По дороге к себе книга 2

 


АРКАДИЙ  ЛЕВИН









ПО ДОРОГЕ К СЕБЕ



КНИГА

2




;



































КРАСНЫЙ ТУРЬИНСК


                РАЗРЕШИНЕ ПОЗНАКОМИТСЯ.


Вечерами женщины нашего барака собираются в моечной
Эта такая комната, где женщины моются утром и вечером, моют посуду и используют её как клуб.
Я, единственный мужчина в этом бараке, обычно сажусь в уголке так, чтобы никто меня не заметил. Когда женщины нашего барака не видят меня, то их разговоры становятся гораздо интереснее.
Если тема разговора становится совсем интересной, они вспоминают обо мне, обязательно обнаруживают и ласково, но настойчиво  выпроваживают.
- Голубчик! - Говорят они. - Тебе ещё рано. Мы не можем лишать тебя иллюзий. Пойди и почитай что-нибудь умное и романтичное.
Ухожу я всегда с гордо поднятой головой, с презрительно оттопыренной губой и ужасно обиженный!
Как правило, я молча слушаю. В тот вечер разговор у женщин не клеился. То ли ветер выл в печных трубах как-то особенно жалобно и безнадёжно,  то ли полная безысходность зелёным студнем облепила души. 
Было тоскливо и меня что-то подтолкнуло подсказать им какую-нибудь животрепещущую тему для диспута. Расшевелить их.   
Долго не думая, я высказался, что, подходя к своему дому, у меня сложилось такое впечатление, как будто однажды какой-то здоровяк облокотился на один его угол и  несчастный барак сморщился, катастрофически  осел  и врос этим углом в землю. 
- Такое грустное и безысходное зрелище! Вы не считаете?
Я постарался, чтобы в этот момент голос у меня дрогнул.
 - Наше строение производит впечатление какое-то дряблое и, наверно, доживающее свои последние годы создание, - Продекламировал я с чувством, демонстрируя свой интеллект  и умение выражаться красиво.
Какое-то время в моечной наступила тишина. Очевидно, женщины старательно усваивали услышанное от меня.
- Не надо обольщаться, - Посоветовала мне тетя Зина, которая раньше была прокурором, а теперь работает кладовщицей в одном цехе Бастроя. - К сожалению, это не так. Первое впечатление всегда обманчиво.
Барак, дружочек, - это не просто жильё, это - символ. Он вечен, как Египетские пирамиды. Во всяком случае, я полностью уверена, что так считает руководство строительства. Тем более, что стоят бараки, как обычно, в сторонке. Глаза не мозолят.
Высказавшись так, тётя Зина сняла с верёвки, выстиранное бельё и, собралась  было идти к себе в комнату, но тут меня неожиданно поддержали.
- Вот, когда город будет построен совсем! - Мечтательно сказала Белочка — бывшая балерина, а теперь подавальщица в столовой для руководящего состава.  – В нём не будет ни одного барака. – И она закрыла глаза, представив эту картину.
- Милая девочка, - засмеялась Инесса Викторовна из третьей комнаты, в прошлом искусствовед, работающая теперь на бетономешалке, - Выстроить город полностью ещё никому и никогда не удавалось. Можно начать его строить. Можно, с успехом, продолжать стройку. Это многим удавалось. Но закончить стройку... Простите, моя дорогая, то, что вы сказали - нонсенс!
Вы, мои милые соседки, - неожиданно с азартом продолжила она. - Обратите внимание на внешний вид барака.
Где вы видели бараки с архитектурными излишествами? Барак с эркером  или,  допустим, с колоннадой. Это немыслимо.
Или представьте себе фасад барака с симметрично повторяющимися Кариатидами и компанией Атлантов, поддерживающих козырёк перед входом. Само наличие козырька перед входом в барак - редкость.
С ней полностью согласилась её соседка Вера Ивановна, но внесла поправку, что Атланты совсем не помешают и их надо поставить между седьмой и девятой комнатами. Там где осела крыша.
- Прошу обратить ваше просвещенное внимание дорогие соседки, - поддержала тему тётя Зина, - что архитектурное решение барака, сама его аскетичность, соответствует основной задаче — воспитание его обитателей в соответствии с задачами, поставленными перед руководством данного учреждения. - Тётя Зина ещё раз подтвердила свою причастность к юстиции и страсти выражаться витиевато.
Вся аудитория слушала их с всё возрастающим вниманием потому, что раньше соседки были искусствоведами, а тётя Зина прокурором. С их мнением все очень считались.
- Существует ещё один фактор, влияющий на его вечность. – Стала развивать тему тётя Зина, положив своё бельё на скамейку. - Обратите внимание, что в бараках проживает контингент, судьба которого совершенно не ясна ни самому контингенту, ни, что самое интересное, - Она сделала многозначительную паузу — Самому руководству.
- Как это может быть? - Удивилась Белочка. - Руководство всё знает, на то оно и руководство.
- А вот ты вникни, - Посоветовала Белочке тётя Зина. - Вроде бы мы все тут вольнонаёмные, но ведь паспортов не имеем. Выдали нам только  всего лишь справки о том, что мы освобождены из заключения и приняты на работу в Бастрой на срок... 
- Стоп! - Остановила её мама. - Из этой справки вы никаких сведений по поводу срока пребывания на Бастрое или другой подобной стройке,  почерпнуть не сможете. Эта строчка тщательно   зачеркнута   химическим     карандашом.    Во так!
- Понимаете, дорогие, в этой справочке есть ещё одна строчка, - Задумчиво добавила бывшая главный редактор весьма почтенного журнала Ашхен из седьмой комнаты. - Клянусь, она меня смущает!  Из неё, вроде бы, можно было бы узнать, по какой статье УК владелец отбывал наказание и за что. Так? Да? - Она помолчала.
Наступила тишина. Женщины старались вспомнить, как выглядят их справки.
- Ха! - Вдруг крикнула Ашхен, и все вздрогнули. - Да не тут-то было! Эти сведения тоже имеются не у всех освобождённых.
- Девочки! А может быть, мы сменим тему, - Осторожно предложила Инесса Викторовна.
- Подождите, - Возразила ей тётя Зина. - Что вы нервничаете? У нас совершенно безобидная беседа.
Я хочу к этому добавить, что есть такая категория жителей бараков, в справке у которых, эта строчка тоже тщательно зачеркнута химическим карандашом, а внизу справки есть примечание, что зачеркнутому надо верить, и поставлена по этому поводу печать.
Она опять взяла свое бельё и пошла к двери, но внезапно передумала.
- Я хочу вернуть вас на грешную землю. Так как дальнейшая судьба этой категории жителей города совершенно не известна и не понятна, то предоставлять им жилплощадь в новых домах не имеет никакого смысла. 
И вот что интересно! - Тетя Зина прищурила глаза и губы сложила в полосочку. – Обратите внимание. В таком положении находятся исключительно женщины. Только в их справках, строка, рассказывающая, по какой статье УК были они осуждены, тщательно зачёркнута и на какой срок они приняты на работу на строительство Бастроя, зачёркнута тоже. И всё это сделано очень тщательно. И обязательно химическим карандашом.
- Это вопиющая несправедливость, - Возмутилась Белочка. - Мужчины, при освобождении, после отбытия срока наказания, получают паспорта гражданина СССР, правда, с пометкой, что жить они могут не везде. Ну и что? Паспорт ведь они получают!
- Женщинам, не имеющим до этого времени определённую статью УК, по которой они отбывают наказание, такой подарок, как паспорт, не преподносится, и нам приходится обходиться одними справками. – Взгрустнула Инесса Викторовна
- Это форменное безобразие! – Возмутилась Белочка, но, тут же спохватилась, что сказала вроде бы лишнее и, на всякий случай, стала покусывать себе пальчик на руке.
- Вы знаете, девочки, - зашептала Ашхен — Вы мне не поверите. Я вам расскажу совершенно фантастическую историю.
Все зашевелились, поудобнее устраиваясь на лавках. тётя Зина опять положила свое бельё рядом с собой и все приготовились слушать.
- Ходят упорные слухи, - Начала своё повествование Ашхен. - Что есть где-то такой мужчина, то ли в Берлаге, то ли ещё где, у которого строка, за что он был репрессирован, тоже зачеркнута. И по поводу срока, ему присуждённого, из его справки тоже ничего понять невозможно.
И тут появилось у меня одно предположение. Такие особенные справки выдаются только, так называемым, ЧСИРам, то есть членам семьи изменника родины. Естественно, что это  жёны, сёстры, дети. Короче говоря — родственники и, в основном, женщины.
- Америку открыла! - Засмеялись слушатели. Как будто мы всего этого не знали.
