательно осмотрела совершенно пустую комнату, захлопнула за собой дверь и заперла её на два замка: старый и новый, которой она поставила совсем недавно. Затем она привязала тонкую бечевочку к двери, залепила её кружочком красного пластилина, достала из кошелька  монету достоинством в пятьдесят копеек, плюнула на неё и изо-всех сил приложила  к пластилину. На оттиске отчетливо стал виден герб Российской Федерации.
- Вот так! Пусть кто-нибудь сунется! - Сказала тётя Тося. Поцеловала Мою Аню, пожала руку Большой Ане,  шлепнула меня по макушке,  добавила, что надо думать  всегда о будущем и стала величественно спускаться с нашей мансарды в новую жизнь.
А у меня каникулы! Каникулы у меня! И получаются они совсем нескучные! Самое большое событие — у нас в Панкратьевском переулке организовался базар автомобилей, мотоциклов, велосипедов — короче замечательных трофейных вещей, которые самостоятельно везли на восток победители.
Продавцами были командиры, не снявшие военную форму и поблескивающие и побрякивающие, при хождении, орденами и медалями.
На первых парах милиция выразило им своё неудовольствие, но военный люд моментально организовался и заявил, что тут, в переулке, они просто отдыхают после трудов ратных, что впереди у них ещё дальняя дорога домой, а Москву — столицу нашей Родины, посмотреть они просто обязаны.  Не так ли?
- Так, - согласилась милиция и сделала вид что успокоилась, - Но торговли что б ни-ни!
- Ни-ни! - Поклялся военный люд. - О чём разговор! Какая торговля!
Тем не мение, торговля шла бойко, но не громко. В первую очередь продавались «Опель-кадеты» и «Опель-олимпии».
С «Опель-капитанами» и «Опель-Адмиралами» дело было сложнее. Прежде чем продать собственно автомобиль, надо было распродать все те вещи, которые в нём были набиты. А оттуда иногда можно было вытащить кроме ковров и мотоцикл с велосипедом, и радиотехнику и ещё Бог знает что...
Бывали дни, когда на рынке появлялись сенсации. Тогда все владельцы машин сбегались, что бы посмотреть на такое чудо как Мерседес-Бенц или Майбах.Бомбой рынка стал Американкий Вилис с американскими номиерами.
На его капоте восседал дядька с длинными усами и равнодушно смотрел на окружающую его толпу.
- Служивый! Обратилась к нему заинтригованные зрители - Ты часом не перепутал, у кого трофей брать? Это ж машина союзников.
- То ж я нэ хозяин той брички, - Печалится с капота дядька.
- А где хозяин? Небось, прячется? Такую технику продавать — в цугундер загреметь недолго!
- Н-и-и! Вин нэ ховается. Вин отстав. - Дядька лениво меняет позу и закуривает трубку.
- Далеко отстал то он? И как он тебя теперь найдет? - Беспокоятся болельщики.
- Да ни! Нэ далече. Иде-то туточки. - Машет рукой в неопределенную сторону дядька. – Мабудь у Одера! Хай его ище!
На следующее утро ни дядьки ни Вилиса не было видно, но рынок дружно хохотал по этому поводу еще несколько дней и любимыми словами стали: «Не далече!» и «Хай его ище!»
С самого утра у Зелёного дома собирались ребята с переулка. И Минаевские и мы из-за забора все вместе. Это наверно первый раз, когда мы объединились.
Наша основная задача — заполучить  клиента и, набрав дома всяких, с нашей точки зрения, не нужных тряпок и банку воды, что бы наводить блеск на «товар».
Работы хватало всем, и поэтому конкуренция отсутствовала. К вечеру у каждого было, на что купить мороженное и сходить в кино.
Тырик начал было командовать с целью  нас организовать, но мы дружно пообещали ему пару раз дать по сопатке и он отстал.
В первые дни, всё было чинно и спокойно, но через неделю начались неприятности.
Всё началось с того дня как неожиданно в переулке появился Верблюд. Два года его никто не видел и вот вам нате!
Пока продавец и покупатель увлеченно изучают  достоинства мотора или подвески, их окружает толпа любителей посмотреть да посоветовать, а в это время Минаевские малолетки во главе с Тыриком свинчивают всё, что можно, сзади с машины вплоть до запасного колеса.
После того как ограбленный продавец потратит некоторое время на ругань и проклятия, опытные люди посоветуют ему купить всё, что у него пропало в соседнем переулке.
Периодически Верблюд подходил к очередному владельцу велосипеда. С видом знатока осматривал машину.
- Втулка, небось «Иди» - Брезгливо констант-тирует он.
- Какая же «Иди»! - Возмущается хозяин. - Самая настоящая «Торпедо»!
Верблюд поднимал велосипед за седло и пробует крутануть педали.
- Ход тяжёлый.
- Да где ж тяжёлый, - Закипает хозяин. - Ты попробуй.
Верблюд подворачивал штанину, чтобы не зацепилась за цепь, но неожиданно, раздумав, оглядывается.
- Эй! Как тебя? - Кричал он, пробегающему мимо Тырику. - Кататься умеешь?
- Умею! - Заверял Тырик.
Верблюд достает кошелек и  пересчитывает деньги. Потом начинает торговаться с хозяином о цене. Одновременно он говорит Тырику, что бы тот сделал пару кружков.
- Тормоза проверь! - Кричит он ему в след.
Подождав пол часа Верблюд убирает деньги в кошелёк, и обернувшись к хозяину, говорит:
- Ну не паразит, а? Увёл машину! Ну, поймаю я его! Ты подожди! - И сокрушенно качая головой, уходит.
В один прекрасный день я вылез из вымытого мною «Кадета» и столкнулся нос к носу с Верблюдом.
- Эй, ты! - Он ткнул в меня пальцем. - На велике катаешься?
Последний раз я катался на двухколесном велосипеде в Серебрянном бору. Тогда сзади за мной бежал мой папа и поддерживал  меня  за седло.  Сколько лет тому назад это было?
- Катаюсь, - Обреченно сказал я.
- Вот, - Веблюд обернулся к пожилому капитану. - Пусть попробует. – И, повернувшись ко мне, приказал: - Два круга и проверь тормоза!
Чудеса начались с того момента как, раз пять подпрыгнув на одной ноге, я оказался в  седле и довольно прямо поехал по переулку. Спешить мне было некуда и с основной задачей — удержаться в седле и ехать прямо я, почему-то справлялся не так уж плохо.
Беда поджидала меня впереди. Дело в том, что Панкратьевский переулок был не прямой, а в виде буквы «Г».
В тот момент, когда добравшись до поворота и начав думать о том, что делать дальше, я увидел двух идущих мне на встречу очень весёлых военных.
Для того, что бы их объехать я чуть-чуть повернул руль вправо. Они немедленно двинулись в ту же сторону. Тогда я, опять чуть-чуть, повернул руль, но теперь налево.
Веселые военные сумели, в конце концов, подхватить меня у самой земли и выяснить куда мне, собственно, надо ехать.
Они были очень добрыми, эти дядьки! Дружно, с риском самим упасть, помогли мне развернуть велосипед, и крепко держались за него, пока я забирался в седло. Потом они дружно подтолкнули меня вперед и, крикнули всем, что бы они побереглись и, обнявшись,  пошли своим путём.
Через пару минут, я благополучно подкатил к хозяину велосипеда и Верблюду, которого держали под руки соседи пожилого капитана и наперебой рассказывали ему, что они собираются   сделать с этим выродком, если   велосипед не вернётся.
- Вот он! - Обиженно сказал Верблюд держащим его военным. - А вы руки распускаете!
Мне повезло. Пожилой капитан поймал меня на лету, когда я пытался остановиться и соображал, как же мне слезть с этого велосипеда.
- Ты молодец, сынок, - Сказал он мне. – Видать ты не из этой компании. Герой! Не испугался вернуться! Родители то у тебя есть?
- Не-а! - Мотнул я головой
- Как же ты живешь? Один что ли? Или кто-то есть у тебя?
- С бабушкой.
- Вот как! - Сказал он и снял со своей руки часы — Держи! Это хорошая техника! И беги отсюда, да побыстрее.
На циферблате часов было написано «TISSOT 1853».
Обе Ани выслушали меня внимательно и решили, что пару дней мне показываться на улице не имеет смысла.
- Вот что, - Сказала нам Моя Аня. - Сидите завтра  дома и ждите моего звонка. Есть у меня одна идея!
С утра мы успели позавтракать и убрать две комнаты, кухню, ванную и коридор. С отъездом Пископпелей это всё было наше.
Наконец позвонила Моя Аня и сказала, что мы должны пройти улицу Мархлевкого до самого конца.
- Вам надо выйти на улицу Кирова. Как только вышли - повернете тут же,  направо. За небольшим палисадником, голубой двухэтажный дом.
В первый подъезд вам входить не надо, а вот в тот, что на самом углу улицы Кирова и переулка, названия которого я знать не знаю и знать не хочу, будет ещё один вход в этот дом. Вот туда вам и надо. На второй этаж.
- Спросите товарища Иосифа Яковлевича Будницкого. Он заместитель директора и скажите ему, что вы пришли от меня. Вы всё поняли?
Мы сказали, что поняли, но она через минуту позвонила ещё раз.
- Только оденьтесь, как следует. И ещё: это учреждение называется Дом инженера и техника.
Перед нужной нам дверью были три гранитные ступени.
Дверь была очень высокая и казалась очень тяжелой, с большой ручкой, чтобы открывать её можно было двумя руками.
Я потянул за эту ручку изо всей силы, дверь открылась неожиданно  легко,  и  из  неё прямо  на меня  вывалился Шурик.
- Привет! - Сказал он мне и ткнул мне кулаком в живот.
- Привет! - ответил я ему растерянно и тоже хотел ткнуть его, но вспомнив про шов, просто помахал кулаком вокруг его живота. - А что ты тут делаешь?
- Тебя жду. - Небрежно сказал он. - Давай проходи. У меня уже ноги устали тебя ждать.
А вы, Анна Абрамовна? Здравствуйте! - Шурик по-хозяйски протянул ей руку. - Я прекрасно знаю вашу сестру Рахиль. Она, в свое время, мне часто аккомпанировала.
- Да? Вам аккомпанировала сама Рахиль? - С неподдельным восторгом воскликнула Большая Анна с любопытством разглядывая Шурика. - Какая прелесть!  А вы, случайно, не нахал?
- Не-а! Я Шурик. Но это пока. Я потом стану настоящим артистом и меня будут звать Александр Лаевский и вы мне будете хлопать из зала и всем кругом говорить, что встречались со мной в юности. Пойдёмте со мной. Я сегодня должен вас опекать пока вы не привыкните.
Но прежде чем  подниматься за ним по мраморной лестнице, мы с большой Анной рванулись и вцепились друг в друга мёртвой хваткой. За лестницей стоял на задних лапах  громадный бурый медведь с поднятыми передними лапами и оскаленной мордой с жёлтыми клыками. Медведь мрачно смотрел на нас.
- Вы чего там задержались? - С любопытством спросил нас Шурик с верхней площадки.
- Это просто чучело, - Облегченно вздохнула Большая Анна.
- А! - Сказал Шурик. - Вы мишку разглядываете. Правда, как будто настоящий?
- Правда, - Сказал я хрипло. - А зачем он тут?
- Как зачем? - Удивился Шурик. -  Многим очень нравится.
- А кому не нравится, - поинтересовалась Большая Анна.
- А таких совсем мало. Он же красивый! И дети быстро успокаиваются, - Заверил нас Шурик. - Их родители успокаивают и  разрешают  потрогать  медведя,  но  они,  почему-то  не  хотят.
- Слушай! А как ты тут оказался?
- Ха! - Сказал Шурик. - А Иосиф Яковлевич Будницкий ты думаешь кто? Мой родной дядя.
Ты, главное запоминай дорогу. Вот тут библиотека, - Шурик показал на дверь слева. - Ты сейчас иди туда, запишись и тебе выдадут пропуск.  А потом я вам покажу весь дом.
Пропуск мне очень понравился. Мы пошли по небольшому коридору.
- Прошу! - Торжественно сказал нам Шурик и, открыв перед нами дверь, пропустил нас вперед
Я наткнулся на замершую у порога Большую Анну.
Мы стояли на пороге небольшого овального зала. Это было нечто сине-бирюзово-нежно-голубое.  Окна закрывали синие шторы с золотыми кистями внизу.  По углам зала и около окон стояли кресла и маленькие диванчики с золотыми гнутыми ножками. Подушки и спинки их были обитые синим материалом с золотыми цветами.
Я, на всякий случай, посмотрел на свои штаны и подумал, что все-таки садиться на такую роскошь не стоит.
Рядом  с диванчиками и креслицами стояли круглые столики  с разными фигурами.
На одних столиках - черные железные мужчины в плащах и шляпах с перьями и саблями в руках, скакали верхом на конях или храбро держали под уздцы лошадей, вставших на дыбы На других столиках белоснежные женщины в длиннющих платьях с веерами раскланивались друг с другом или танцевали какой-то замысловатый танец.
- Это чугун, - Объяснил нам Шурик, показывая на фигурки мужчин. - А это — мрамор — Он провел пальцем по женской фигурке. - Руками трогать строго запрещается! - На всякий случай поспешно добавил он.
На паркетном полу, лежал синий ковёр, и у меня не было уверенности, что по нему можно было ходить.
Во всяком случае, не в таких, Мальчуковых, ботинках, как у меня.
Ей-ей! Такого великолепия я еще в жизни не видел! Все это сине-васильково-голубое чудо освещали люстры с голубыми подвесками.
- Это синяя гостиная, - Объяснил нам Шурик. - Потом будет красная гостиная и, дальше белая. Все это называется анфилада.
Что-то в его голосе напоминало Длинного Шера, и мне было немного обидно.
- Слушай, - Спросил я Шурика шёпотом, хотя кроме нас троих никого в зале не было. - Это всё сделали для инженеров и техников?
- Не! Тут до революции собирались Московские купцы какой-то второй гильдии. После них всё вот это осталось. А теперь тут инженеры и техники.
- Инженерам и техникам тоже отдыхать надо, - Резонно подытожила наш разговор Большая Анна.
Я не решился идти прямо по ковру, а обошел его стороной, делая вид, что мня, очень интересуют фигуры на столиках.
Потом Шурик показал нам дубовую столовую, но только через дверь. Как же от  туда вкусно пахло!
- Она коммерческая, - С сожалением сказал Шурик. - Просто одно расстройство! Ты хочешь пирожное? - Поинтересовался он вдруг у меня.
- Хочу, - Сказал я с надеждой.
- Я тоже, - Вздохнул Шурик огорченно, и мы пошли дальше.
А дальше мы вышли на белую мраморную площадку лестницы. Площадка освещалась четырьмя мраморными женскими фигурами  и  каждая в руке держала нечто золотое, очень похожее на люстру с множеством лампочек и разных прозрачных висюличек
- Ну как? - Спросил Шурик у Большой Анны.
- Впечатляет! Очень! - Ответила ему Большая Анна и открыла высокие стрельчатые двери со стёклами в белых  рамах.
Мы вошли в большой зал. По одной его стене  были стрельчатые, точно такие как двери, окна в белых рамах, а  три других стены — зеркала в точно таких же рамах, как окна. И от этого казалось, что этот зал был бесконечен. Мы видели себя стоящих всё дальше и дальше в несуществующем, отраженном мире.
А какой пол был в этом зале! Нежно-нежно розовый и гладкий-гладкий. На него просто страшно было наступить. Он казался скользким как лед.
От ветерка приоткрытой форточки чуть колыхались тончайшие белые занавеси с серебряными нитями и нежно позвякивали прозрачные подвески на люстрах.
- Во! - Шурик посмотрел на нас. - Во, где вальс танцевать! Это вам не какой-нибудь Ленинск-Кузнецкий!
- Да, - Вздохнул я. - Это не Ленинск-Кузнецкий, но тут кое-кого не хватает.
Да. - Согласился со мной Шурик. - Мы бы всех тут разогнали. Тут вальс никто танцевать не умеет. Одни «Свинячьи хвостики»
Мы ещё немного помечтали о том, что никогда не может свершиться.
Тут Шурик спохватился и сказал, что он не показал нам самое главное и что мы можем опоздать.
Мы скорым шагом пробежали всю бело-красно-синюю анфиладу, юркнули в неприметную дверь, поднялись по узкой лестнице на второй этаж и на цыпочках, открыв ещё одну дверь и, чуть отодвинув плотную штору, оказались на балконе  большего, но совершенно тёмного зала.
Светился экран, а на нем совершенно лысый человек о чем-то разговаривал с другим человеком в широченной шляпе. Они сидели на деревянных лавках за длинным деревянным столом в каком-то сарае и у каждого были пистолеты. Они о чем-то разговаривали на незнакомом языке, а какой-то мужчина, сидящий в зале, переводил на русский язык то, что они говорили.
Когда фильм закончился и вспыхнул в зале свет я ещё долго сидел  оглушенный  всем  виденным.  Я же в кино был один раз.
- Это «Великолепная семёрка» - Небрежно сказал Шурик. - Вестерн!  Понравилось?
Я судорожно кивнул головой и проглотил слюну.
- Тогда сиди тихо. Посмотрим ещё раз?
- А почему никого в зале не было? - Шёпотом спросил я.
- Это пробный показ. Что бы вечером ничего не случилось. Называется прогон.
- Это такой кинотеатр? - Допытывался я?
- Не! - Шурик небрежно похлопал меня по плечу. - Это клуб Наркомата угольной промышленности. Тут всякие совещания делают. Потом концерты. А каждый вечер — кино такое, что в других кинотеатрах не показывают. Вот рабочий день кончится — увидишь, сколько тут народу будет.
- Я, пожалуй, пойду, - Сказала Большая Анна. - Мне этих страстей вполне достаточно. А к концу дня я за вами зайду. Только вы ведь голодные будете. Целый день не есть!
- Нас дядя покормит. Они с Аркашкиной мамой обо всем договорились.
- В дубовой столовой? - Задохнулся я в предвкушении праздника.
- Сейчас, - Засмеялся Шурик. - Разбежался!
В кабинете у Иосифа Яковлевича мы попили чай с бутербродами, посмотрели в библиотеке книги. К этому времени людей в Доме становилось всё больше и больше.
- Пошли! - Скомандовал Шурик. И мы скоренько проделали, знакомый мне уже, путь на балкон.
  Свет в зале погас.
И снова хорошие люди сражались с плохими и погибали. Но, самые-самые сильные и ловкие оставались в живых и побеждали, метко стреляя и уворачиваясь от пуль противников.
Мы вышли на свежий воздух. Вечер. Мимо проезжали машины  со светящими фарами. Загорелись фонари на столбах.
- Я здесь! – Помахала нам рукой Большая Анна.
- Давай! - Шурик протянул мне руку. - До завтра! Завтра крутят «Девушку моей мечты». Не опаздывай. Фильм — обалдеть можно! Там голая тетка в бочке купается. Я тут каждый день с самого утра. Может, удастся в бильярд погонять. Умеешь? Классная вещь! Скоро какие-то семинары будут — значит, концерт покажут. А потом кино «Багдадаский вор». Видел? А потом еще «Тарзан» и «Серенада Солнечной долины». Они все трофейные. Тут не очень скучно. А? - Засмеялся он и побежал к метро.
- Ага! – Согласились мы с Большой Анной.
И мы разошлись до завтра.