Я старался не выдать себя и сидел тихо, как мышь. Эта тема меня очень заинтересовала.
- Такой статьи, как ЧСИР в УК не существует, поэтому всех ЧСИР судили тройки. - Пояснила тётя Зина. - Так что, и записывать нечего. И нет у них ни статьи, ни срока. Вот и остаётся только перечеркнуть такую строку, соответственно. И, конечно обязательно химическим карандашом.
 - И дался вам этот химический карандаш! Я вам, дорогие мои, не рассказала самое фантастическое в этой истории, - Продолжала шептать Ашхен. – Вникните, пожалуйста, в ситуацию! Положение с этим мужчиной, как люди говорят, усугублялось тем, что жена его репрессирована не была и всё это время свободно трудилась на благо Родины.
Она сделала многозначительную паузу.
- Добавляют ещё, что пока он отбывает срок, она даже однажды была удостоена награды за доблестный труд. Одни люди говорили, что наградили её медалью, а другие, у которых скверный характер, утверждали, что грамотой, но пусть это будет на их совести. Как вы считаете?
Женщины стали обсуждать этот вопрос и пришли к заключению, что медаль лучше, чем грамота.
- Других  родственников у этого мужчины и его жены вовсе не было - Повествовала дальше Ашхен, - Так что он отбывал свой срок исключительно из-за, якобы, контрреволюционной деятельности своей супруги, одновременно награждённой, как было уже мною отмечено, за доблестный труд.
- Выходит, он сидел как ЧСИР, а сам ЧСИРом не являлся? Господи! Он  даже не знал, что он, в своем роде, уникум и знаменитость? Это же надо! - Всплеснула руками Белочка.
- Что обиднее всего в этой истории, - Тётя Зина тяжело вздохнула. - Это  то, что он совершенно не мог гордиться этим. Он просто не знал подробностей своей биографии и уникальности своего положения.
- Представьте, в эту сказку очень многие верят. - Подытожила свой рассказ Ашхен.
- А, с другой стороны, не одним же женщинам такие привилегии. Должна же быть справедливость! - С возмущением воскликнула Белочка.
- Но вернёмся к проблемам барака. - Предложила Инесса Викторовна, - Есть ещё один, очень веский довод, оставить в покое эти и другие, ему подобные, строения.
Если жители его, по каким-то причинам, вынуждены покидать насиженное место, им на смену обязательно и незамедлительно приходят другие. Это движение, к сожалению, неиссякаемо. Бараки всегда полны.
- Но тут тоже полная неизвестность. - Сказала тётя Зина и попросила у присутствующих разрешение закурить  в связи с интереснейшей беседой. Но все категорически восстали против этой её просьбы, и ей пришлось подчиниться.
-  Я не могу понять, - Вздохнув, продолжала она, спрятав в карман кисет с махоркой. - То ли, за наполнением бараков до нормы, тщательно следят соответствующие органы, то ли это получается стихийно. Тогда остаётся вопрос: откуда берутся кандидаты на освобождаемую койку? Похоже, что этот процесс неиссякаем.
 - Это мне  напоминает круговорот воды в природе, - Обречённо сообщила крановщица Фарида из десятой комнаты.
- Да, нет, - возразила ей тётя Зина. – Какой же это круговорот, милочка. Однажды покинувший барак никогда больше не возвращался обратно. Такого прецедента история не знает. Это не круговорот, а скорее поток, влекущий за собой всё, что попадает в него.
- Вы, девочки, напрасно занимаетесь злопыхательством, - Вступила в дискуссию Оксана Забродько из девятой комнаты.
- Пусть барак кривой и косой и покрашен был один раз, в период строительства и то, не целиком, а частично. Это мелочи, на которые не надо обращать внимание. Вы все тут забыли самое главное - это, всё-таки, какое ни какое, а жильё.
Она так нежно, с такой любовью произнесла это слово «жилье», что все ей немного похлопали в ладоши.
- И если относится к нему снисходительно,  не требовать невозможного, и не хлопать сильно дверью, он спасает нас с вами от дождя и снега, жары и, частично от мороза.
- Покраска производилась предпочтительно только его фасадной части. - Продолжали бубнить искусствоведы. - Облагораживать другие его стороны никто не удосужился. Как это символично!
- Вы что,  не знаете, что есть такое понятие — выполнение норм и перевыполнение плана? - Вспылила  Оксана Забородько, работавшая до прошлого года маляром, пока случайно не обнаружили, что она классная машинистка, печатающая «вслепую» и владеющая тремя иностранными языками. -  А ещё есть такие понятия - экономия материалов, социалистическое соревнование и лишняя пайка в награду.
- Но не всё так безысходно. - Остановила их тётя Зина. - Во всём плохом всегда можно найти, если как следует поискать, что-то хорошее.
Поднимите, девочки, свои головки повыше и обратите внимание на  крышу нашего барака. На ней, в рядочек, стоят печные трубы. Не одна  труба и не две. Если посчитать количество труб и комнат, то получите равенство, а если полученное количество труб умножите на два — получите количество проживающих в данном бараке жильцов.
Это значит, что два человека имеют свой, отдельный от других угол и больше не спят в тридцати местной двухэтажной кровати. Ни один человек, а целых два. Вам не кажется, что это первая ступенька к счастью?
- Конечно, это ступенька. Но было бы лучше, если количество труб на крыше равнялись количеству жильцов. – Высказала своё мнение, соседка Оксаны Забородько, крановщица Фатима. – Одна труба на двух человек – это очень маленькая ступенька.
- Вы, дорогая моя, забыли, в каких условиях вы жили всего один год тому назад. А потом за эти, прошедшие годы мы так привыкли существовать в коллективе, что дай нам отдельные комнаты, мы тут же сойдём с ума.– Возразила ей тётя Зина. – И не стоит забывать, что каждый угол снабжён своей, персональной печью. На ней обитатели  могут варить себе еду.
И не просто еду, а ту, которая им больше нравится. Само собой разумеется, из тех продуктов, которые они смогут получить в местной продуктовой лавке. Разве в этот момент у вас не возникает радостное чувство свободы?
Но и этого, как вы понимаете, для ощущения полного счастья, мало. Когда все эти печи затопят рано утром или поздно вечером, вернувшись с работы, то зимой в бараке может быть тепло   и   уютно. Дрова  потрескивают в печи и тянет  помечтать.
- Правда, если ветер не очень сильный. - Печально сказала Ашхен. - Учтите, я не жалуюсь! Здесь на Урале бывает, что и  вовсе нет ветра. И один час нет его и два часа. Может целый день ветра иногда не бывает.
И тут выступил я.
Во-первых, у меня затекли ноги, а, во-вторых, разве я не имею права на своё мнение? Разве не я стал инициатором этой интереснейшей беседы? Разве прожитая, пусть маленькая, жизнь ничему меня не научила?
- А ещё есть один способ чувствовать себя вполне счастливым. - Торжественно сказал я и все, с удивлением, посмотрели на меня. - Способ, проверенный веками. - Добавил я, и все удивились ещё больше. 
- Если всё время повторять: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо...» и после этого три раза плюнуть через левое плечо и постучать указательным пальцем, по чему-нибудь деревянному тоже три раза, то может быть все и наладится.
Я с гордостью посмотрел на присутствующих.
- Это такая отрада верить, что там, впереди нас ждёт счастье, - Добавила моя мама.
- Так считают, между прочим, очень многие люди проживающие в бараках. И это помогает им жить. - Поддержала нас с матерью, молчавшая до сих пор маленькая седенькая Дора Моисеевна.
Я посчитал, что последнее слово должно быть всё-таки за мной и привел самый убедительный довод.
- Так, кстати, считала воспитательница нашего детского дома сама Зинаида Константиновна, а она в этом деле знала толк
- И это не суеверие, - Уверила всех Дора Моисеевна - А способ, подтверждённый многолетней педагогической и медицинской практикой выживания.
Главное, для достижения цели не забывать, что стучать надо три раза.  -  Усмехнулась она.  –  И  обязательно  по дереву.
Все женщины немедленно согласились с Дорой Исаковной.
Попробовали бы они не согласиться с доктором медицинских наук, профессором, академиком, а еще, что самое главное -  старостой барака.
- А теперь, - Сказала Дора Моисеевна, -  хватит ёрничать, девочки! Всё это очень мило было вами спето, но на грани фола. Не надо ходить по краешку.
И тут все пошли спать.