ОПЕРЕТТЫ. ШУРИК. ВОПРОСЫ ДЕТОРОЖДЕНИЯ.


Аня согласилась, и приёмник мы перетащили  в мою комнату. Спать я ложусь тогда, когда начинают играть Кремлевские куранты.
Куранты — это такие очень большие часы на Кремлевской башне. Они самые главные в стране. Когда они бьют, их бой передают  по радио — значит двенадцать часов ночи и день кончился. После этого дикторы передают всякие важные сообщения, а потом начинается самое интересное.
Каждую ночь по радио передают оперетты. Каждую ночь — новую. У меня две самые любимые оперетты: «Венский вальс» композитора Штруса и «Мистер Икс» компо-зитора Кальмана.
В двенадцать часов я забираюсь в постель, гашу свет. Только маленький квадратик приемника отсвечивает на полу длинным лучиком света.
Раньше, когда Пископпели жили с нами вместе, я делал звук приемника тихо-тихо, укрывался с головой одеялом и шёпотом пел почти все мужские арии.
Теперь, когда они уехали - благодать!
Арию Мистера Икса я пою, стоя на кровати как на коне завернувшись  в одеяло,  словно это плащ,  и пою  во весь голос:

Цветы роняют лепестки на песок
Никто не знает, как мой путь одинок...

Это ведь прямо про меня. Кто я такой? Я мистер Икс! Я скрываю тайну своего рождения.
Беда вся в том, что ни одной оперетты мне не удается дослушать до конца. Очень хочется узнать, чем это всё кончается, но я засыпаю.
Возвращается с работы Аня. Целует меня в макушку и выключает радиоприемник.
Однажды мне приходит в голову, что я действительно не знаю тайны своего рождения. Мой отец — Левин и, судя по портрету, он военный. Был или есть?
Я теперь знаю, что обозначают два ромба в его петлицах. Он командир бригады — комбриг!
Был или есть?
Отец у меня — Левин. А я Иванов. Я даже не знаю, как  зовут моего отца.
Почему Аня мне ничего не рассказывает об этом, а какой-то внутренний голос запрещает мне у неё спрашивать? Длинный Шер говорит «Табу». Это для самосохранения.
Что же это за странная такая жизнь, что мне приходится прятаться для того, что бы само- сохраняться? Да разве только одному мне? Искру назвали Ирой, меня Ивановым. А может и Лёлик вовсе не Лёлик, а Длинный Шер...
Дикобраз говорит, что каждый человек должен знать о себе правду.
Кто мне скажет правду обо мне?
Аня сказала, что мне ещё рано знать правду. А когда будет не рано?
Потом мне в голову приходит мысль о том, почему так плакала Ириска, когда узнала, что у неё родился младший брат.
Тут тоже что-то не то и не так.  Причем тут арифметика? А ещё меня интересует, что такое зачатие и зачем  что-то надо высчитывать?           
Что имела ввиду Аня, когда говорила Дикобразу, что если она мне скажет «А». то должна будет сказать и «Б»? Что такое «А» и что такое «Б»?
Во, сколько вопросов!
И чем старше я становлюсь, тем они всё больше меня мучают.
Будницкий сказал нам, что завтра в Доме с утра до вечера конференция и ничего интересного не будет.
- Вы бы сходили куда-нибудь, - Посоветовал он нам с Шуриком. В Политехническом музее были?
- Знаешь, - Через два часа сказал мне Шурик, когда мы прошли почти все залы музея - Я немного обалдел. За один день тут всё не осмотришь.
- Ага! - Согласился я. - Пойдём лучше погуляем.
Мы вышли на улицу и оказались на последней остановке трамвая. Трамвай маршрут № 3 стоял на остановке, словно ждал нас. Вагон был пуст. Мы, недолго думая, вскочили в него и сели около открытых окон. Я подумал, что № 3, это не так уж хорошо, но и не плохо. Тройка конечно не отлично, а к «посредственно» я уже привык.
- Давай, - Предложил мне Шурик. - От конца до конца. Слабо?
- Давай!
Вагоновожатый взобрался на свой вертящийся стул и стукнул ногой по звонку. Кондуктор напомнила нам, что нужно заплатить деньги за проезд и приобрести билеты. Потом  она, с большим сомнением выслушала наши уверения, что мы ещё маленькие и наши мамы не дали нам денег на дорогу, а пешком мы не дойдем.
Вагоновожатый ещё раз стукнул ногой по звонку и мы отправились в путешествие.
На следующей остановке  вместе с другими пассажирами в вагон вошла женщина с очень большим животом.
Мы вместе с Шуриком сразу вскочили,  уступая ей  место. 
На мое место, тут же сел какой-то дядька, а женщина, улыбнувшись нам,  села на место Шурика.
Мы перебрались на заднюю площадку.
Трамвай спустился под горку мимо сквера, выкатился на широкую круглую площадь, проплутал по узкой улице и, гремя на стрелках, выехал на мост через Москва-реку.
На остановках народу село много. Все места были заняты и даже в проходе толпились люди, держась руками за кожаные петли списавшиеся сверху.
По Москва-реке буксир тащил за собой большущую баржу. Вот они скрылись под мостом.
В вагоне раздался сдавленный крик. Народ зашевелился. От того места, где сидела женщина с большим животом стали пробираться мужчины, а женщины, наоборот окружили её.
- Вожатый! - Закричали  женщины. - Останови вагон!
- Да где ж он на мосту остановит! - В ответ им стала кричать кондукторша. -  И что это за манеру взяли — рожать в трамвае. Что, срок заранее нельзя посчитать?
Трамвай спустился с моста и, скрипя тормозами, остановился посредине перекрёстка. Раздался свисток милиционера.
Женщины взяли  ту, с большим животом, под руку и стали осторожно выводить из вагона, а  выбежавшие на улицу мужчины стали останавливать проходящие машины.
Милиционер свистел в свисток и  размахивал полосатой палкой.
  Наконец с помощью милиционера и пассажиров была остановлена машина. Кричащую женщину с большой осторожностью посадили в неё. Вместе с ней сели те, что её провожали.
Вожатый трамвая зазвенел в свой звонок, милиционер свистнул в свой свисток и махнул полосатой палкой. 
Скопившиеся машины радостно загудели, и перекрёсток опять опустел, как будто бы совершенно ничего и не произошло.
Безобразие, - Продолжала возмущаться кондуктор. - Как это так — не знать свой срок! Граждане, пассажиры! Следующая остановка Садовническая улица! Я за неделю мужа от себя не отпускала! А тут, нате вам, на трамваях раскатываются!
- Это хорошо, что было кого не отпускать, - Возражали ей пассажиры. - В жизни всякое бывает. Война-то только кончилась!
  Люди выходили и входили на остановках, и никто больше не вспоминал о случившемся.
- Ну вот! И это мы проехали! - Сказала кондуктор вагоновожатому, когда мы приехали на конечную остановку. - Интересно кто получится - мальчик или девочка? Ты кого хочешь? Мальчиков теперь надо много.
Они пошли в маленький домик рядом с трамвайным кругом, а мы остались около вагона.  Неожиданно кондукторша остановилась и посмотрела в нашу сторону.
- Эй, хлопчики! Может, вы есть хотите?
Мы с Шуриком переглянулись и пожали плечами.
- Ладно вам кочевряжиться! Шагайте сюда! У меня один талон лишний.
Домик оказался маленькой столовой. С длинным дощатым столом и двумя, такими же длинными, лавками по обе его стороны. За перегородкой мелькал белый колпак повара.
- Ивановна! - Сказала кондукторша. - Вот у меня три талона на меня и на моего вожатого. А ещё с нами два пацана, которые наверно ели только вчера.
- А у тебя всегда так! - сказала из-за перегородки Ивановна. - В следующий раз  собери  всех пацанов и с других маршрутов. Щи дам, картошки наскребу, а кисель и хлеб профсоюзный ты им свой отдашь.
Мы сидим за длинным деревянным столом в домике, где кушают и отдыхают водители и кондукторы трамваев.
С наслаждением уплетаем щи с большущим куском серого хлеба, а потом едим картошку с тушёнкой. А потом повариха выходит из своего закутка и даёт нам по стакану компота.
Кондукторша смотрит на нас, как мы едим и говорит, что похоже родители за нами смотрят плохо.
- А может, у вас их и нет?
Мы с Шуриком молчим.
- Значит, нет, - Вздыхает кондукторша. - А живете где?
- Сейчас у бабушки. - Поясняю я
Шурик согласно кивает головой.
- А до бабушки?
- В детском доме.
- Вы что, братья что ли?
- Мы одной крови! Он и я! - Гордо говорю я.
- Ну, однокровники, вам оставаться тут вроде не с руки? Поехали обратно. Где я вас подобрала — туда и доставлю.
- Знаешь, что мне кажется, - Говорю я Шурику. - Та тётка в трамвае на мосту так кричала, так кричала! Я думаю, может рожать это больно?
- Ог-го-го! - Шурик делает большие глаза. - Ещё как! А до родов ещё девять месяцев носить надо в себе. - Шурик похлопал себя по животу. – Хорошо, что мы не женщины!
- Ага! - Соглашаюсь я с ним. -  Это нам повезло!
- Слушай, а тебя когда-нибудь называли «Обузой»?
- «Обузой»? - Шурик почесал себе затылок. - Нет. Меня называют мишугине коп.
- А что  это  значит?
- Наверно то же самое, что «Обуза». Только по еврейские.
- А ты еврей? - Удивляюсь я.
- Ага!  Ты что,  не знал  -  Удивляется Шурик.  - А как же!
Большая Аня ждет нас у входа в Дом инженера и техника.
- Я уже собиралась вас в музее искать. Вы наверно оголодали совсем?
- Совершенно нет аппетита, - Жалуется Шурик.
- Совершенно нет, - Подтверждаю я. Может только чаю. А так в горло ничего не лезет.
- Чай будет дома, - Большая Анна смотрит на Шурика. – Может быть, ты с нами пойдешь? Что-то твой вид мне не нравится. Целый день ни маковой росинки во рту и хоть бы что! Ненормальность какая-то!
- Не, - Шурик машет нам рукой. - Я к дяде. До завтра!
Я ложусь в постель и не включаю радио. Мне надо как следует обо всём подумать.