ДОРОГА

Я лежу на второй полке и повторяю, в уме, данные мне Аней, инструкции.
 По прибытии в Свердловск, я должен выйти из вагона последним, чтобы не затеряться в толпе приезжих и встречающих.
 Ко мне должен подойти человек и сказать, что встречает он меня по просьбе Любовь Аркадьевны и зовут его Отто Францевич.
 Встретившись с ним, я должен подчиняться ему беспрекословно.
Это был первый, самый легкий, вариант моего путешествия.
 Вариант второй предусматривал, что наша встреча, по каким-то причинам не состоится. Это плохо, но не трагично!
 В этом случае, обязательно подождав, пока поезд  уйдёт, всячески стараясь избегать встреч с милицией, я должен сесть на трамвай и поехать в Свердловский горный институт по адресу: улица Куйбышева, дом 30. Если встреча с милицией, всё-таки состоится, то необходимо  сказать, что приехал в Свердловск поступать в горный институт.
 Аня достает новую пачку папирос и, не совсем уверенно, сообщает мне, что врать, вообще-то, не хорошо, но бывают обстоятельства.
 Я, немедленно, соглашаюсь с ней.
 - Ты приезжаешь в институт, - Продолжает она. - Идёшь к ректору. Перед его кабинетом – приемная. Там ты увидишь очень приятную женщину. Её зовут Виктория Петровна. Не забудь, поздороваться.
 Аня прикуривает папиросу от папиросы.
 - Назовёшь ей свою фамилию и скажешь, что ты от Анны Андреевны. Дальше ты будешь делать всё, что тебе скажет она или Анатолий Васильевич Толмаков.  - Теперь всё это мне повтори.
 Она слушает меня и согласно кивает головой.
 - Ещё раз все с самого начала, - Требует она.
  - Хорошо! – Она остаётся довольна мной. – И в купе не болтай! К тебе приставать будут, а ты помалкивай. Понял?
Я всё понял, и пока мы ехали до вокзала, пока, провожающая меня вся наша дружная, хлопает меня по плечу и желает доброго пути и даже тогда, когда меня целовала Роза, я повторял всё то, что велела мне запомнить Аня.
Медленно, медленно отплыл вагон от перрона. В окне мелькнули такие родные лица.
Прощайте?
До свидания?
Кто это может знать?
Я открываю следующую страницу в своей жизни.
Перестук колёс успокаивает, убаюкивает. Дрёма прикрывает глаза.
Что толку грустить? Что толку гадать, что меня там, в будущем, ждёт? Длинный Шер не любил бессмысленный трёп, так почему я должен им заниматься? Вперёд! Впереди вся жизнь!
 Евгения Владимировна, соседка с нижней полки, готовится пообедать.
Она раскладывает на столике, сваренную «в мундире», картошку, два яйца, стручки зелёного лука, кусочки хлеба, соль на бумажке.
- Слезай, путешественник, - Приглашает она меня. – Голод не тётка.
Я открываю свой чемоданчик и достаю из него, завёрнутую в тряпочку варёную курицу.
- Ого! – Очкарик Коля, со второй верней полки, следит за моими действиями и проглатывает слюну.
- Вы тоже спускайтесь, - говорит ему  Евгения Владимировна и снова лезет в свою сумку. – В тесноте, да не в обиде!
Седая женщина, которая лежит, на своей нижней полке и молчит всю дорогу, тяжело вздыхает и поворачивается лицом к стенке.
Я аккуратно, стараясь не наступить на неё, спускаюсь вниз.
- Это ужасно! – Говорит Евгения Владимировна, достанет нож и разрезает яички пополам. Получается четыре половинки.
- Мы не можем кушать, уважаемая попутчица, если вы, в это время, будете голодать. Это не по-христиански.
- Это не по большевистски! – Уточняет очкарик Коля и, тоже лезет в свой чемодан. На столике появляется вареная картошка и ломтики сала. Коллективизм – вот один из главнейших постулатов нашего учения.
Седая женщина поворачивается к нам, садится и, неожиданно, начинает тихо плакать.
- Перестаньте, - Просит её Евгения Владимировна. - Разве можно пройти мимо человека, который нуждается в помощи? Мы фашистов победили и живы, остались потому, что были все вместе. Для нас это естественно.
- Коллективизм, - Снова объясняет нам Очкарик Коля. – Великая сила!
Дверь купе откатывается в сторону, к нам заглядывает проводница и смотрит на нас оценивающе.
- Вы чай будете? – Спрашивает она нас и, не дожидаясь ответа, продолжает. – Почему не будете?
- Будем, - Говорю я ей. – Как же без чая?
- Как хотите, - Вздыхает проводница. – Вам без сахару?
- С сахаром! – Решительно заявляю я. – И каждому по два стакана. Вот!
- Зачем по два? – Робко спрашивает седая соседка с нижней полки.
- Что бы знала! – Объясняю я ей. – А то она решила, что тут нищие едут.
- Я комсомольский функционер, - Заявляет очкарик Коля, доедая последнюю картофелину. – А ты кто? – Он с интересом уставился на меня.
- Советский человек! – С гордостью говорю я ему.
Он некоторое время размышляет.
- А куда направляешься, в какие Палестины?
- В Свердловск. – Доверительно сообщаю я ему. – Должен тебе сказать, чтобы попасть  в Палестину, надо ехать не в эту сторону.
- А зачем? – Нудит он.
Вот пристал, как банный лист! Он что, всю дорогу собирается меня пытать?
- Надо, - Я встаю и выхожу из купе.
 В тамбуре стук колёс на стыках становится  громче. Гремит железный пол перехода между вагонами. Всё вокруг скрипит. Вагон раскачивается на ходу. Мимо окна проносятся хлопья дыма от нашего паровоза.
Я выкурил папиросу. Возвращаться в купе мне не хотелось.  Болтало так, что приходилось держаться за поручни, прикреплённые   около    двери   перехода   в   соседний   вагон 
В тамбур заглянула проводница.
- За чай, когда будешь расплачиваться?
Я достал кошелек.
- Сколько? – Небрежно спросил я её
Она назвала цену.
Я, непроизвольно, охнул.
 Тут эта проводница  стала  насмешливо  смотреть  на  меня.
- А как у вас насчёт вечного снега? - Поинтересовался я у неё.
- Ты только плати, а мы, что хочешь, тебе доставим.
Только я забрался к себе на полку, как комсомольский функционер опять включил свой речевой аппарат.
- Каждый должен рассказать свою историю, - Настоятельно предложил он. – Тогда дорога покажется короче.
- Хорошо, - Думаю я. – Сейчас ты, дружок, у меня получишь историю. Открывай уши!
Если бы меня кто-нибудь попросил повторить всё то, что я рассказал моим попутчикам, то, вряд ли, я смог бы это сделать.
Попутчики от меня узнали, что такое полиграфия вообще и печатное дело, в частности, какое почётное дело, работать в типографии государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина и прочее, и прочее, и прочее в таком духе.
Затем я поведал им китайскую легенду, которую нам рассказывал дядя Леля, о том, как в Китае была изобретена бумага.
Это о том, как одного китайского купца посадили в долговую яму. Он, от отчаяния, стал срывать с себя одежду, рвать её зубами, жевать и выплёвывать комки на стену. Наверно он так успокаивал свои расшатанные арестом нервы.
Потом он уснул, то ли потому, что одежда кончилась, то ли он просто устал.
Утром он обнаружил, что к стене его камеры прилипли какие-то комочки. Он оторвал один из них от стены и обнаружил,  что  у  комочка,   одна   сторона    идеально  ровная.
У него были неплохие мозги, у этого китайского купца, и  достаточно свободного времени, чтобы понять, как это можно использовать, а, заодно, продумать весь процесс изготовления.