ОСЕНЬ. ДО СВИДАНИЯ ПИСКОППЕЛИ СТЕЛЛА И ДИКОБРАЗ.

Весною с самого утра дворники стучат ломами, освобождая тротуары ото льда. Осенью шуршат мётлами, собирая в кучи разноцветную листву. Кругом лужи. Крапает дождик. Сверху вода, снизу вода.
Всё это можно пережить, а иногда это очень даже красиво когда в лужах, словно кораблики, плавают разноцветные листья. Но осень, к сожалению,   означает, что свободе — конец, каникулам — конец. Это совсем скверно и не исправимо.
Опять мы бегаем с Большой Анной по магазинам,  снаряжая меня в школу.
- Вот достанем тебе карты для географии и простимся, - Большая Анна говорит мне это, словно извиняется.
- Знаю, - печально вторю ей. - Я скучать буду. Очень! 
Я, правда, буду о ней скучать.
И тут ко мне в голову приходит одна очень интересная мысль.
- Анна Абрамовна! А ведь мы с вами ни разу не поругались за всё время! Тётя Тося однажды про меня сказала, что я обуза.  Вы меня просто терпели?
- Ну, какая же ты обуза? Ты просто мальчик, который растет, слава Богу, а у меня хватило на тебя терпения. Считай, что первый экзамен по работе с детьми я выдержала. Конечно, ты доставляешь окружающим достаточно хлопот.
- Ну да! - Вздыхаю я. – Значит - обуза.
- Да нет. - Успокаивает меня Большая Анна. - Ты ещё просто ребенок. У тебя такой возраст, когда ты тормозами пользоваться ещё не умеешь.
- Вот уж, нашли ребенка!  - Обижаюсь я. - Дело не в этом. Я знаю, почему у нас ссор не было. Это значит мы с вами одной крови! Вы и я!
Большая Анна хочет дать мне подзатыльник, но я увертываюсь. И мы смеёмся. Так смеяться могут только настоящие друзья.
- А теперь пойдем отоваривать все карточки. В воскресение у вас опять будет большой прием. - Говорит она, и мы начинаем заниматься самым нудным делом —  стоять в разных очередях.
Приём действительно получился большим. Первым пришел Дикобраз, которого никто не ждал. Он заявил, что визит его совершенно неофициальный. Просто ему у нас очень нравиться. 
- Я немедленно покину ваш дом, если вы дадите мне понять, что я тут лишний. – Он, то расстёгивает, то застёгивает пуговицу на пальто и вид у него совершенно жалкий.
Аня говорит ему, что она совершенно не намерена намекать ему что-либо подобное и он, с облегчением начинает снимать пальто и проверять у него вешалку.
Вешалка на пальто оказалась цела, Дикобраз тут же приободрился и стал спрашивать, чем он может помочь? Но тут появился большой седой Елизар Вениаминович Готман и они с Дикобразом тут же сели в углу и стали спорить о международном положении и о каких-то других, очень серьёзных вещах.
Пока мужчины были заняты своими важными делами, мы с Большой Анной чистили картошку, а Моя Аня что-то колдовала с винегретом и жаловалась, что свёкла совершенно не красная. А если свёкла не красная, то это уже не винегрет, а черт знает что.
А вот дальше произошло нечто, повергшее меня в тихий ужас.
Раздался очередной звонок в дверь и в нашу квартиру вошли Анастасия Константиновна, Юличка и... Стелла.
Да-да! Та самая Стелла, которая работала у нас на кухне в Ленинске-Кузнецком и периодически устраивала скандалы по поводу своей неудавшейся судьбы и что она дошла до того, что живёт ради похлёбки.
Тут у меня появилось очень нехорошее предчувствие. Что-то подсказывало мне, что меня ожидают очень тяжёлые времена.
Стелла расцеловалась с Моей Аней, передала ей какой-то свёрток и сказала, что она не только прекрасный кулинар, но и виртуозно играет на фортепьяно.
- Я вижу у вас вполне приличный инструмент. - Она решительно подошла к пианино и, открыв крышку, сделала несколько аккордов. - И это очень важно, - Продолжала она. - В детском доме сложилось мнение, что у Аркадия совершенно нет слуха. Но откуда ему взяться, если развитием его никто никогда не занимался?
Я перехватил сочувствующие взгляды Дикобраза и Елизара Вениаминовича.
- Вы, Анна Андреевна не открыли свёрток, что я вам передала - Стелла сделала Ане замечание. - А там пирог! Моего собственного изготовления!
- Большое вам спасибо и простите меня ради бога! Дорогие гости, - Моя Аня сделал широкий жест. - Прошу к столу!
В это время раздался ещё один звонок, на этот раз очень требовательный.  Звонили по хозяйски.
- Кого-то ещё несет, -  Большая Аня  пошла открывать дверь.
- Насколько я понимаю, - Сказала она, возвращаясь в комнату. - Стол необходимо раздвигать и решать проблему стульев.
Из-за ее спины улыбались нам тётя Тося и Фердинанд Гансович.
- Мы к вам буквально на одну минуту, - Извинилась тётя Тося. - Я даже новую шубу не буду снимать.
Она вошла в комнату. Зачем-то немного покружилась так, что полы шубы немного разлетелись в разные стороны.
- На минуту или чуть-чуть дольше. - Уточнил Фердинанд Гансович, оценивающе оглядев стол.
- Хотим вам сообщить, - Поспешила проинформировать нас тётя Тося, небрежно сбрасывая шубу на Анин диван. - Мы уезжаем всей семьей в Германию.
Все стали спрашивать её, по какому поводу им предстоит такое путешествие?
- Это в связи с тем, что Фердинанд едет руководителем нашей Государственной организации, которая будет решать проблемы репарации с союзниками.
- Я не знаю, - Сказала Фердинанду Моя Аня, поднимая рюмку, - Поздравлять тебя или сочувствовать.
- Какие могут быть вопросы и сомнения, - Удивилась тётя Тося, - Это естественный ход вперёд по служебной лестнице. У каждого должна быть цель. Вот к ней мы и идём.
Я посмотрел на сидящую в конце стола, Стеллу. Лицо у неё было сосредоточенное. Очевидно, она соображала, в какую компанию она попала.
Елизар Вениаминович поделился с Фердинандом своим впечатлениями о давнишней своей давнишней командировки в Германию.
- Немцы — трудные люди в процессе переговоров, очень цепкие...
- Ерунда, - Прервала Готмана тётя Тося. - Будет так, как мы им скажем! Мы — победители!
- Вы тоже участник делегации? - Поинтересовался у неё Дикобраз.
- Ну, нет! Что вы! - Ни капли, не смущаясь, сказала тётя Тося, - Но к моему мнению, я надеюсь, будут прислушиваться. 
Она встала из-за стола, - Дорогая Анна Андреевна, мы от всей души желаем вам благополучия. Разрешите нам откланяться.
Тётя Тося обняла Аню и чмокнула её в щеку.
- Фердинанд, пошли! - Приказала она.
Мы с Аней пошли их провожать. Я заметил, как тётя Тося мельком взглянула на, поставленную ею когда-то печать на двери их комнаты.
- Тося — есть Тося! - Усмехнулась Анастасия Константиновна. - Не прибавишь, не убавишь. Когда она у нас была  физкультурником,  то  тоже  пыталась  командовать  всеми.
- Она совсем не такая, как кажется. - Задумчиво сказала Большая Анна. - Тут недавно, ещё до отъезда их на новую квартиру, она одна сумела привести три мешка картошки, чёрт знает из какой дали и поднять их на пятый этаж.
Я бы не стала говорить на это тему, если бы  не  один мешок с картофелем, который она отдала нам. При этом надо помнить, что у неё трое детей.  Ещё необходимо сказать, что муж у неё теперь -  доктор экономических наук, и это во многом благодаря ей. Вот так! - Поведала Большая Анна.
Я тоже побежал провожать Пископпелей, а когда за ними закрылась дверь, спросил у Ани правда ли, что вместо Большой Анны за мной будет следить Стелла?
- А почему тебя это беспокоит? - Удивилась Аня. - Анастасия Константиновна говорит, что она очень ответственная женщина. И ты сам понимаешь, что один ты не сможешь быть в квартире.
- Ой, какая это зануда! - Заныл я. - Ты даже не представляешь! Она, когда надо было солить суп, вот такими маленькими ложечками соль сыпала, и пальцы на руке зажимала, чтобы не ошибиться.
И про своего мужа она всё время рассказывает, как он хорошо служил отечеству, а его арестовали.
- Всё зависит только от тебя. Будешь самостоятельным, будешь хорошо учиться, и проблема сама собой решится. - Прекратила мои попытки  изменить ход событий Аня.
Я понял, что на эту тему разговаривать больше не имеет смысла.
- А жить то она у нас будет? - Сделал я последнюю попытку.
- Нет. Всё будет так же как при Анне Абрамовне.
Я вспомнил, как Галька-хохма жаловалась, что чем взрослее становишься, тем проблем и несчастий  становится всё больше и больше и ничего тут поделать нельзя.
Вслед за Пископпелями уехали Анастасия Константиновна, Юличка и Стелла, которая радостно сообщила мне, что увидимся мы с ней завтра.
- Вы чем-то недовольны, Иосиф Петрович, - Спросила Аня Дикобраза когда мы остались одни.
- Я не знаю, - Дикобраз пересел за письменный стол и стал перекладывать мои учебники и тетради. - Я понимаю, что у вас положение  безвыходное. Я имею ввиду эту Стеллу. Если человеку дана серьёзная характеристика — это много. Но вот я наблюдал за выражением лица нашего молодого друга, и сомнение стало грызть мою душу.
- Да нет! - Успокоил я его. - Я теперь уже взрослый. Стелла — тётка не злая. Просто она всё время жалуется на свою судьбу, но мы уже вроде к этому привыкли в детдоме. А так, она вроде ничего!
- Дай бог тебе терпения и разума! Наше соглашение продолжает действовать? - Поинтересовался Дикобраз у меня. - В отличники ты не рвёшься, но в пределах приличия у тебя не так уж плохо стало получаться.
- Ой! - Аня сжала кисти рук так, что пальцы побелели. - Я наверно скоро верующей буду.
- Арканечка! - она притянула меня к себе. - Деточка! Я тебя умоляю — будь умницей. Ведь у тебя светлая голова! Правда? - Обратилась она к Дикобразу.
- Правда, - Согласился Дикобраз. - Есть в кого! Только он чуть поторопился родиться. Вы, Анна Андреевна, не беспокойтесь. Я их буду навещать как можно чаще.
- А ваша семья? - Неожиданно спросила его Аня. - Как  она на это будет реагировать?
- Кто вам сказал, что у меня она есть? - Хмуро ответил ей Дикобраз, встал из-за стола, махнул мне рукой, прощаясь, и направился к двери.  Аня пошла за ним.
Стукнула входная дверь.
Она вернулась, и мы стали убирать посуду. Потом мыть её. Я выполнял свою святую обязанность — вытирать  и расставлять всё на свои места.
- Когда  мы всю работу закончили, Аня села на табуретку, закурила папиросу и спросила  нравится ли мне Иосиф Петрович.
- Да, - Твердо сказал я. - Он дядька что надо, умный и к нам хорошо относится.
И  знаешь что, я заметил, что он как-то странно на тебя смотрит. Вот ты не смотришь на него или с кем-нибудь разговариваешь, а он смотрит на тебя.
- Да? – Очень удивилась Аня. – С чего ты это решил? А я как-то не заметила.
Нет, он определенно очень достойный товарищ. – Она стала прикуривать следующую папиросу.
- Какое у него прозвище в школе?
- Дикобраз.
- Ну, нет, -  Протестует Аня. - Он совсем не дикобраз. Он же пушистый. - Она засмеялась. - Это надо такое придумать, Дикобраз!


      ВЗЛОМ. «А» И «Б». ПОСЛЕДНИЙ РАЗ О ДИКОБРАЗЕ
                Я БОЛЬШЕ УЧИТЬСЯ НЕ ХОЧУ.