- Вот так была изобретена бумага и этот купец, став миллионером, заплатил все свои долги.
- Очень интересно, - Оценили мой рассказ женщины.
- А в Свердловск то зачем ты едешь? – Не угомонился очкарик Коля. -
- Как, зачем? – Удивился я. – Я же вам всем всё рассказал. Разве ты не слышал?
- Нет – Растерялся он.
- Ты невнимательно слушал. Может быть, тебе всё это было не интересно? Так ты скажи! – Я лёг на свою полку и отвернулся к стенке.
- Он на вас обиделся, - Выговорила функционеру Коле седая женщина. – Разве можно быть таким невнимательным?
- Да! – Подтверждает Евгения Владимировна. - Нехорошо вы, Коля, поступили.
Комсомольский функционер, обиженно сопя, тоже взобрался на свою полку и всю оставшуюся дорогу больше ко мне не приставал.   
Зато из бесед, которые, вели мои соседки по купе, я узнал столько нового, приятного и не очень.
Прежде всего, выяснилось, что седую женщину зовут Софья Петровна. Затем, оказалось, что обе женщины врачи и всю войну работали в эвакуационных поездах и прифронтовых госпиталях. Потом они долго ахали и охали, когда выяснилось, что обе они имеют звание капитан,  совсем недавно демобилизовались и Евгения Владимировна возвращается на свою родину.
- А вы куда, коллега? - Спросила Евгения Владимировна у Софьи Петровны. - Может ведь, оказаться, и это будет чудно, что мы не только в поезде будем соседями?
Тишина, возникшая в купе, затягивалась. Я повернулся и увидел как Евгения Владимировна, тихонечко подняла руку и, вопросительно, показала на полку над собой.
- Да, - Сказала Софья Петровна. - Я была там, где я родилась, и выяснилось, что меня никто не ждёт. Понимаете, они устали меня ждать. Так сложилась у них жизнь, что я оказалась лишней. Теперь вот, еду туда, где, может быть, мне удастся встретить родного человека.
К сожалению, он единственный, оставшийся у меня на этой земле.
И, еле слышно, добавила:
- Если нам разрешат.
Они долго-долго молчали, а потом начали вспоминать всякие    чудесные    случаи   из   своей   медицинской   практики.
Я слушал и думал о том, что, сколько же людей, живущих сейчас на этом свете людей, своим существованием обязаны этим женщинам, и какими же подлыми человеками оказались те, что её не дождались.
Потом они, всё чаще и чаще, стали использовать в разговоре свой медицинский язык, который, по-моему, называется латынь и, мне показалось, что они говорят совсем не о ранах, операциях и болезнях, а о чём-то другом, связанном с их жизнью. О чём говорить, в общем-то, небезопасно.
Софья Петровна опять тихо плакала, а Евгения Владимировна её не успокаивала, а сама, почему-то, тоже хлюпала носом.
На четвёртый день, когда все разговоры были переговорены, все продукты, взятые с собой, съедены, мы услышали заветное:
- Прибываем в Свердловск, - Сообщила нам проводница.
Очкарик Коля спустился со своей полки, взял чемодан, буркнул нам « До свидания!» и вышел из купе.
- Прощайте. – Сказала нам  Софья Петровна. – А мне ещё ехать и ехать.
- Нет! – Твёрдо возразила ей Евгения Владимировна. – Ни каких «прощайте». До свидания, моя дорогая. В этой жизни всё может случиться. У вас есть мой адрес. Вы должны твёрдо знать, что вы всегда найдёте у меня крышу над головой и настоящую фронтовую дружбу. И я просто мечтаю, что мы будем работать с вами вместе.
Я сидел и ждал, пока все пассажиры выйдут. Когда на перроне народу совсем стало мало, я увидел, что напротив нашего вагона стоят двое мужчин в телогрейках.
Тот,  который  был  повыше и постарше махнул мне рукой.
- Вы, юноша, Аркадий Левин? Меня Любовь Аркадьевна попросила вас встретить.
Я кивнул головой и спросил его, не он ли, Отто Францевич.
- Точно! Ты отгадал! Сколько тебя можно ждать? – Подтвердил  его  спутник,  рыжий  носатый  парень.  –  А я  Сёма.
- Пойдемте, - Распорядился Отто Францевич и придержал меня за локоть потому, что я направился, было в ту сторону, куда ушли все пассажиры и встречающие.
- Не туда собгался! – Ухватил меня за рукав с другой стороны Семён. – Туда идут только белые люди. Нам в дгугую стогону.
Мы дошли до конца перрона. Сёма спрыгнул на землю и подал руку Отто Францевичу.
- Пгошу, пгофессог!
Отто Францевич спустился вниз на землю.
- А ты, - Сёма критически посмотрел на меня, - Пгыгай сам. Не маленький!
Мы пошли дальше по рельсам. Отто Францевич впереди, а мы с Сёмой сзади.
- Почему ты зовешь его профессором?
Мне очень было неприятно, что этот рыжий, позволяет себе обращаться к старшему с какой-то дурацкой кличкой. Да к тому же  он ещё не выговаривает букву «Р» и не говорит, а почти поёт. Я никогда не слышал, чтобы люди так говорили.
- Потому, что он пгофессог. А ещё доктог технических наук.
- Тогда почему он в телогрейке, - Растерянно спроси я.
Сёма закатил глаза к небу
- Ой, мама! Моя бедная мама! Этот чудак, меня спгашивает и спгашивает, а я ему должен отвечать. Мишугене! Ты в таком возгасте, когда, такие вопгосы, не задают. Почему в телогейке? Да потому, что во дворе сентябгь!
Мы перебирались с одного пути на другой, и, наконец, железная дорога привела нас к какому-то большому дому.
Это был очень интересный дом. Он был очень высокий, но без окон. Ну, точно, как кинотеатр Форум у нас в Москве. Зато у него вместо дверей были громадные, во всю стену, ворота. Ворота были такие громадные, что через них мог бы спокойно проехать любой паровоз.  Рельсы железной дороги нырнели под эти ворота.
Отто Францевич открыл маленькую калиточку, и мы зашли в этот дом. Внутри было темновато. Прямо около ворот на рельсах стоял маленький вагончик.
Сначала я подумал, что он очень похож на сундук, в котором когда-то спала нянька Таня в нашей комнате в мансарде. Только, конечно, побольше, но такого же зелёного цвета. Со всех сторон у него были большие окна, и я решил, что он похож не на сундук, а, скорее всего, на аквариум.
К нам подошел какой-то мужик и спросил Отто Францевича открывать ли ему ворота.
- Открывайте, - Распорядился профессор и доктор технических наук. – У нас совсем мало времени.
Мужик открыл засов, запирающий ворота.
- Налегай! – Приказал он нам с Сёмой.
Мы налегли, и ворота медленно открылись.
- Заводи, моторист!
Сёма открыл дверь в аквариум, поднялся по ступенькам лесенки.
- Заходите! – Отто Францевич посмотрел, как я забираюсь наверх,   и   попрощался   с  мужиком,  открывшим  нам  ворота.
- Ни пуха, ни пера! – Пожелал нам мужик. – Чтоб она доехала до места!
Сёма нажал на какую-то кнопку на ящике, стоящего в центре аквариума. Взревел мотор.
- С Богом. – Сказал Отто Францевич и указал мне на маленький деревянный диванчик. – Вы знаете, что это такое?
Я отрицательно покачал головой.
Это средство передвижения называется дрезина. Нам с вами предстоит проехать на ней всего ничего. Каких ни будь   пятьсот километров. Не боитесь? Это очень большое испытание.
- А если он и боится, то что, у него есть какой дгугой выход, - Засмеялся Сёма. – Пусть закаляется!
Он потянул на себя какой-то рычаг, и мы медленно тронулись. Я увидел, как провожающий мужик, перекрестил нас.
Путешествовать на дрезине было гораздо интереснее, чем на поезде. Во-первых, через окна было видно всё и впереди, и справа, и слева. Во-вторых, начиная с той минуты, как мы отправились в путь, Сёма-моторист ни на минуту не закрывал рот.
Первое, что я узнал, это то, что какой-то идиот, вместо  того, чтобы прицепить дрезину к составу, который идет в Краснотурьинск, решил перегнать её своим ходом.
Затем, Сёма сообщил мне, что им с Отто Францевичем подсунули рыдван, который надо гнать не на Бастрой, а в металлолом.
После того, как убедившись, что произвёл на меня должное впечатление, он сменил тему и поведал мне о своём героическом прошлом.
Оказывается, Сёма - настоящий моряк. Всю войну провоевал он на рейдовом буксире в качестве моториста. Буксир этот гордо носил имя «Могучий».
Обстоятельства сложились так, что этот рейдовый буксир в один прекрасный день сорок первого года превратился в боевой тральщик и судно для сопровождения и охраны гражданских кораблей. Для пущей важности на его палубе установили два пулемёта, а команду призвали в действующий военно-морской флот.
За всю войну, только благодаря тому, что Сёма был лучшим мотористом на Чёрном море, а может быть и не только, ни одна фашистская бомба, ни один вражеский снаряд так и не смогли потопить славной судно. Даже после того, как им пришлось высаживать десант, он смог благополучно смотаться из района боевых действий.
- Главное это манёвр! Ни один фашистский дебил не мог догадаться какими ходами и куда я пойду! – Вещал Сёма.
Когда им пришлось высаживать десант, вражеские пули разбили вдребезги окна в корабельной рубке и осколки стекла ранили командира, и всю команду, Сёма встал за штурвал и сумел вывести «Могучего» из зоны огня и благополучно привести его на базу.
- Ты не думай! – Сёма отпил немного воды из бутылки. – У меня вся ггудь в огденах.
Отто Францевич закашлялся.
- Ну, не в огденах, - Поправился он. – Медаль «За отвагу» стагше всех огденов. А ещё «За победу над Гегманией» тоже не у каждого имеется.
- Сём! – Меня распирало от любопытства. – А как вы тут-то оказались?
Следующие два часа были посвящены рассказам о том, что еврейский язык до добра довести не может. Дело в том, что отважный моряк Сёма-моторист однажды в не то время,  не в той компании сказал, что-то не то. В результате, его направили в эти благословенные, как он сказал, края на перековку, наградив статусом «спецпереселенец».
- Да! – Глубокомысленно заметил я. – Вам  не повезло.
- Егунда! В этом миге все относительно, как сказал один евгей.
Вот, Агкадий, с твоей точки згения, кем лучше быть: бывшим пгофессогом в Казанском университете, доктогом технических наук, а тепегь механиком в депо на строительстве Бастроя,
А почему? Потому, что он немец, хотя и с Поволжья, или, например,  еврейским матгосом-мотогистом?
Дайте сгок, я выйду отсюда, и вегнусь к себе в Одессу.
- Как-будто у него есть срок, - Грустно сказал Отто Францевич. – Святая простота!
По-моему, эта единственная фраза, которую я услышал от него, за те двое суток, что мы тряслись на нашей дрезине, периодически прячась на разъездах, от проносящихся, мимо нас поездов.
А Сёма тоже взгрустнул, но ненадолго. Что толку грустить!
- Внимание, товарищи! – Скомандовал  он. – Мы взлетаем! 
Усевшись, как следует, он сдвинул рычаг скорости на себя. Мотор дрезины протестующие взвыл, и мы стали со страшным  грохотом,  звоном  стёкол  в окнах  перескакивать стыки рельсов.
- Осторожнее, - Попросил его Отто Францевич. - С нами же дети.
Я хотел было обидеться, как вдруг увидел, спускавшихся с высокого холма, поросшего лесом, медведей. Самых настоящих медведей. Одного большого и двух маленьких.
- Смотрите! – Закричал я. – Вы только гляньте!
Сёма нажал какую-то кнопку и  дрезина истошно взвыла сиреной.
Медведи укоризненно посмотрели в нашу сторону и, через минуту, исчезли в зарослях.
Нет, на дрезине ехать гораздо интереснее, чем на поезде. Единственный недостаток – Спать нам пришлось по очереди на единственном деревянном диванчике.
Ехали мы вторые сутки, не останавливаясь, и  Отто Францевич  иногда  подменял  Сёму,  чтобы  он  мог  отдохнуть.
Мы очень спешили потому, что они должены были вернуться точно в назначенный срок, а поезд, на котором я ехал, опоздал и из-за этого, пришлось задержаться в Свердловске.
Даже останавливались мы только тогда, когда терпеть уже никакой мочи не было.
Всё когда-то кончается. Особенно это относится к дороге.
- Вот мы, наконец, и дома! – Облегчённо вздохнул Отто Францевич – Пойдем со мной. – Это относилось ко мне. – Загоняй её в депо – Это относилось к Сёме. – Твоя болтовня меня утомила больше, чем дорога.
Он что-то добавил на незнакомом мне языке и ткнул кулаком в борт дрезины. Мне показалось, что он за что-то поблагодарил её.
Я очень волновался, как мы встретимся с матерью. А, вдруг, я её не узнаю. Прошли ведь больше десяти лет, как мы расстались. Конечно, однажды виделись, когда мы с Аней приехали к ней в Сегежу, но наша встреча была такой короткой и так быстро закончилась.
Рядом со строящимся вокзалом стояла странная машина. Вроде бы это был обыкновенный грузовик с будкой в кузове, но сзади кабины шофёра у него были приделаны какие-то две бочки, а между ними ящик, наполненный маленькими полешками дров.
- Она что, - Спросил я Отто Францевича. – Ездит на дровах?
- А разве ты никогда не видел газогенераторную машину? – Удивился он.
Вот в это время кто-то подошёл сзади и положил мне руки на плечи. Я обернулся.
  Нет, нельзя сказать, что я её узнал. Это было что-то совсем другое. Я просто знал, что это моя мать. По тому, как дрожали её руки, по тому, как стучало моё сердце.
 - Сын! – Сказала моя мать.
 - Мама! – Ответил я.
 Мы забрались по приставной лесенке в кузов этого газогенератора. Поперёк будки с двумя окошками с прикреплёнными на них железными ржавыми решётками, были приделаны доски. На них сидели люди, мужчины и женщины.
 Они потеснились, и мы, перешагивая через доски,  добрались до освободившихся мест.
 Мотор машины заработал, шофер просигналил и мы поехали.
 - Граждане! – Сказала женщина, сидевшая на передней скамейке. – Приготовьте деньги за проезд.
 - Это такой у вас автобус? – Спросил я у матери.
 - Это лучше, чем идти пять километров пешком, - Ответила она мне.
 Пока мы ехали, переваливаясь через ямы и бугры на дороге, она всё время держала меня за руку и смотрела на меня, смотрела.
 - Стойте, стойте! – Закричали пассажиры и стали стучать  шофёру. – Тут люди будут выходить!
 Из машины спустились только мы с мамой. Из кузова нам помахали, а мы им пожелали счастливого пути.
 - Мам! А как они узнали, что нам тут выходить надо?
 - Мы все тут знаем друг друга. А вот тут мы и будем с тобой жить. Мать показала мне на длинный одноэтажный дом, стоящий на берегу озера.    
 