До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. Я старательно стучу пальцами по клавишам.
Стелла в это время пишет за меня изложение и одновременно ухитряется командовать:
- Первым пальцем, вторым, третьим, снова первым и все остальные подряд. Всё снова это же, только левой рукой! Хорошо! Теперь двумя руками.
Если бы три месяца тому назад мне бы сказали, что я буду учиться играть на пианино, я бы очень долго смеялся. И вообще Стелла оказалась не такой занудой, как я себе это представлял. А ещё у нее есть одно прекрасное качество. Большая Анна заставляла меня делать домашние задания, а  Стелла, чтобы не трепать себе лишний раз нервы, предпочитала их делать за меня.            Однажды за этим занятием Стеллу застукал Дикобраз, но ничего не сказал, а только посмотрел на меня и покачал головой.
Единственно, к чему я её не допускал, была математика.
Один или два раза в неделю мы встречались с Дикобразом в коридоре школы и перемигивались. Это был условный знак, что в этот день он устраивает мне проверку, и я его должен ждать после уроков на углу Мархлевского и Сретенского бульвара.
Я очень ждал таких дней потому, что мы с Дикобразом шли очень медленно и разговаривали на разные темы. А однажды я его спросил, знал ли он моего отца.
- Я его видел только несколько раз. С ним очень дружил мой брат. Они воевали вместе на Туркестанском фронте. Твой отец был комиссаром и начальником политического Управления фронта, а потом  командовал дивизией. А в самой юности учился на пулеметных курсах в Кремле. Туда кое-каких не брали. Я его видел в Москве, когда он учился в Академии РККА - Он помолчал. - Мы какие-то дальние родственники. Совсем дальние. А что ты знаешь о своем отце?
- Ничего, - Мне было очень стыдно.
- Ну, да! - Кивнул он головой. - Это понятно.
- Иосиф Петрович, а можно мне спросить, где ваш брат?
- А где твой отец? - Спросил меня Дикобраз.
- Я не знаю.
- Вот и я не знаю.
 Я рассказал ему про Длинного Шера и про Табу. Дикобраз согласно кивнул головой.
 - Мы не знаем, что может выдержать наша психика. - Объяснил он мне. - Человек, к сожалению, не всесилен.
Больше на эту тему мы с ним не говорили.
Письменный стол, который стоит у окна в моей комнате, мой только наполовину. Ящики с левой стороны — мои. С правовой стороны — Анины и они всегда заперты.
Сегодня Стелла покормила меня обедом и убежала по каким-то своим делам.
Заниматься мне было неохота.
Сначала я просто побродил по квартире, а потом что-то потянуло меня к письменному столу. Я подергал верхний ящик с правой стороны. Он не поддавался. Второй тоже был заперт.  Третий неожиданно открылся, но в нём ничего интересного не было. Какие-то пустые металлические коробочки из-под довоенных конфет и зубного порошка. Открыв одну из них, я обнаружил много разных ключей.
Через полчаса я убедился, что ни один из них не подходит к запертым ящикам. Но остановиться мне уже было невозможно. Я принес из кухни рабочий нож и попробовал засунуть его в щель около замка. Повозившись немного, мне все-таки удалось открыть ящик. В нём лежали папки с разными бумагами. Отдельно, перевязанные ленточками, стопки писем. 
Достаточно быстро я нашел то, что меня интересовало.
Сначала мне попалась стопка писем, перевязанная ленточкой с обратным адресом: Богословлаг ПФЛ 0305 2 отряд.
Это были письма моей матери.
Половина из того, что было написано карандашом на этих листках, кем-то было тщательно зачеркнуто черными чернилами.
Прочитав то, что оставалось не зачеркнутым, я узнал, что у Ани появился ещё один внук, а, следовательно, у меня - брат.Об этом было написано только в одном письме. Всего одна строчка. Мол, сегодня у меня родился второй твой внук. Назвала Игорем. Письмо стояла дата 17 апреля 1942 года.
Больше о моем брате мама никогда ничего не писала.  Только иногда попадалась фраза: «Мы здоровы».
В другой стопке писем обратный адрес изменился: г. Краснотурьинск БАСтрой. Мама в этих письмах писала о том, что прошли те самые пять лет, и положение их изменилось. Главное, это то, что перевели её в другой барак, и жить  стало  намного легче.
У неё теперь  комната, в которой они теперь живут с одной женщиной втроём. Соседка вполне приличная. У них своя печка с плитой. Теперь им платят за работу деньги, дают продуктовые карточки и пищу, они себе готовят сами.
Все посылки она получает регулярно и, с некоторых пор, их перестали «шманать».
В этом году её (Дальше слово было тщательно зачеркнуто), и она передвигается свободно.Работает в экономическом отделе строительства и отношение к ней очень хорошее. Впечатление у неё такое, будто она находится под чьей-то опекой, но окружающих это нервирует не очень. Привыкают.
В каждом письме мама благодарила Аню за помощь и пишет, что без этого они бы не выжили. А ещё она спрашивала обо мне.
Потом я обнаружил в большом конверте  лист плотной бумаги голубого цвета. И то, что в нём было написано,   прямо относился ко мне.


НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
ОТДЕЛ АКТОВ ГРАЖДАНСКОГОСОСТОЯНИЯ

СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИ
                АР № 1586197

Гр                Левин                ____
                Аркадий  Вениаминович               
родился  26  августа   тысяча девятьсот тридцать второго года
о чём в книге записей актов гражданского состояния о рождении за 1932 год 7 сентября месяца произведена соответствующая запись.
Отец          Левин Вениамин Аронович
Родители
                Мать         Левина Любовь Аркадьевна


Место рождения ребёнка         Москва               


Место регистрации    Сокольнический ЗАГС            


Запереть обратно ящик мне не удалось, как я не старался, а это означало — быть грандиозному скандалу.            Единственное, что могло разрядить обстановку это то, что я довольно прилично заканчивал вторую четверть. Ложась спать, я положил свой табель на стол.
Скандала не было. В воскресение, когда мы с Аней позавтракали вдвоём и мыли посуду, она спросила меня, есть ли у меня к ней вопросы. Мне очень хотелось спросить её о том, что если у меня есть брат, то где мой папа, но не спросил.
Мы посмотрели с Аней друг другу в глаза, и я понял, что она меня поблагодарила за то, что я не задал ей этот вопрос.
Наконец я узнал что такое «А», а о том, что такое «Б» мне знать не захотелось. Во всяком случае, я понял, что имела ввиду Ириска, когда говорила об арифметике, о своём родившемся брате и почему она так тогда плакала.
Все каникулы мы с Шуриком провели в Доме инженера и Техника. Там для детей днём устраивали праздник в честь Нового года. В зеркальном зале нарядили большую елку.
Сначала дети водили хоровод вокруг неё, а потом появлялись Дед Мороз и Снегурочка.
После первого же представления нам сказали, что нечего болтаться без дела. Шурика одели в костюм Зайчика, а меня Медвежонка.
Шурик пел песню, я тоже хотел, но мне не разрешили и сказали, что гораздо лучше будет, если  я следил бы за порядком.
Я смотрел, чтобы дети не таскали игрушки с ёлки.
- Но только вежливо, - Предупредили меня. - Шлепать маленьких под зад и давать тумака взрослым не надо.
Вечерами были балы для взрослых и нам разрешали только посмотреть концерт, а в зеркальный зал и анфиладу не пускали.
Все три дня в концерте выступали одни и те же артисты, но всё равно было интересно потому, что они каждый раз свой номер исполняли по-разному. А один актер всё время забывал текст и ему из-за кулис подсказывали. А однажды, когда он в очередной раз забыл текст, ему подсказали мы с Шуриком с балкона и были по этому поводу большие неприятности.
В первый же день после каникул меня остановила на перемене географичка и сказала, что бы завтра в школу пришла моя мать с моими документами.
Потом я краем уха услышал, что в классе ребята о чем-то шепчутся. Когда я к ним подходил — они тут же замолкали. По дороге домой  я спросил у Мишки, что происходит. Он долго мялся и отнекивался. А потом сказал такое, что у меня рот открылся.
- Дикобраза арестовали, - Сказал мне Мишка. -Только это под большим секретом.
После этого рот у меня закрылся.
В этот день урок арифметики у нас вела какая-то незнакомая женщина.
Спать я в это вечер не стал ложиться и  ждал когда придёт Аня.
Я рассказал ей про Дикобраза и о том, что её вызывают в школу с какими-то моими документами.
- Знаешь, - Сказал я ей. - Ты туда не ходи потому, что я больше учиться не буду.
Я никогда больше такой Аню не видел. Нет, нет, она не плакала. Просто плечи у неё опустились, она стала такая маленькая-маленькая, и лицо её посерело.
- Ты, что? - Испугался я и стал дергать её за рукав. - Ты что, Ань?
- Ничего, - Сказала она, выпрямилась и стала похожа на прежнюю Аню. - Иди спать!
Аня очень долго сидела на кухне и курила. Я  лежал в своей кровати и следил, когда же  она вернётся в свою комнату и у неё в погаснет свет. Так и не дождался. Уснул.
Утром она подошла ко мне, положила ладонь на мой лоб и сказала Стелле, что бы она вызвала врача.
- У него температура. Скажите доктору, что это, скорее всего на нервной почве. - Наказывала она Стелле, уходя на работу.
А потом Аня целый день звонила по телефону и Стелла ей докладывала, что сказал врач, что мне надо пить и какие лекарства принимать.
В этот день Аня приехала с работы не поздно ночью, а вечером и, взяв стул, села около моей кровати. Она взяла меня за руку, и мы долго-долго молчали, пока я не уснул.
А утром, когда Аня ушла на работу, а Стелла возилась на кухне, я решил, что раз я столько всем причиняю неприятностей, то лучше я уйду из дома.
Почему люди, которых я люблю, должны из-за меня страдать? Я уйду и тогда им будет легче, тем более, что у них есть еще один мальчик, которого зовут Игорь, а обузой я быть не хочу.
Решено!
Вечером Стелла померила мне температуру, спросила, как я себя чувствую, и ушла домой. А я достал мешок, который нам сшили в детском доме, сложил туда все свои вещи, на ноги надел валенки, а ботинки привязал к мешку сверху. Мешок оказался довольно тяжёлым и для учебников места не хватило.
- Ну и пусть! - Сказал я себе. - Учиться я всё равно не буду.
Что заставило меня положить в карман пальто мой табель, я до сих пор объяснить себе не могу.
Разделил честно пополам пайку хлеба, лежащую в буфете, и завернув свою половину в тряпочку, которую нашел на кухне, убрал в карман, надел на руку часы.
На этом сборы были закончены.
Прежде чем отправиться в путь, я сел в коридоре на табуретку. Так всегда полагается перед дальней дорогой.
Но ничего толкового в голову мне не пришло, так что ключи от квартиры я оставил на кухонном столе и, захлопнув за собой дверь, стал спускаться с нашего пятого этажа.


  ВСЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА КРУГИ СВОЯ.