              ПРЕЛЮДИЯ

В первый же день приезда, мама сказала мне, что эту жилплощадь им выделили совсем  недавно.
Она, чувствуя моё первое впечатление от всего увиденного, словно бы, оправдывалась.   
 -  Ты, пожалуйста, ничего такого не думай! Со временем мы всё тут приведем в порядок, и, знаешь, это всё-таки гораздо лучше, чем было.
Я не слышал уверенности в её голосе, и мне было жаль её.
Господи! В каких же условиях они жили, если этот барак воспринимается как счастье?
Я вдруг с ужасом почувствовал, что  мать воспринимает всё это убожество, как приют на всю свою жизнь. А значит и мою?
Эту мысль я пережёвываю без всякого восторга. Но, с другой стороны, что я, собственно, ждал, утверждая себя сыном своего отца?
Мать, словно читает мои мысли.
- Что ты, сын!  Думаешь это навсегда? Ты потом увидишь. Город растёт. Он весь будет голубой, голубой. Его очень быстро строят. Проектируют его замечательные молодые архитекторы. А строят такие аккуратисты-немцы.
- Он будет прекрасным, этот город, такой же, как Ленинград, и в тысячу раз лучше Москвы.  Все говорят, что он будет самым красивым городом на Урале. И комбинат будет самым большим в стране!
Она, наверное,  верит в это.
Дверь нашей комнаты отличается от других тем, что открывается не внутрь комнаты, а наружу — в коридор. Видно, по не покрашенным доскам дверной коробки, что это она совсем недавно переделана.
Я потом понял, что дверь пришлось перевесить потому, что моя кровать не влезала в простенок между дверью и стеной. Раньше на этом месте стояла маленькая кровать моего младшего брата Игоря.
Я стараюсь не думать об этом.
А как не думать?
Первой новостью, которую мать поспешила мне сообщить, пока мы ещё ехали от вокзала домой в будке с зарешёченными окнами на газогенераторе, что, слава Богу, Игоря удалось отправить с попутчиками в Москву к Ане.
Сказала она это так, как-будто извинилась, передо мной.
За что извиняться-то? Отправили и отправили! Отправили на моё место брата, которого я в жизни не видел и не имею никакого представления, что это за парень?
Наверно ему там будет лучше, в Москве, чем в этом бараке.
Но что-то внутри у меня тогда опять царапнуло.
Почему мне Аня ничего не сказала, что Игорь едет в Москву вместо меня?
 Мать всё время, пока мы ехали в автобусе, держала меня за руку и посматривала искоса, словно присматриваясь, словно заново узнавая.
А как могло быть иначе? Мы не видели друг друга больше десяти лет. Когда мы расстались — мне было четыре года. Сейчас мне шестнадцать.
Двенадцать лет прошло, и всё это время у каждого была своя жизнь. У матери, по-моему, на нормальную жизнь, она была совсем мало похожа.
Так получилось! Судьба!  Как говорила моя подруга Ириска в детском доме.
Где-то тут, в лагере или в таком же бараке, как наш, живет её мать с  маленьким братом. Ириска собиралась к ней приехать. Может быть, мы встретимся?
А что? Вполне может случиться так, что  я иду по улице этого города, а она мне навстречу.
- Здравствуй, Ириска! - Говорю я ей.
Она улыбается мне, как будто ничего не случилось, словно попрощались мы с ней на вокзале в Москве  совершенно нормально.
Она скажет мне: «Как мило, что ты называешь меня Ириской. Мне это так нравится!».
 Мы пойдем с ней к водохранилищу, и, может быть, я буду держать её за руку. Я расскажу, каким прекрасным будет этот город, а потом мы сядем на корягу у берега и будем молчать. Как это здорово, сидеть с ней рядом и молчать!
Только вот, почему там, на перроне, когда детский дом вернулся в Москву, она ушла со своей бабушкой, не попрощалась   со   мной   и   даже   не  оглянулась?  Ушла и  всё!
Я имею право сказать, что с сегодняшнего числа у меня начинается новая жизнь. Совершенно не представляю себе, что я тут буду делать в этом странном городе?
Конечно, от самого первого впечатления очень многое зависит. И настроение зависит и, даже, отношение друг к другу.  Переделывать что-либо гораздо труднее, чем создавать заново.
Жизнь, безусловно, должна наладиться. Должны наладиться и мои отношения с матерью. Мы же не виноваты, что так всё сложилось!
Если ещё раз вернуться к теме барака, необходимо сказать, что это ещё и образ жизни.
Это сказал не я, а кто-то из женщин во время вечерних посиделок. Образ жизни со своими законами, обычаями, предрассудками.
Человек растёт и вместе с ним растёт его опыт и, естественно, словарный запас.
Сейчас я уже и не вспомню, где я впервые услышал слово «Пахан». При этом мне представлялся  громадный, волосатый мужик с пудовыми кулаками, сидящий обязательно в кресле в центре барака.
В том, что  кресло должно присутствовать, сомнений у меня не было. А ещё, у него должен быть золотой оскал зубов и пронизывающий взгляд. Что тоже немаловажно, он курит сигару. Откуда он их достает — одному Богу известно и я этого не знаю.
Конечно, всё его тело должно быть покрыто татуировкой с различными крестами, чертями, могилами и надписями, типа «Не забуду мать родную». Ну, короче говоря, всё как полагается.
Вокруг него должна суетиться всякая, обязательно фиксатая, мелочь, всякая шпана. Так, шмакодявки.
Вот ещё одно новое слово - «Фикса».
Фикса, это вставной золотой зуб который находится во рту у закоренелого преступника.
Эти фиксатые типы должны быть маленького роста и, обязательно, с подлым и паршивым характером. А ещё они очень услужливы и готовы выполнять любое поручение Пахана.
За креслом пахана, скрестив руки на груди, должны молча стоять здоровые парни. Они, разумеется, ростом немного поменьше, чем пахан, но тоже не из слабого десятка.
Остальное население барака безлико и расползается по нарам стараясь быть незамеченным.
Барак не может существовать без пахана иначе, могут пошатнуться устои! Это аксиома, как сказал бы наш учитель математики по кличке Дикобраз. Аксиома не требует доказательств. Вся жизнь барака полностью зависит от пахана.
В нашем бараке тоже есть пахан. А как же без этого?
Тут я должен остановиться и выяснить, бывает ли пахан женского рода, и как он тогда называется.  Предположим, что «Паханша». А, может быть, и нет. Есть ещё такое понятие как «Бандерша», но я не знаю, что это обозначает, а спросить  некого.
Остановимся на понятии «Паханша». Мне так больше нравится.
Паханша нашего барака в первую минуту меня разочаровала полностью. Я даже решил, что меня разыгрывают. Во-первых, росточка она была совсем маленького. Седенькие, с чуть заметной желтизной, редкие волосики на голове, маленькие, но  очень  чистые  ручки  с  коротко  постриженными   ногтями.
И кресла, что бы сидеть в центре барака, у неё не было.
Что меня несколько примирило с ней, это то, что у неё был сиплый голос, курила она в большом количестве не сигары, а «козьи ножки» с крепчайшей махоркой. А ещё поразил меня её нос. Это был нос холодного сапожника Ваграма-со-Сретенки только очень тонкий и с горбинкой. Под носом у неё росли маленькие усы. Ещё у неё были прямо проникающие в тебя насквозь, чуть навыкате карие  глаза.
Очень скоро я убедился, что каждого её слова, а иногда просто взгляда было достаточно для наведения порядка. Она посмотрит, и немедленно в бараке производилась уборка, мусор исчезает, скандалы, между обитательницами барака, прекращаются и только что ссорившиеся друг с другом женщины начинали мило улыбаться.
Паханшу нашего барака зовут Дора Моисеевна Бовси.
Естественно, что, как у каждой паханши, у неё есть кличка: «Бабушка», но так в глаза её никогда и никто не зовёт. Даже тогда, когда она приходит в мужской барак лагеря для уголовников там с почтением говорили: «Наша пришла» или «Гражданка профессор».
Когда я узнал, что такие походы она осуществляет совершенно одна без всякого сопровождения, еженедельно, если не считать срочных вызовов, моё уважение к ней стало безграничным.
Ей, единственной, позволено было посещать бараки ИТЛ НКВД «Д». Конечно сначала в сопровождении вохорвца, а потом, когда убедились в её смелости, неподкупной честности, то и одной.
Ни один зек не мог попросить её, нарушая режим, о какой-нибудь услуге.
Однажды моя  мать сказала, что все, включая уголовников, считают её талисманом.
Особенно к ней стали относится, как к спасительнице, после того, как она сумела отбить у руководства помещение старой бани, которое решено было снести.
Начала она с того, что договорившись с лагерным начальством, привела с зеками-доходягами эту полуразвалившуюся постройку в относительно приличный вид  и организовать там варку хвойных настоев и ещё всяких снадобий и примочек для всех нуждающихся, в том числе, и для уголовников.
Но и этого ей было мало. Она получила разрешение на использование труда в этой бане самых слабых женщин, «списанных» с производства и считавшихся доходяг.ами Она просто спасла их от голодной смерти.