- Далеко собрался? - Поинтересовался охранник у ворот.
Я махнул рукой, вышел на Сретенку. Постоял минуту, соображая куда идти.
- Им тха! Ты что задумал такое? - Ваграм уже собирал свои ящики и складывал их на санки.
- Пойду я, дядя Ваграм. Зачем обузой людям быть?
И что бы не слушать то, что сейчас начнет говорить мне холодный сапожник я повернулся и быстро пошел на Самотёку.
Ваграм что-то кричал мне в след, но я шёл быстро. Дорога шла под горку. Снежок скрипел под валенками. Мешок с добром не казался мне таким уж тяжёлым.
Скоро я добрался до Цветного бульвара. Вдалеке, за заснеженным сквером светилось огнями здание цирка.
Вот бы пойти туда и попроситься на работу. Только кому я со своим смехом нужен!
Улица пошла в гору. «Садово-каретная» прочёл я вывеску на доме. Горка кончилась, и я подошёл к перекрестку с большой, ярко освещенной улицы. Пришлось ждать, пока светофор не остановит поток машин и не позволит перейти на другую сторону.
На угловом доме ярко горела красная буква «М». Конечно, хорошо бы сейчас спуститься в тёплое метро и уехать до самого конца, но денег на билет не было.
- Куда же ты Аника-воин шагаешь с полной выкладкой?- Рядом со мной остановился командир, пережидая зелёного света светофора.
Я махнул рукой, давая понять ему, что двигаюсь именно в ту сторону.
- И далеко ты так шагать задумал?
Я пожал плечами.
Светофор подмигнул красным глазом и зажег зелёный.
- Пошли! - Приказал командир. - Что-то ты мне совсем не нравишься, парень! Мать-то у тебя есть?
- Нет.
- А отец?
- Я  не  знаю,  -  Честно признался я.  -  Он тоже военный.
- Пишет?
- Нет. Уже давно.
- А с кем же ты живешь?
- С бабушкой. Только я не хочу быть обузой.
Мы подошли к серому зданию с широкими ступеням, ведущими к входным дверям. Кругом было много военных. Кто-то входил в здание, кто-то выходил.
- Постой! - Мой командир достал из полевой сумки лист бумаги и карандаш.- Вот тебе мой телефон. Тут я ещё пишу как моя фамилия и имя. А найти мня, всегда можно тут. - Он показал рукой на серое здание.
- Военным хочешь быть? - Неожиданно спросил он.
- Ага! - Я изо всех сил кивнул головой. - Очень!
- Сегодня попозже позвони. И вот тебе ещё деньги. Зря не трать!
- Сергеев! - Крикнул ему другой военный. - Опаздываешь!
- Позвони обязательно! Сегодня! Я освобожусь часа через два. - Сказал мне Сергеев и побежал по ступеням к входу в здание.
Будущее мое как-то прояснялось, но я почему-то зашагал дальше.
Становилось всё темнее и темнее. Посыпал с неба мелкий снежок. Прохожих становилось всё меньше и меньше. Наконец улица совсем опустела.
Я подошел к следующему перекрестку.  От высокой стены отделилась фигура мужчины.
- Проходи быстрее! - Он толкнул меня в спину. - Шевели ногами!
Я чуть не упал от толчка. Пришлось даже пробежаться немого.   
Через минуту  понял, что сделал я это очень во время потому, что вдруг на середину большой улицы, по которой я шел, выбежал милиционер и поднял полосатую палку.
Тут из переулка, от угла которого меня только что  отогнали, выехали на большой скорость, две чёрные машины. Они, коротко просигналив, исчезли в снежной дымке.
Холодок пробежал по моему телу. Это была какая-то другая жизнь в городе, о которой я и понятия не имел. Почему-то эта жизнь казалась мне опасной и мне враждебной.   
Тут у меня мелькнула мысль, что хорошо бы вернуться обратно, прийти к дяде Ваграму и попроситься к нему в ученики. Можно было бы потихонечку заработать.Только дядя Ваграм меня немедленно отведёт к Ане.
И я пошагал дальше.
К нам на дачу в Серебряном бору тоже приезжали чёрные машины. Только они были немного поменьше тех, что вылетели из переулка. Военные люди, которые вышли из этих машин, пришли к нам на дачу как хозяева, не спросив разрешения, не поздоровавшись. Они перевернули всё в доме, как будто что-то искали. Оставив после себя беспорядок — ушли, взяв с собою Аню.
Отец в этот день с работы не вернулся и я его больше никогда не видел, а Аня через день вернулась. Может быть мне это только кажется, ведь это было так давно, но вернулась она совсем другая, не похожую на прежнюю Аню и курить свои папиросы стала чаще. А ещё я хорошо помню, как она сказала, что теперь она крайняя и за всё в ответе.
Потом эти военные люди опять пришли к нам ночью в дом в новую комнату, куда мы переехали после того как исчез отец и, перевернув снова весь дом, увели маму.
Что это за жизнь такая. Когда какие-то военные люди могут просто так забирать родителей? И это не только у меня. В детский дом меня привела Аня и устроила так, что у меня фамилия стала Иванов, а Ириску привезли на машине чужие люди и она, как рассказывала Анастасия Константиновна Ане, очень плакала.
Мне изменили фамилию, Ириске — имя. Похоже, чтобы нас эти военные люди не могли найти? Или чтобы нас не смогли найти потом наши родители?
А когда потом?
Мы с Аней ездили к маме и, теперь я понимаю, что это была тюрьма. В письме мама написала, что её расконвоировали после того как прошли какие-то пять лет. Но она не может вернуться домой. Почему?
Мой отец наверно сидит в такой же тюрьме, только та женщина в чёрном не смогла помочь Ане приехать к нему и мы ни разу не посылали ему посылки.
А за что они сидят? Что они с моей мамой такого сделали? Почему ему нельзя посылать посылки?
Стелла однажды в Ленинске-Кузнецком закатила свой очередной скандал и сказала, что мы дети врагов народа и вся наша жизнь будет ужасной. Значит мой отец и моя мать — враги народа? Значит мы, я Ириска, Длинный Шер, Шурик и все остальные ребята из детского дома — враги народа?
 Кто же это такой народ, которому мы враги? Может те военные, которые могут без спроса входить в любой дом?
Тот старик — отец Васи-солдата, когда мы ездили к маме в тюрьму, сказал Ане, когда мы прощались на вокзале, что половина народа будет сидеть, а половина его охранять. Аня тогда ему ничего не ответила. А ещё я где-то слышал, что революция пожирает своих детей, но не помню кто это сказал и где.
Длинный Шер говорил: Табу! Он знал, о чём говорит. Но теперь я тоже много знаю. Только мне от этого не легче. Наверно Табу существует для того, что бы об этом не думать, чтобы было легче жить. Ну конечно!  Надо спрятаться, как улитка, в своем домике и не высовываться. Авось не заметят, Авось пронесет.
Я вышел на широкую площадь на берегу реки. Над рекой висел удивительной красоты мост. Четыре высоченные колонны, по две на каждом берегу, широкими  металлическими полосами, словно канатами, держали  его над водой.
В центре моста я остановился и посмотрел через перила вниз.
Река замерзла. Лед был неровный, весь какой-то вздыбленный и очень далеко внизу. До него лететь и лететь.
Я постоял и пошёл дальше.
После моста дорога резко пошла в гору. На самом верху высокого берега стоял  собор. Двери были его закрыты. Около них возился какой-то человек в чёрном пальто.
- Ты откуда, отрок? - Он крепко ухватил меня за плечо.
- Ты что! - Сказала я ему. - Больно ведь!
- Терпи! - Прогнусавил он. - Бог терпел и нам велел. - У кого мешок спёр?
- Ни у кого я ничего не спирал, - Я вырвался из его рук. - Мой это мешок.
Он опять схватил меня за воротник.
- А куда идешь, на ночь глядя?
- Куда надо туда и иду!
- Из казенного ты дома видать сбежал, не иначе. И ботинки у тебя привязаны.
Он вдруг перестал шипеть, а заговорил ласково:
- Замерз, небось? И кушать тебе хочется? - Он стал осматриваться кругом. - Ты меня тут подожди. Смотри, никуда не ходи. Будет у тебя тепло и еда. Понял?
Я кивнул головой.
- Жди меня! Удирать не вздумай. Поймаю — хуже будет. - Он захромал куда-то за собор.
Как только он скрылся из вида, я перемахнул через сугроб и спрятался за дощатый забор, окружавший собор. Это я очень умно сделал, что не пошёл дальше, а спрятался. Очень быстро к этому месту вернулся тот гнусавый. А с ним милиционер и ещё какой-то мужик в белом фартуке. Наверно дворник.
- Вот тут я его оставил, - Гнусавый топнул  ногой. - Сбёг, паразит!
- С собой его тащить надо было, -  Сказал ему дворник.
- Ага! - Возмутился гнусавый. - Мне что, ножа в бок захотелось? У него морда, знаешь какая? Рецидивист, одним словом!
- Поймаем, - Спокойно сказал милиционер. - Куда ему деваться? Пошёл я на пост, а вы тут пошуруйте. Чуть что — свистните.
Прошло минут двадцать. Я уже стал замерзать, как вдруг рядом с сугробом остановилась машина чистившая  улицу. Из машины вышел шофер, подошел к сугробу.
- Дяденька! - Заныл я. - Замерзаю я тут. Помогите!
- Тьфу! - Плюнул с досадой водитель. - Как приспичит оправиться, так обязательно какое-нибудь приключение начнётся. Вылезай!
Я перебрался через сугроб.
- Быстро лезь в машину! Отогревайся! - Он опасливо оглянулся кругом.
Через пару минут он сел рядом со мной и захлопнул дверку! - Ты и впрямь как сосулька. Смотри, как тебя колошматит! Так действительно откинуться можно! Ты откуда сбежал?
- Из детского дома, - Соврал я.
- Допекли?
- Ага!
- А теперь куда?
Я пожал плечами.
- Мудро! – Усмехнулся он, достал папиросу и закурил. - только я тебя долго возить не смогу. Отогреешься — высажу. Мне лишних неприятностей иметь не к чему.
Я полез в карман и достал тряпицу с куском хлеба. Развернул её, разделил хлеб пополам и одну часть отдал шоферу.
- Спасибо! А ты оказывается добрый.
- Пусть тебе всю жизнь люди переламывают свой последний хлеб пополам, - Вспомнил я слова Ваграма.
- Ты что, не русский? - удивился шофер.
- У меня друг есть — армянин. Его Ваграмом-со-Сретенки зовут. Он всегда так людям говорит и сам всегда со всеми делится.
- Бандит, какой?
- Нет, сапожник.
Мы сделали круг и вернулись на то место, где он меня подобрал.
- Согрелся?
- Ага! - Я нехотя вышел из машины. Мотор заревел, закрутилась щётка и машина тронулась.  Махнув ему в след рукой, я  зашагал дальше.
Дрога снова стала подниматься вверх, и идти стало тяжело. Освещения на улице стало больше. Стало больше и народу. Кто тащил мешок, кто — чемодан. Запахло железной дорогой, угольным дымом и мокрым шлаком.
Прямо на тротуаре сидели на мешках какие-то тётки в длинных ярких юбках и меховых коротких полушубках. На головах у них были такие же, как юбки, цветастые платки. Они о чём-то громко говорили между собой на незнакомом мне языке.
Одна повернулась ко мне и спросила о чём-то.
Я пожал плечами и повертел пальцем около уха.
- Не, - Сказала эта женщина подругам — Он не наш.
- А ведь похож на нашего, - Сказала одна из них. - Ты кто такой будешь?
- Я пожал плечами. Ну что я им мог ответить, если я сам не знаю кто я такой.
- А откуда ты сбежал? - продолжала пытать меня одна из них. - Идёшь среди ночи один с мешком и не боишься. Родители у тебя есть?
- Нет у него родителей. Давно нет. - С мешков поднялась самая старая из женщин. - С кем живёшь, дорогой?
- С бабушкой.
- Так ты от бабушки ушёл? А почему? - Она потянула меня за руку и усадила на свой мешок рядом с собой.
- Так получилось!  Вы не  думайте,  я обузой быть не хочу.
- Это тебе такое бабушка про обузу сказала?
- Нет. Бабушка такого сказать не могла, но из-за меня у неё сумасшедшая жизнь, а она должна помогать моей матери, которая далеко и у неё родился мой брат.
- А кто же тебе такое сказал?
- Соседка.
Они загалдели все хором. Перебивая друг друга до тех пор, пока та, старая женщина, которая усадила меня рядом с собой, не остановила их. Она что-то стала говорить им, указывая на меня пальцем. Женщины замолчали, и  стали согласно кивать головами в такт её словам. А она все говорила и говорила, и мне казалось, что она рассказывает им всю мою жизнь. Даже то, о чём я только догадываюсь или о чём даже думать не хочу и что будет со мной совсем потом.
Тяжело вздохнув, она посмотрела на меня,
- А мать твоя, говоришь, далеко?
Я кивнул головой.
- А где?
- В тюрьме, - Неожиданно для самого себя, сказал я.
Женщины опять загалдели на своем языке. Они цокали языками и уважительно смотрели на свою старшую женщину, будто я подтвердил то, что она им говорила про меня.
- Где живет твоя бабушка?
- На Сретенке. - Сказал я и вдруг заплакал.
- Ты оттуда идешь? - Она указала в ту сторону, откуда я пришел.
- Да.
- А идешь туда? Она показала вдоль улицы.
Я кивнул головой.
- Ну и иди. - Она усмехнулась. – Только никуда не сворачивай. Всегда прямо надо ходить, тогда удача будет. Твой народ, как и наш, много ходил по свету. Мы до сих пор ходим. - И добавила что-то на своем языке.
Женщины стали говорить ей и указывали на меня, но она решительно им стала возражать и даже прикрикнула.
- Мы бы взяли тебя к себе, но твоя бабушка без тебя не проживёт. Ты ей очень нужен со всей твоей обузой. - Она развязала свой мешок и достала оттуда большой, ещё теплый, пирог.
Я взял этот пирог, разломил его пополам и одну часть отдал ей.
Женщины стали смеяться и говорить что-то на своем языке.
- Это ты очень верно сделал. Тебя этому научил очень хороший человек. Живи так всю свою жизнь и она, может быть, сложится у тебя удачно. Должна сложиться. Так я вижу.
Она посмотрела на своих подруг и, указав пальцем на двух из них, самых молодых, что-то сказала про меня. Женщины согласно кивнули головами, встали, оправив свои юбки.
- Они с тобой пойдут. Вот Ляля и Фаина. Не далеко. Пока вокзалы не пройдёте. - Решительно сказала старшая. - А то далеко тебе тут не уйти.
  И пошагали мы втроём  дальше. По дороге я, откусывал понемногу от вкусного пирога, а Ляля и Фаина, сопровождавшие меня, то о чём-то говорили, то вдруг, в полголоса, запевали какие-то песни.
- А вы кто? - Спросил я своих провожатых.
- Ты что, спятил, малец? - Ты не знаешь кто мы? - Удивилась Ляля. - Мы цыгане! Разве ты не знал?
Мы опять вышли на берег реки. На этот раз мост был самый обыкновенный, большой, каменный и показалось мне, что когда-то я уже тут был.
Под мостом была такая же замерзшая река и дорога на том берегу пошла круто в гору и вывела нас на большую круглую площадь.
На противоположной стороне стоял между двумя улицами странный дом. Он по своей форме напоминал мне корабль.
Та часть его стены, которая выходила на площадь была узкая как нос у корабля, а потом стены его расходились между двумя улицами шире и шире.
И вот тут произошло чудо. Я вспомнил, что когда-то давным-давно, меня привозил сюда на машине отец, и мы с ним ходили в этот дом и там он покупал мне игрушки. 
Нет! Не просто игрушки, а большую коробку с разноцветными кубиками из которых мы потом строили дома, машины, пароходы и вообще всё, что только хотели.
- Эй, чавела, куда, на ночь глядя, намылились? - Раздался у нас за спиной чей-то грубый голос.
Мы оглянулись. К нам подходили два милиционера.
- Серебряные вы наши, - Затараторила Ляля. - На вокзал идём.
- От своих отстали. - Вторила ей Фаина. - Совсем уезжаем, золотые вы наши.
- Документы есть? - Спросил один из остано-вивших нас милиционер.
Женщины стали задирать свои юбки и доставать из чулок какие-то бумаги. Я полез за своим табелем.
- Ладно! - Второй махнул рукой. - Ночами что бы больше не ходили. А ты, случаем  не форточник? - Обратился он ко мне.
Я не знал, что такое форточник, но на всякий случай сказал, что нет, и постарался сделать самые честные глаза.
- Идите! - Отпустили нас милиционеры.
И мы пошагали дальше.
Перейдя маленькую речку и поднявшись в гору, мы оказались на большой, ярко освещенной площади. 
Паровозным дымом здесь пахло ещё сильнее, и народу было - словно днём.
- Стойте тут, - Велела Фаина. - Пойду своих посмотрю. Ты. Ляля, его укрой, а то совсем мальчонка окочурится.
Ляля сняла с себя платок, под которым оказался ещё один, и закутала им меня. Стало теплее и я потихонечку, стал отходить, и зубы перестали стучать друг о друга.
Мы с ней стали топать ногами, а потом даже что-то попытались сплясать. Проходившая мимо нас тётка порылась в кошельке и сунула нам пару монет.
- Бери себе, - Сказала Ляля и стала махать кому-то рукой.
К нам подошла Фаина, а с нею высокий старик в жёлтых сапогах. Не глядя на меня, он что-то коротко сказал Ляле.
- Нет, - Возразила ему Ляля. - Пуридаи сказала, что бы он шёл  своей дорогой.
Они поспорили немного на своем языке. Старик сказал что-то грубое Ляле, а та всё время говорила ему, про какую-то Пуридаи
- Иди, - Толкнула меня в спину Фаина. - И сняла с меня Лялину шаль. - Иди быстрее и не сворачивай никуда!
И я пошагал, не оглядываясь дальше.
Вот также, не оглядываясь, ушли от меня Ириска, а потом Галька-Хохма. Разве я сделал им что-то плохое? Наверно я просто им перестал быть нужен.
Длинный Шер чуть-чуть приподнял руку, сжатую в кулак и уехал. Больше мы с ним никогда не встретимся, а мне так хотелось с ним дружить.
Ахмет унес куда-то безногого Василия и тоже никому ничего не сказал. Он даже не смотрел на меня когда мы шли по Даеву переулку.
Исчез, не простившись, Дикобраз...
Я просто никому не нужен.
А чем я лучше их всех? Разве я поблагодарил цыганок, что шли со мной  дорогой. А ведь они спасли меня от тех двух милиционеров и старика в жёлтых сапогах.
Я не знаю, что такое Пуридаи, но кажется мне, что так зовут ту пожилую женщину, которая дала мне ещё теплый пирог и велела Ляле и Фаине проводить меня. Я ей тоже не сказал спасибо. Выходит, что мы теперь все сами по себе? Но так жить, наверно, нельзя.
Мы смогли спокойно жить в Ленинск-Кузнецком потому, что были одной семьёй и всегда стояли друг за друга. Я очень хорошо помню, как бежала по школьному двору бедная Орлик потому, что была одна.
А разве я простился с Аней и сказал ей спасибо? 
Дорога шла под горку. Я остановился у знакомого здания и, на всякий случай прочел вывеску. Действительно это был Московский полиграфический институт. А вон уже виден большой зелёный дом с булочной на углу нашего переулка, а на другой стороне улицы колонны института Склифосовского.
От неожиданности я остановился и в это момент кто-то положил на моё плечо руку, а потом обнял и прижал к себе. Я поднял голову. Надо меной склонилось лицо с громадным носом и  добрыми, добрыми глазами.
- Я же говорил вам, что он обязательно вернётся,  - сказал дядя Ваграм. - Я видел, по какой дороге он пошёл, а она обязательно приведёт его домой. Он шёл по дороге к себе. Я так думаю.
Светает. В окнах  домов зажигаются огни.
Рядом с дядей Ваграмом стоит Моя Аня, а её обнимала Большая Анна. Из переулка выбежала необъятная Аревик и стала плакать и говорит, что, слава Богу, я нашёлся.


          ВПЕРЕД, САЛАГИ! ВЕНЦБРАУНД


Мы втроём сидим  на брёвнах, которые, неизвестно когда и для чего, привезли во двор. Так они и лежат без толку и без хозяина. Только мы их и используем - мы сидим на них. У нас перекур.
Прасковья Никитична выходит из цеха, смотрит на нас, щурится от солнца и качает укоризненно головой.
- Мальчики! Что же вы творите, мальчика? Бросьте эту гадость немедленно! Вы ведь совсем ещё маленькие! Это же яд!
- Сейчас, Прасковья Никитична. Докурим и тут же бросим! - Клянется Гайдар.
Прасковья Никитична безнадежно машет рукой и уходит к себе.
Вслед за ней появляется Филиппок и командует:
Встать! Вперёд, салаги!
Мы гасим папиросы и бежим в цех.
Если открыть дверь со двора и спуститься вниз на три ступени, то попадаешь в маленький тамбур.
Направо дверь в кабинет директора типографии Прасковьи Никитичны Каршиловой.
Филиппок говорит, что она носится с нами как курица-наседка.
Она иногда садится с нами на брёвна и рассказывает, что до войны она была обыкновенной наборщицей в большой типографии.
Прасковья Никитична тихо улыбается и мы понимаем, что это были самые счастливые годы в её жизни
- Когда мужчины ушли на фронт, я сначала стала метранпажем. - С гордость говорит она. Потом меня приняли в  партию. И пошло-поехало!
Через некоторое время она уже была  секретарем парторганизации. А  в прошлом году её вызвали в Райком  и доверили  организацию новой типографии.
- Теперь вот с вами должна возиться. - Вздыхает она. - А вы научились курить! Разве так можно?
Налево — кабинет дяди Лёли. Он считается техническим руководителем.
Дядя Лёля - Елизар Вениаминович Готман.
Он старинный друг моей Ани ещё с тех пор, когда её давным-давно выпустили под залог из Томской тюрьмы, куда её посадили за революционную деятельность.
Арестовали её, когда она была беременной моей матерью, и родила она её в тюрьме. Это было давным-давно. Аш в 1916 году.
Дядя Лёля  тогда учился днём в Томском университете, а ночами печатал листовки и прокламации для большевиков. После революции, закончив учёбу в университете, он переехал в Москву и стал одним из организаторов Московского полиграфического института.
Через некоторое время он стал профессором и руководителем кафедры, а в 1938 году его арестовали. Так тогда бывало. Взяли и арестовали.
Ему повезло - просидел он не очень долго и, после того, как  там, в заключении, изобрел какую-то незамерзающую смазку для танков, его выпустили.
Теперь он вместе с Прасковьей Никитичной организует типографию Музея изобразительных искусств в Москве.
Типография располагается на первом этаже жилого дом стоящего на углу улицы Ленивка и Лебяжьего переулка.
 Она совсем маленькая, эта типография. В центре цеха стоит большая печатная машина «Пионер». На ней работает печатник Майоров.
 Рядом с «Пионером» - очень похожая на ветряную мельницу, тигельная машина с самонакладом, которую все называют «Крылатка», а за ней автомат немецкой фирмы «Венцбраунд».
 Влюбился я в этот Венцбраунд с первого взгляда. Конечно она немного меньше «Пионера», но зато с множеством всяких ручек, штурвальчиков, маховиков, кранов и кнопок. У неё столько всяких приспособлений и премудростей, что она кажется мне очень умной и красивой.
На «Пионере» работает печатник Майоров, недавно демобилизованный угрюмый солдат, который ни с кем не разговаривает. Про него говорят, что до войны он работал в Гознаке и печатал деньги.
Почему он туда не вернулся, Майоров никому не объяснял. Не захотел и всё!
В типографии ещё кроме него, не считая наборщика, резальщика бумаги и переплётчика работаем ещё мы - три ученика. 
Витька Пушкин. Он самый старший из нас. Ему пятнадцать лет и он уже работает шесть месяцев помощником у Майорова и уже умеет класть листы бумаги в машину.
Я и Гайдар Гаджиев — ровесники и пришли в типографию в один день.
А ещё нами руководит Сева Филиппов по прозвищу Филиппок за свой маленький росточек.
Но никто так его вслух не зовёт, а наоборот почтительно величают Всеволодом Алексеевичем.
Дело в том, что он во-первых механик, который налаживает и ремонтирует все наши машины, во-вторых учит нас работать на них, а в-третьих на войне он служил в морской пехоте и до сих пор из расстегнутого ворота его рубашки, видны полоски тельняшки..
То, что он сегодня носит форменку, тельняшку и бушлат, и во время войны ходил в атаку на фашистов, в наших глазах, это не в третьих и не во вторых, а что ни на есть, во-первых.
«Крылатку» и «Венцбраунт» привезли уже при нас и дядя Лёля вместе с Всеволодом Алексеевичем занимались их установкой.
Они целый день лазали около этих  машин с какими-то приборами, подбивали под них зачем-то клинья. А мы с Гаджиевым приподнимали ломами то один, то другой её край. 
Филиппок всё время говорил дяде Лёле, чтобы он отошёл в сторону, а когда нужно будет проверять работу, то он ему обязательно скажет, но дядя Лёля только отмахивался от него.
Филиппок обижался и говорил, что если ему не доверяют, то, пожалуйста, и ради бога, но от машин не отходил и старался оттеснить от них дядю Лёлю.
У него это плохо получалось потому, что дядя Лёля очень высокий и сильный.
На следующий день они вместе месили во дворе раствор и заливали им фундаменты машин.
Когда всё было, как следует  установлено, они счастливо поулыбались друг другу и, удовлетворено похлопали друг друга по плечам.
Собственно похлопать по плечу Филиппка удалось только дяде Лёле, а у Филиппка, из-за его маленького роста, не получилось.
До плеча дяди Лёли он не дотянулся, а  хлопать руководство ниже плеча — ему воспитание не позволило.      
Дядя Лёля снял изрядно замызганный синий халат и пошел мыть руки, а Всеволод Алексеевич построил нас с Гайдаром напротив машин и произнес речь.
- Вот, - Филиппок вытер,  свои запачканные отработанным  маслом руки, ветошью. - Две свободные машины и вас двое. Если вы думаете, что сами будете выбирать кому, на какой работать, то глубоко ошибаетесь.
Сейчас вы будете чистить эту чудо технику от фашистской грязи и попутно изучать матчасть. Любые вопросы не возбраняются. Руки в движущие части механизмов не совать. Ветошь — там, керосин — там. Начинаем с крылатки. Через неделю спрошу основное устройство техники и буду персонально назначать на эксплуатацию оборудование. Вперёд, салаги!
- Давай! - Командует Майоров Виктору. - Отдохнул, и будет!
Виктор забирается на мостик машины. Майоров встаёт около приёмки с палкой в руке.
Майоров — печатник, Виктор — накладчик. Он должен большущий лист бумаги положить точно на специальные упоры печатного цилиндра и, также точно, довести до бокового упора. Миллиметр в миллиметр. 
Может быть, это и не так уж трудно было бы, но всё это надо проделать на ходу машины, а она не ждет, пока ты прицелишься. Барабан останавливается всего на какое-то мгновение. На первых порах  норма -  пять тысяч листов в смену. Шевелись! Поворачивайся!
Если Виктор ошибается и лист положен неправильно, Майоров тихо шипит: «Козырь!» и бьёт Виктора палкой по заду.
И бьёт он его, совсем не шутя.
Мы это видим, но Виктор никому не жалуется, а только почешет свой зад во время перекура и говорит нам, что это ничего, терпимо.
- Зато, - Говорит нам гордо Виктор. - Я работаю на настоящей машине, а не на таких пыкалках, на каких будете работать вы. И зарабатывать я будет больше вас.
Когда мы курим, он всегда говорит нам, про заработок. Наверно потому что живёт с матерью и двумя маленькими сёстрами.
Мать его работает уборщицей в музее и всё время приходит к   Прасковье Никитичне и просится, чтобы ей разрешили убирать наш цех ночью.
Гайдар, когда мы курим, говорит, что он свободный сын гор и про деньги говорить ему не пристало! Но если кто дотронется до его зада — зарэжэт.
Живёт он со своим дедом — старым переплётчиком, который ремонтирует книги дома. Про его родителей мы не разговариваем.
Я не гордый сын гор, но мне без конца про деньги говорить скучно,  тем более, что я твердо решил, что я буду от своей получки оставлять на дорогу и на папиросы, а остальное отдавать Ане.
На следующий день, после того как я обошел Москву по Садовому кольцу и меня засунули в горячую ванну,  у нас в доме состоялся Большой совет.
К нам домой приехали дядя Лёля и Иосиф. Они долго меня расспрашивали обо всём, а потом сказали, что если я действительно больше не буду ходить в школу, то должен идти работать.
- Да, - Сказал я им. – Я буду работать потому, что не хочу быть обузой.
- Тебе очень повезло, - Сказал дядя Лёля. -  У меня в типографию срочно требуется ученик.
Ещё через день я сидел на краешке стула в кабинете  Прасковьи Никитичны и клялся ей, что как только меня в детстве привели в Полиграфический институт, я сразу решил, что буду печатником.
После этого я внимательно прочитал выписанную мне новую трудовую книжку, убедился, что я продолжаю быть Аркадием Вениаминовичем Ивановым, вопросительно посмотрел на дядю Лёлю и, не получив от него никакого вразумительного ответа, впервые в жизни, расписался за первый в моей жизни документ, удостоверяющий начало моей трудовой деятельности.
Прасковья Никитична несколько раз в день подходит к нам, смотрит, как мы чистим машины и аккуратно говорит Филиппку, что хорошо бы так организовать работу, что бы мы хоть чуть меньше пачкались.
- Это совершенно невозможно, - Убеждает её Филиппок, не менее грязный, чем мы. - Мы должны довести механизмы до кондиции.
Прасковья Никитична тяжело вздыхает и после окончания работы  тщательно проверяет, как мы отмылись и, только после этого отпускает нас домой.  А ещё она заставляет нас каждую субботу стирать нашу спецодежду в корыте во дворе.
Мы втроём сидим  на брёвнах. У нас перекур.
- Слушай, Ара! - Так меня называют, с легкой руки Гайдара, все в типографии. - Забирай свой Венцбраунд. Я буду работать  на крылатке.
- Почему? - Удивляюсь я. Мне ведь известно как хочется Гайдару работать на Венцбрауде.
- Крылатка — как орел! У неё крылья! А я сын гор! - Объясняет мне Гайдар.
Он врёт, этот Гаджиев. Он просто знает, что я сплю и вижу, что буду работать на Венцбрауде. Он считает меня своим другом и поэтому так решает. Я хочу сказать ему всё, что я об этом думаю, но он вдруг поворачивается к Пушкину.
- Каждый раз, когда надо налаживать машину на новый заказ этот шайтан прогоняет тебя. То за папиросами, то за пивом, - Говорит Виктору Гайдар. - Этот змей не хочет тебя учить, а только бьёт по заду. Листы класть в машину - это не специальность. Почему ты терпишь?
- А что я могу сделать?
- Вай! - Говорит Гайдар. - Ты не сделаешь — я сделаю!
- Салаги! - Кричит нам Филиппок. - Вперёд!
- Хватит курить! - Говорит Майоров Пушкину.
Мы расходимся по своим рабочим местам.
Дом, в котором располагается типография двухэтажный и построен при «Царе Горохе». В каждой квартире живёт невообразимое количество семей. Короче говоря, сколько комнат — столько семей. Он очень напоминает мне муравейник.
До того, как сюда въехала типография, на первом этаже была общая кухня. Теперь под кухню организовали бывший дровяной склад и, одновремённо, провели во все комнаты центральное отопление.
Может быть по этому, а может и  по каким-то другим причинам, но отношения между работниками типографии и местными жителями — самые прекрасные.
Особенно это чувствуется в отношениях между нашим трио и женской половиной жильцов.
Я  имею в виду ту её часть, которой уже исполнилось тринадцать и не перевалило через пятнадцать лет.
Пиком этих отношений явилось то, что в одну прекрасную субботу мы сидели на брёвнах и курили, а Нина, Роза  и  Светлана стирали наши робы.
Прасковьи Никитичны Вышла из типографии, покачала, по этому поводу, головой и высказалась в том духе, что девочки напрасно нас балуют, а мы, негодники, распустились окончательно.