С ЧЕГО БЫ ЭТО Я ОТПРАВИЛСЯ В ТАКОЕ                ПУТЕШЕСТВИЕ?

Весна всегда приходит, крадучись. Солнце начинает вставать чуть раньше и отходить ко сну чуть позже обычного для неё часа. День становится всё длиннее и длиннее, а ночь съёживается. Появляются на крышах сосульки.
Снег темнеет, сугробы опадают. Весна постепенно, исподволь, набирает силу. Где ручейком прожурчит, где проталинкой объявится.
А зима никогда не церемонится. Особенно на Севере. Сразу берёт власть в свои руки. Нахрапом.
Вот, точно, таким образом, как зима, нахрапом взяла меня под бока судьба и отправила в Тмутаракань.
Это, неправда, что всё происшедшее случилось неожиданно. Оно было приготовлено мною самим, одним моим решением, перевернувшим всю мою жизнь.
И к решению этому кто-то  упорно вёл меня.
Я не знаю, кто.
Нет, конечно, были уважаемые мною люди, которые стояли на той же точке зрения, что и я, но в результате, это решение, касалось только меня и, решать я был должен сам.
Это решение было первым серьёзным в моей жизни.
Думал я об этом не один день и не два. Но окончательная точка в моих размышлениях была поставлена последней фразой, сказанной моим московским школьным учителем математики по прозвищу Дикобраз.
Однажды он пришёл к нам, как обычно, чтобы проверить, как я делаю уроки и лишний раз вправить мне мозги, а когда он прощался с Аней, то сказал ей:
- Ему самому решать, кто он такой, милая Анна Андреевна. Только самому ему, без всякой помощи. Но, вы как хотите, а он Левин. 
Вот, что тогда сказал  Дикобраз.
А Аня помолчала, а потом ему ответила:
- Это будет означать, что он выберет свою судьбу. Безвозвратно.
Вот, что тогда сказала Аня.
А потом наступил праздничный день моего совершеннолетия и судьба, в лице начальника паспортного стола одного отделения милиции в городе Москва, в связи с этим событием, выдала мне паспорт. 
Майор с одутловатым лицом, (то ли сердце у него шалило, то ли по каким-то другим причинам),  усмехнувшись, переспросил меня, действительно ли я вовсе не Иванов, как значилось во всех моих документах, тех, что я перед ним выложил, а вовсе Левин — сын репрессированных, в своё время, родителей? То есть, сын врагов народа.
Я радостно это подтвердил.
- Долго ты прятался! - Сказал он мне с упрёком. - Но правда всегда восторжествует! Согласен?
Он дождался, пока я опять утвердительно кивнул головой.
- Вот! Значит, сам понимаешь, в Москве тебе, соответственно, не жить.
Пришлось ещё раз понимающе кивнуть головой, после чего я почувствовал, почему-то, что у меня с этим майором складываются самые лучшие отношения. Нет, не приятельские, конечно, но как бы, устраивающие нас обоих. Он — говорит, я — соглашаюсь!
Ей-богу, я не знаю, почему, но не мысль, а скорее предчувствие, по меньшей мере странное, пришло мне в голову и овладело мной. И сердце вдруг успокоилось и стало стучать так, как ему положено — размеренно и спокойно.  Ладони рук перестали быть  мокрыми. Появилась надежда. Правда, я не знаю из-за чего, но ведь появилась! А раз появилась, то, может быть, всё обойдется?
Майор встал из-за стола, подошёл к, висевшей на стене, карте нашей Родины и широким жестом добрейшего человека  предложил мне: - Выбирай себе место жительства, парень, но только за 101 километром от всех больших городов.
Сказал он это слишком громким голосом, словно не только для меня это было сказано, а для кого-то ещё, слушающего наш разговор.
Значит, не обошлось. Предчувствие меня обмануло.
Сердце стало стучать, как какой-то будильник, у меня в груди. Мелькнула мысль, что ещё не поздно вернуть всё обратно. И это зависит только от одного моего слова.
- Вот фиг вам!
 Не задумываясь больше, я ткнул я пальцем в географическую точку, которую давным-давно определили мы с Серафимом Ильичем, завучем нашей школы в Ленинске-Кузнецком. А сделали мы это  по просьбе девочки Иры, для которой я придумал прозвище «Ириска». И ей, между прочим, это очень нравилось, когда я её так называл.
Ириске было совершенно необходимо знать, где он находится этот самый Краснотурьинск, потому, что там жила (или сидела) её мама.
Как интересно получается. Можно жить, сидя, или сидеть, живя. Как кому больше понравится. Но это совсем другая история про меня и Ириску, которая, вполне может быть счастливо продолжена там, в Краснотурьинске, но чуть позже. В жизни всё может случиться.
Вот уж не думал, что придётся мне когда-нибудь туда отправиться. А в жизни всё бывает. И обстоятельства могут сложиться так, что я и Ириска там встретимся. Почему бы нет? Судьба!
Для верности я ещё раз показал на карте город Краснотурьинск.
Майор со мной согласился, словно ожидая это моё решение, и вид у него был такой, словно он абсолютно в курсе всех моих дел и вопросы он задаёт просто так. Работа у него такая — вопросы задавать.
Тут он на несколько секунд о чём-то задумался, нерешительно повертел в руках мой новенький паспорт гражданина СССР и, наконец, вздохнув, не очень торжественно вручил его мне.
Собственно говоря, не вручил он его мне, а сунул как-то поспешно и сказал, чтобы сматывался, как можно быстрее к чёртовой матери. Торжества, на которое я рассчитывал, не получилось.
После этого он плюхнулся на свой стул и, подперев свою голову руками, стал думать, очевидно, о своей судьбе. Так, во всяком случае, мне показалось.
Какое-то шестое чувство подсказало мне, что в это момент произошло нечто, вопреки существующим правилам. Что-то этот майор сделал не то, что ему положено было делать по закону в таких случаях. Так мне показалось.
В чем тут фокус я не понял, но совершенно был уверен, что к тому, что сейчас произошло, имеет само прямое отношение Анна Андреевна Иванова, то есть моя бабушка, член Коммунистической партии Советского Союза аш с 1911 года. Политкаторжанка с дореволюционным стажем и прочее, и прочее, которую я всю свою жизнь звал просто Аня.  Работает она не где-нибудь, а начальником секретариата министра. Правда, угольной промышленности, но до этого она была старшим партийным следователем ЦКК ВКПб. 
Однажды, когда мы сидели на Цветном бульваре, и с нами была женщина, которую я назвал «Диво дивное», я услышал, что у моей бабушки была какая-то особая партийная кличка «Рондо».
Эта кличка способна была делать чудеса потому, что знал и помнил о ней, а может и придумал её, только один человек с усами и с вечной курительной трубкой в руке, ещё  с тех пор, когда он, вместе Аней и моим дедом, коротали вместе вечера в далёкой Нарымской ссылке.