Мы с ней согласились и достали ещё по одной папиросе.
Но, надо быть справедливыми, выкручивали наши робы мы все вместе и на веревки вешали сами. Эксплуатировать девочек, до такой степени, мы считали недопустимым.
Сколько может продолжаться тихая идиллия в коллективе, если существует несправедливость, а в нём есть хоть один житель гор? Конфликта ждать пришлось недолго.
- Виктор! - Командует Майоров, - За пивом. Живо!
- Я схожу, - Говорит Майорову Гайдар.
- Сиди на своем месте, сопляк.
- Это я сопляк? Вы так считаете? - Уточняет у него  Гайдар и через секунду  висит на обидчике и колотит его ногами, а я стараюсь вырвать из рук Майорова палку.
Тут все работники типографии прекратили свою трудовую деятельность и занялись нами.
Довольно быстро, после начала конфликта, мы  четверо сидели в отделении милиции.
Я не оговорился. Нас действительно было четверо,  считая  Прасковью Никитичну.
- Вот, - предупредили нас милиционеры, - У всех у вас привод и если что-либо подобное повторится — пеняйте на себя. Дело будет подсудное! А вы, гражданин Майоров, задержитесь.
На следующий день Майоров на работу не вышел.
- Ничего, товарищ Пушкин, - сказал дядя Лёля Виктору. - Не боги горшки обжигают!
Машину под новый заказ налаживали дядя Лёля и Пушкин вместе, а у приёмки стоял Филиппок и демонстративно показывал Витьке палку.
Майорова не было всю неделю. Прасковья Никитична посылала Пушкина к нему домой, но оказалось, что он живет один, а соседи ничего о нём не знают потому, что и дома он всю неделю не появлялся.
В субботу, как обычно, мы трое сидели в кабинете у дяди Лёли и слушали лекцию об основах полиграфии.
Разговор наш уже подходил к концу, но тут открылась дверь, и в кабинет вошёл молодой человек. Внимательно осмотрев нас он, без приглашения сел за стол.
Меня поразило, как вдруг побледнело лицо дяди Лёли.
- Приготовьте документы, - Сказал молодой человек и показал нам маленькую красную книжечку.
Дядя Лёля достал свой паспорт. 
Мы хором сказали, что у нас есть только  трудовые книжки, но они у директора типографии, которой сейчас нет, а до паспортов ещё не доросли.
- Ладно, - Сказал молодой человек. - Мы уже всех вас проверяли. Чистая бумага-то у вас, я надеюсь, найдётся.
Мы заверили его, что с бумагой у нас завались и проблем не будет.
- Вот вы по листочку возьмите и каждый мне напишите, что знаете о гражданине Майорове.
- Клянусь, я про этого шайтана напишу! - Сказал Тимур. - Всё напишу как есть, товарищ начальник.
- Молодец! - Похвалил его молодой человек и сказал нам, чтобы все брали с Тимура пример.
Я всё время поглядывал на дядю Лёлю.   
Постепенно краска возвращалась на его лицо и, когда он писал, рука его постепенно перестала дрожать. Но один лист он испортил, и его пришлось разорвать.
Молодой человек собрал все бумаги, что мы написали. Потом он сказал, что бы мы не очень распространялись про случившееся.
- Расписку о не разглашении я с вас брать не буду, но болтать не рекомендую. Запил и запил человек. Ничего тут особенного нет.
Сказал и, не прощаясь, ушёл.
Печатника Майорова мы больше с тех пор  не видели.  Скоро к нам пришла женщина-накладчица, а печатником на «Пионере» стал Витя Пушкин. Ему, первому из нас, присвоили рабочий разряд.
На следующий день к  Прасковье Никитичне пришла мама Вити и стала благодарить её и низко кланяться.
- Что вы, что вы! - Растеряно говорила наш директриса, стараясь выскользнуть из своего кабинета. - Прекратите, пожалуйста!
Но Витина мама продолжала кланяться.
- Господи, - Уговаривала её Прасковья Ники-тична. - Я вас умоляю! Выпустите меня, пожалуйста!
Ей на помощь пришел дядя Лёля и они оба вывели под руки, продолжавшую кланяться, женщину.
А потом пришла и наша очередь и мы стали полноправными печатниками. Мне достался Венцбраун.
Первое, что я сделал, это позвонил Шурику и сказал ему, что бы он на всё наплевал и шел к нам, а мы его научим. Но Шурик отказался и таинственным шёпотом сказал, что собирается убежать в школу юнг.
В это время ко мне подошел Гайдар и хитро улыбаясь, сказал, что мы не отблагодарили так, как полагается директрису.
Мы с Гайдаром пошли к Прасковье Никитичне в кабинет и стали её благодарит и кланяться, но она сказала нам, что мы «шуты гороховые» и чтобы немедленно убирались вон!
А мы всё кланялись, кланялись, а Прасковья Никитична сидела за своим столом и, склонив немного голову на бок,  подперев её рукой, смотрела на нас. Она на нас смотрела так, как иногда на меня смотрит Аня.
Мы кланялись, кланялись, а потом устали. Тут к директрисе зашёл дядя Лёля и мы убрались восвояси ужасно довольные собой.
Прямо за моим Венцбраутом  стоит резальная машина. На ней работает Полина Ивановна.
Женщина очень большого роста и такой силы, что может развернуть рулон бумаги. А он весит килограммов триста. Конечно, мы ей помогаем, но я думаю, что она бы справилась бы и без нас.
Кроме того, что она режет бумагу, она ещё, в свободное время, готовит общий обед.
За профсоюзные деньги мы покупаем продукты, чистим картошку и всё остальное, что велит Полина, а она уже потом колдует над кастрюлей. Обед всегда состоит из одного блюда. Оно и первое блюдо и второе одновремённо. Как оно называется — никто не знает, но едим мы все его с удовольствием. Тем более, что оно совершенно бесплатно.
Кушаем мы  все вместе за длинным столом, на котором работают переплетчики. Только сначала стелем на него чистую бумагу.
После обеда каждый моет свою миску, а кастрюлю — по очереди.
Перед обедом Полина уходит за свою резальную машину и потихонечку выпивает стопочку водки, а, поев свое варево опять прячется за свою машину и минут пять что-то тихо поёт.
Однажды очередь мыть кастрюлю дошла и до меня, но в этот день было очень много работы, и я отложил эту процедуру на вечер.
Я уже заканчивал отдирать от боков кастрюли приварившуюся грязь, как ко мне подошла Полина и навалившись на меня всем  своим могучим телом и пахнув перегаром зашептала:
- Ты, Ара, меня бойся! 
- Почему? - Я попытался, отодвинулся от неё.
- И дядя твой пусть меня боится. Понял?
- Нет.
Она засмеялась.
- Слежу я за вами. Понял? – Зашептала она и стала грозить мне пальцем.
- А зачем, - Удивляюсь я.
- Велели. – Объяснила она мне. – Жизнь такая, что за вами следить надо.
Она немного помолчала.
- А знаешь, куда делся Майоров? Не знаешь.  Он во время войны полицаем у немцев был, а его разоблачили. Понял?
Я кивнул головой.
- Вот! А вам велено молчать!
Она снова засмеялась и, отодвинувшись, стала смотреть на меня как-то странно.
- Боишься?
Я выскользнул мимо неё и пошел ставить кастрюлю на место.
Об этом разговоре я никому не сказал. Даже про Майорова.
Через несколько дней Полина задержала меня за рукав.
- А ты молчать умеешь. Это хорошо. Вам молчать надо может тогда и уцелеете.
 С некоторых пор я домой прихожу всё позже и позже.
 У Розы, которая живёт на втором этаже в доме где наша типография, есть патефон, и мы все собираемся после работы у неё потанцевать и послушать музыку. Тем более, что родители её не возражают и уходят вечерами или в кино, или к знакомым.
 Я позвонил Шурику, хотел сказать ему, чтобы приезжал к нам, но его не было дома. Его не было дома и на следующий день.
У Розы есть старшая сестра Берта. Ей уже двадцать лет. Это я к тому, что к нашей тройке присоединился Филиппок.
Однажды отец Розы спросил нас, не собираемся ли мы учиться дальше?
- Чем больше учишься — тем больше знаешь, - Глубокомысленно заявил Пушкин.
- Правильно! - согласился  с ним папа Розы.
- Чем больше знаешь -  тем больше забываешь, - Продолжал развивать свою мысль Виктор.
- Чем больше забываешь — тем меньше знаешь.
Зачем  же тогда  учишься?  -  Заканчивает  он свою мысль.
Все посмеялись, а Филиппок сказал, что на следующий год пойдёт учиться в техникум.
- Да, - Сказала Берта. - Мы так решили. И села поближе к Филиппку.
С Аней я теперь вижусь только по воскресениям. Ухожу рано. Она ещё спит. Прихожу — она ещё работает. Стелла завтрак мне готовит заранее. Мне остается только его подогреть.
Каждое воскресное утро начинается  с того, что Аня приходит ко мне в комнату и задает один и тот же вопрос:
- Ты как?
И я ей подробно рассказываю, что происходит в типографии, что к концу года мне обещают присвоить четвертый разряд и какая замечательная машина мой Венцбраунд.
Потом я интересуюсь у неё какие на это воскресение у неё планы и нужен ли я ей для их решения. А ещё я обязательно спрашиваю её,  не слышала ли она что-нибудь про Шурика. Но она говорит, что ничего о нём не знает.
В том случае, если она говорит, что я ей не нужен, после завтрака я исчезаю.
- Ты бы как-нибудь привёл её к нам в дом, - Однажды говорит  мне Аня.
Я краснею и говорю ей, что это совсем не то, что она думает, что у нас там компания: Гайдар, Пушкин, Филлипок и я.
- Конечно, - Говорит Аня. - У меня и мыслей таких в голове не было. 
Закончился 1946 год.
Ане дали путевку на три дня в санаторий. Один день мы собрались у Розы, а другой день я решил посвятить Шурику и попробовать его найти.
В конце улицы Усачевки за высоким зелёным забором стояли маленькие двухэтажные дома. На скамейке у входа в дом сидела тощая тётка и лузгала семечки.
Шурика тебе надо? - Она залезла в карман халата, достала пригоршню семечек. Я, было, подумал, что она собирается меня угостить, но вместо этого она сказала мне, что бы я искал ветра в поле и ушла. Пришлось возвращаться ни с чем.
Оставалась надежда на Дом инженера и техника. Но планам моим не суждено было сбыться. События в моей жизни стали ускоряться с угрожающей скоростью.
Однажды утром в воскресение Аня  задержала меня, усадила за стол и сказала, что в этом году мне предстоит получить паспорт.
- Ты бы подумал, как следует над этой проблемой. И будь, пожалуйста, умным.
Дядя Лёля, как будто невзначай, спросил меня, как я буду решать для себя это вопрос.
Конечно, речь шла о том, какую фамилию я возьму.
Можно подумать, что я всё время только и делал, что думал по этому поводу и этот вопрос для себя решал. А может быть он давно мною решен. Просто я не хочу в этом признаться даже самому себе?
Мы с Розой ходим из зала в зал нашего музея.
Во-первых, из-за того что я считаюсь работником музея и по этому вход мне бесплатный, а Роза считается моей девушкой и на неё распространяются все, связанные с моим статусом, блага, во вторых по улице гулять  холодно.
Роза неожиданно взяла меня под руку, чего никогда не делала раньше, и спросила, почему я такой мрачный.
Честно говоря, я давно чувствую, что сложившиеся между нами отношения её не устраивают. 
Нет, конечно, она мне нравится.  Девчонка она — что надо, но, мне кажется, что у меня к ней не те чувства, что бы менять сложившиеся дружеские  отношения на что-то более серьезное. 
- Я тебе кое-что скажу, но после этого ты за сто метров будешь меня обходить. - Говорю я ей.
Мне совершенно не хочется продолжать этот разговор.
- А я так не думаю, - Она внимательно посмотрела на меня. - О тебе в доме всякие разговоры ходят.  Вот только я не знаю, верить мне им или нет.
- Ну, и что там у вас говорят?
- Говорят, что ты умный парень и совсем не простой. Такие ребята вроде тебя, в печатниках не ходят, но ты, почему-то, не учишься, а пошёл работать. Разве  твои родители не смогут тебя прокормить? Ты мне никогда про них ничего не рассказывал.
- Я много чего тебе не рассказывал. Знаешь что, пойдём в воскресение ко мне домой. - Предложил ей я.
- Пойдём, - Согласилась она, и я почувствовал, что она обрадовалась.
Я оставил Ане записку по поводу предстоящего визита, и она приписала к ней, что ждёт нас к обеду часам к трём.


       ЗДРАВСТВУЙТЕ, ПИСКОППЕЛИ И ПРОЩАЙТЕ

 Мы встретились с Розой у  метро Кировские ворота.
- Пешком или с пересадками? - Спросил я её.
- Пешком, - Она взяла меня под руку. - Скользко.
- Тогда поехали.
- Нет, нет, - Торопливо сказала она и ещё крепче взяла меня за руку. - Мог бы и сам меня поддержать, кавалер!
Я никогда в жизни не держал девчонок под руку и поэтому решил лучше промолчать.
- А твои родители знают, что мы придём?
- У меня нет родителей.
- А как же? - Она удивлённо посмотрела не меня и  остановилась. - Куда же мы идём?
Как-то испуганно она это у меня спросила.
- К бабушке. Я с бабушкой живу.
- К ба-бу-шке, - Протянула она. - А я не знала.
Дальше мы шли молча. Я искоса посматривал на неё.
Она шла и о чём-то озабочено думала. Что-то её беспокоило.
Мы прошли через проходную и охранник со мной поздоровался.
Охранник и проходная произвели на Розу должное впечатление.
- Вы тут живёте? - Растерянно спросила она. - И вас тут охраняют?
- Ага, - Небрежно сказал я. – Чтобы мы не сбежали.
Мы подошли к нашему подъезду.
Около двери на одном чемодане сидел Алик Пископпель. Второй чемодан стоял рядом с ним.
Таких чемоданов я раньше не видел. Это были светло-желтые кожаные шедевры перетянутые ремнями  с блестящими замками.
- Привет, Алик! - Радостно крикнул я ему. - Из дальних странствий возвратясь... - И осёкся.
Опять, который раз в жизни, во мне сработало интуитивное чувство, что радоваться нечему и, соответственно, вопросов задавать не следует.
- Давай я тебе помогу.
Алик молча встал, взял чемодан, я ухватился за другой.
- Ого! - от земли я его оторвал. А вот, что дальше?
- Давай вместе — Решительно сказала Роза. - Далеко нести?
- Дальше некуда, - Обнадёжил я её.
И мы пошли. Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Все выше и выше. С первого этажа на второй, со второго на третий.
Тут, слава богу, нам на встречу спустился Эдик.
Мы просто переглянулись с ним и, освободив Розу, вместе потащили чемодан наверх к нам в мансарду на пятый этаж.
Дверь в квартиру была распахнута. Весь коридор был заставлен чемоданами, пледами, коврами, какими-то чудными складными кроватями, стульями.
Ещё с лестницы доносился истошный крик тёти Тоси
- Всё! - Кричала она. - Это конец! Конец всему! Всей жизни конец!
Что-то загремело. Наверно рассыпались кастрюли, крышки.
- Аня! Аня, милая! Что с нами будет? Что будет с детьми?
Мы вошли в квартиру. Дверь на кухню была открыта. На одном стуле, обнявшись, сидела тётя Тося и моя Аня. В коридоре на чемоданах -  Марина.
- Успокойся, Тося, - Тихо говорила ей Аня. – Всё равно надо жить. Успокойся! Не пугай детей!
- Они что, маленькие? - Продолжала кричать Тося. Голос её срывался на визг - Они что, ничего не понимают и ничего не знают? Ты думаешь, что они про вас ничего не знают? А теперь наша очередь! Наша очередь! Наша очередь! - она стала стучать кулаком по столу.
- Я пойду, пожалуй, - Тихо сказала мне Роза.
- Иди, - Я кивнул головой. - Дорогу найдёшь?
- Найду.
- Извини! Видишь, как не повезло.
- Да уж, - Сказала Роза и стала быстро, не оглядываясь, спускаться вниз по лестнице.
- Я сейчас покормлю детей, - Сказала Аня, а ты начинай разбираться, чтобы  вечером было, куда их спать положить. Аркадий, - она повернулась ко мне. - Помогай!
При помощи всяких таблеток и капель удалось успокоить тётю Тосю и к вечеру, более или менее всё образовалось. Чемоданы были убраны, кровати собраны и застелены бельём и одеялами. Даже часть вещей успели развесить в шкафу.   Детей покормили и уложили спать.
- Пойдём, - Сказала Аня тёте Тосе. - Чай хоть попьёшь.
Они сидели на кухне. Аня курила свои папиросы.
- Ему дали вышку, - Вдруг совершенно спокойно сказала тётя Тося. - За связь с иностранцами. 
Мне очень интересно, как это они себе представляют — работать в одной комиссии с американцами и англичанами и не быть с ними связанными? Объясни это мне, пожалуйста, дорогая моя соседка.
- Ладно, Тося! Словами горю не поможешь. Нечего душу бередить! Сейчас позвоню Локтионовой. Что-то будем решать и с детьми и с тобой. Проблема будет только с Эдиком — он школьник. Но и это решается.
Аня  стала звонить по телефону.
Тося вышла за ней в коридор, таща за собой стул.
- А ты не думаешь, соседка, что следующая очередь будет моя? Исходя из вашего опыта. - Зашептала Тося. - Любу-то при мне взяли. Я ведь знаю! Её из-за мужа взяли, а сама-то она не сном ни духом.
- Анастасия Константиновна! - Аня махнула рукой, что бы Тося замолчала. - Нужна ты нам, голубушка. Как у тебя дела обстоять с физкультурной работой? Плохо? Это хорошо!
Со следующего дня Стелла работает у нас и у Пископпелей одновременно.
- Я надеюсь, - говорит она мне, что с Эдиком у меня будет меньше хлопот, чем с тобой.
- Конечно! - Ободряю я её. - Какие сравнения! Я — воплощение греха, а Эдик — просто ягненок.
Теперь вечером с работы я стараюсь уйти так, чтобы не встретиться во дворе с Розой. Мне не хочется с ней разговаривать.  И всё-таки один раз попался.
Роза потащила меня к брёвнам.
- Рассказывай мне всё!
- А что рассказывать? - Я пожал плечами. - Ты всё видела, всё слышала. Что к этому можно ещё добавить?
Помолчали. Потом я, наконец, решаюсь выяснить наши отношения до конца.
- К этому добавить можно ещё вот что, - Жестко говорю я.
Мы сидим на брёвнах и наши типографские, уходя домой, стараются обойти нас стороной. Зато из окон высовываются любопытные соседки, но мы на них не обращаем внимания.
- В августе месяце мне надо будет получать паспорт, и я намерен взять себе фамилию отца и  что за этим последует — я не знаю.
Я говорю шёпотом, и Роза наклоняется ко мне совсем близко, что бы лучше слышать. Её волосы щекочут мою щёку.
- Может ничего не последует и всё останется по прежнему, а может мне придётся уехать из Москвы достаточно далеко и надолго. Я даже не знаю, что значит надолго. Ты знаешь, что такое сто первый километр?
- Ты это решил окончательно?
- Да. Иначе я тебе этого не сказал бы.
- Это так серьезно?
- Фивти-фивти.
- Когда это будет?
- Ну, я думаю, что в августе или в сентябре. Может раньше.
- Ладно! - Она как-то судорожно всхлипывает. - Ты должен знать, что я люблю тебя. Очень, очень! Но теперь говорить об этом бессмысленно. Да?
Я чувствую, что она с надеждой ждет моего ответа, но что я могу ей сказать?
- Роза! Домой! - Кричит  из окна её мать.
- Давай доживем до осени, а там будет всё видно. - Просит она.
- Давай! - Соглашаюсь я. - Ты только дурью не майся. Испортить себе жизнь чрезвычайно легко.
Мы, ещё долго, молча, сидим на брёвнах, и я вспоминаю нашу с Ириской лестницу в Ленинске-Кузнецком ведущую в подвал.
В этот день тётя Тося не ложилась спать и дождалась прихода Ани с работы.
- Вот, соседка,  я писала, писала, как ты меня учила! Кому только не писала, - С усмешкой поведала она. - Добилась, всё-таки! Заменили ему вышку! - Она помолчала. - На пожизненное заключение! Как тебе, соседка, это нравится?
Она начинает смеяться и никак не может остановиться. Аня дает ей воды, и Тося пытается выпить её, стуча зубами по краю стакана.
- Нравится, - Спокойно отвечает ей Аня. - Сейчас сорок восьмой год, а за ним будет сорок девятый. Время идёт и надежда остаётся. Иди спать, Тося. Завтра будет день.
- Не спится мне, -  Тося издала какой-то звук, похожий на короткий вой. – Ань! Дай ка мне закурить.
Мне тоже не спится. Завтра я в последний раз пойду в свою типографию.
Это удивительно, какой красивой бывает осень! Красивой и печальной. Всё в природе готовиться уйти на зимний сон.
Дядя Лёля сидит склонив голову, будто высматривает что-то интересное на столе. Прасковья Никитична роется в своем сейфе.
- Куда я это положила? - Спрашивает она сама себя. - Что ты встал как столб! – Напустилась она на меня. - Сядь!
Она понимает, что сорвалась на меня совершенно напрасно и добавляет: - Сядь, пожалуйста
Дядя Лёля наконец находит  то, что его так заинтересовало на столешнице и теперь пытается отколупнуть это ногтем.
Прасковья Никитична закрывает свой сейф и поворачивается ко мне.
- Это вот твоя трудовая книжка, вот в этом конверте деньги, которые тебе полагаются. Тут зарплата и отпускные,  а тут, - Она предает мне другой конверт. - Что собрал тебе коллектив. Все собрали!
Она вздыхает и говорит мне, что меня никто не осуждает, и будут помнить. А если что-нибудь случится, то, что бы я даже не сомневался, Венцбраунд будет меня ждать. И долго, молча, смотрит на меня.
А что может такое случиться, что бы я вернулся к своему Венцбрауту? О чём это она?
Дядя Лёля только встает и целует меня.
Вот, вроде и всё! Я выхожу на двор, иду мимо наших брёвен, под арку на Лебяжий переулок.
Мы с Аней достаем мои валенки, но они, оказывается, мне малы, и теперь возникает ещё одна проблема. 
- Фу! - Говорит тётя Тося. - Что вы за беспомощные люди! Интеллигенция! Давайте мне их сюда.
Она сначала примерять их Алику, потом Марине. Качает головой и исчезает на полдня. К вечеру у меня есть новые валенки.
Наконец все вещи собраны, документы проверены и вшиты в два  секретных кармана вместе с деньгами.
- Ты всё это сделал своими руками, мальчик. - Аня тяжело опускается на стул. – Возможно, ты прав. Будущее покажет. Теперь, главное - спокойствие. Ты же не к чужим людям едешь, к маме! Понимаешь?
Я киваю головой, а сам думаю совершенно не об этом. Я хочу задать Ане один очень важный вопрос.
- В Свердловске тебя должны встретить и довезти до Краснотурьинска. - Продолжает Аня. - Ещё не зима, так что доберётесь.
Наконец я решаюсь:
- Ань! А ты мне никогда не рассказывала про деда.
Аня, молча, смотрит на меня.
- Я нашёл про него в Большой Советской энциклопедии.
- Молодец. - Говорит Аня, а лицо её ничего не выражает.
- И ты была всё время с ним?
- Да.
- И на каторге?
- В ссылке, - Поправляет она мня.
- Ладно, - Соглашаюсь я с ней. - Пусть в ссылке. Какое это имеет значение! - И вы сидели в тюрьме?
- Сидели.
Я помолчал, а потом задал самый главный вопрос:
- А если сейчас всё так, значит, наши не победили?
Аня встает со стула и уходит на кухню курить свои папиросы. Я иду за ней.  Первый раз в жизни мы сидим на кухне и, молча, курим вместе.
И воздух на вокзале такой же печальный как сама осень.
Они все пришли меня провожать! Все, понимаете? Я совсем этого не ожидал. Все! Мальчишки из типографии и девчонки со двора.
  - Ты главное не тушуйся! - Филиппок стучит меня кулаком в бок. - Мы тебе писать будем. А если что — морской закон: Сам пропадай, а товарища выручай!
- Ты правильно поступил, как настоящий джигит! - Горячится Гайдар. - Человек не может предать свой тейп, если он человек!
Аня подошла ко мне и поцеловала сначала в одну щеку, потом в другую, а потом наклонила мою голову и поцеловала в макушку. Так когда-то целовала меня мать.
Аня что-то сказала, но так тихо, что я скорее понял, чем расслышал:
- Не уберегла.
Наконец кондуктор велела занимать места согласно купленным билетам.
Роза подошла ко мне, а все  остальные отступили в сторону и отвернулись.
Первый раз в жизни девушка поцеловала меня в губы. Один раз, второй...
- Прощайте



























 
ОГЛАВЛЕНИЕ

Первые странички 3
Дом на Грохольском 11
Вот пришел Иосиф 18
Вопросы любви и дружбы 23
Мы едем к маме 29
Нашего полку прибыло 35
Война 38
Эвакуация 42
Мы ехали, мы пели 45
Футбол 55
Мы больше не будем 60
БЖСР 63
Рахиль Абрамовна и хромой майор 74
Пушки, падеспань, падеграс и падепатинер 79
Кинули, Новогодний бал и заместитель наркома 88
Каникулы, совинформбюро, спецы уходят 103
Как правильно надо есть бутерброды 109
Первое мая и страшная тайна 114
Огород,  шефство, конфуз 118
Базар, вечерами я рассказываю всем про остров 127
Кто такие враги народа? Дерусь 134
Осень, урожай, письма 141
Сказка. Переселение.  Я рассказываю о Сегеже 147
Географические открытия. Говорю по телефону 158
Открытия продолжаются,
Фиолетовые неприятности 167
Фиолетовые неприятности продолжаются. Бомба 172
Вопросы, вопросы, вопросы.  Новости, новости,
новости, а прокурор стреляет по лягушкам 178
Шурик заболел. Аня. Сюрпризы Краснотурьинска 187
Опять новости. Мы собираемся домой 202
Прощайте! 212
;
Здравствуйте 215
Новая тетя. Цирк 221
Я знакомлюсь с Верблюдом. Форум 228
Получаю уроки и говорю с дядей Ваграмом 235
Бой на Сретенке. Иду в гости. Ханна 244
Большая Анна. Галька-Хоха.
Бухта пьяных капитанов 253
Школа. Конфликты. Морды 268
Визитеры, визитеры. Дурак ли я? 275
Весна 45 года. Дикобраз, Я Левин 286
Пископпели уезжают. Автобазар. Д .И.и Т.  Шурик 298
Оппереты. Шурик. Вопросы деторождения 310
Осень. До свидания Пископпели.
Стелла и  Дикобраз 316
Взлом. «А» и «Б». Последний раз о Дикобразе
Я больше учиться не хочу 323
Все возвращается на круги своя 329
Вперед, салаги Венцбраунд 341
Здравствуйте, Пископпели и прощайте 356























































Литературно-художественное издание

Аркадий Вениаминович Левин

По дороге к себе

Издатель АО «Левин, дочери и Ко»

Художественно-техническая редакция
Кац А. Ф
Гулин В. Б.
Борковая Т. А.
Попов В. А
Сектор обеспечения
Бороковой В. И.
Бороковая А. В.
Скрябина А. М.
Коноплёв Д. А.

Гарнитура «Arial Narrow»
Формат 60х84\16
29,5 уч. Изд. Л.

Москва
1911