Время от времени, я случайно узнавал, из разговоров разных людей между собой,  много интереснейших вещей о моей бабушке. Однажды, спустя много лет, услышал я, что этот усатый человек сказал  слово «Рондо» в присутствии трёх людей и улыбнулся чуть-чуть так, как только он умел улыбаться.
Сказал он это из-за разразившегося международного скандала, который моя бабушка устроила в Хельсинки. Она проехала по всему городу с развернутым красным флагом на машине с поднятой крышей и заставила тысячи финнов встать на стадионе, приветствуя  наше красное знамя. А это было в двадцатых годах, когда отношения наши с Финляндией были не самыми тёплыми.
- Убрать её надо с дипломатической работы, а то она нам всемирную революцию устроит! - Сказал этот усатый и добавил, качнув головой, «Рондо!»
И никто,  из стоящих рядом с ним людей, тогда не понял, что он имел ввиду. Что такое «Рондо», почему «Рондо», причём тут  «Рондо»?
У нас в стране как? То, что знают трое — знают все.
Был ещё один случай, когда этот усатый  однажды позвонил ей по телефону и поздравил с тем, что она, случайно, опоздав на рейс, осталась жива, не разбившись на самолете «Максим Горький».
- Долго будешь жить, - Сказал он ей тогда. А ещё спросил, что она хочет от него. А она сказала ему: «Памяти»
- Мудро, - Согласился он с ней.
Слышал я, что пришел он,  когда отмечалась годовщина гибели моего деда Аркадия Федоровича Иванова. Проходила эта встреча в Кремлевской квартире Валериана Куйбышева.
Он, вспоминая моего деда, сказал при всех много хороших слов о честности, мужестве, отваге моей бабушки, на которое не каждый мужчина способен.
- Враги, - Сказал он. - Были поражены её смелостью, когда она, будучи на нелегальном положении, явилась в контрразведку Колчака, потребовав выдать ей тело  расстрелянного мужа. Надо представить это себе.
Каждый  мужчина  посчитает  за честь  иметь такую жену.
А ещё в самом начале 1939 года она приехала к нему на машине, которую он сам за ней послал в Кремль. Они поговорили всего одну минуту. А может быть, даже меньше. Что-то сказала она ему, что-то ответил он ей.  Она уехала на той же машине, что присылал он за ней, к себе на работу.
О чём шла речь — ни кто не знает. Но вышла она от него белая, как мел со сжатыми кулаками.
А ещё сведущие люди говорили, что она единственный человек в мире, позволивший хлопнуть дверью его кабинета.
Все ждали, что после этого должно было что-то случиться. Ни один человек не мог безнаказанно хлопать его дверью. Но ничего не случилось, и она продолжала спокойно работать.
А потом, совершенно неожиданно, её послали в Китай на целых полтора года.
Говорили, что это он сказал наркому угольной промышленности, что у него в наркомате есть такая Иванова Анна Андреевна.
- Вот и пошли её. – Как всегда уверенный в своей правоте сказал он. - Она справится.
Все эти истории растекались по различным заинтересованным ведомствам и каждый руководитель, делал для себя соответствующие выводы.
Какая-то мутная, странная и необъяснимая история, о которой я наверно никогда ничего толком не узнаю. Аня, когда надо, умеет молчать.
Собственно, кроме Краснотурьинска другого у меня варианта не было. Так мне твёрдо сказала Аня и прибавила, чтобы я не вздумал что-либо, как обычно, отмачивать, как я это умею прекрасно делать.
- Ты же способен на всё что угодно, - Сурово констатировала она. - Ты сначала что-то делаешь, потом я сто раз встаю на голову, выкручиваюсь, как могу, вытаскиваю тебя из того, во что ты ухитрился вляпаться.
И только потом, я так надеюсь во всяком случае, ты сам начинаешь потихонечку думать и удивляться, зачем тебе это всё понадобилось и с какой такой хворобы ты это затеял? Кошмар!
- Так?
Она была совершенно права!
Для меня Краснотурьинск был единственно приемлемой точкой на просторах Союза потому, что там, то ли на совершенно вольном поселении, то ли как расконвоированная, окончившая свой срок отсидки, как жена врага народа, обитала моя мать.
Первое, что потребовала от меня Аня, когда я возвратился домой из похода в отделение милиции, чтобы я отдал ей свой паспорт.
Она тщательно его разглядывала, а потом позвонила куда-то по телефону и сказала, что всё нормально.
На этом её разговор по телефону был окончен. Она быстренько повесила телефонную трубку и после этого, забрав мой паспорт, убежала куда-то.
Вернувшись, она всем своим видом демонстрировала, что полностью удовлетворена результатами своего похода и заявила:
- Вот теперь полный ажур, - Она, вручила мне мой паспорт, высказав при этом, что очень важно, чтобы в жизни тебя окружали честные, проверенные люди, готовые всегда тебе помочь.
- Конечно, это должны быть смелые люди. - Рассуждала Аня. - А это возможно только в том случае, если ты сам будешь честным и надежным человеком, а не обормотом каким-то.
Без такой подробности, фраза просто не могла как-то иначе, у неё закончиться.
Так она сказала, и мы сели друг напротив друга, как когда-то давным-давно накануне того дня, когда пришлось ей отвести меня в детский дом из нашей комнаты в мансарде после того, как военные люди однажды ночью увели куда-то мою мать.
Сидели мы напротив друг друга и молчали, думая наверно каждый  о  своём  и  мысли у нас с ней  были не самые весёлые.
- Давай собираться, - Наконец сказала она вздохнув. - А ещё, я думаю, что всё, что происходит - происходит к лучшему.
Я даже рот открыл от удивления.
- Да-да! Закрой рот и не делай большие глаза! - Сказала она твёрдо. - Ты понимаешь, детка, это странно и дико звучит в этой ситуации, но у меня такое чувство, что всё образуется лучшим образом, и с этим я ничего поделать не могу, Арканечка.
Я хотел было возразить ей, но она перебила меня
- Честное слово! Всё понимаю! Но это необъяснимо, - согласилась она с тем, что я хотел ей сказать. - Я так чувствую.
И я поверил ей.
Её последняя фраза, сказанная шёпотом, которую я, всё-таки, услышал на вокзале, была: «Не уберегла!»
А тут ещё со своими поцелуями полезла ко мне эта Роза. И все отошли и отвернулись, чтобы не смущать нас, а мне так хотелось посмотреть Ане в глаза! У меня было такое чувство, что я отрывался от неё, уходил от её опеки и защиты. Наверно, мне стало страшно.
Вот что предшествовало моему  появлению в городе Краснотурьинске в доме №2 по проспекту имени товарища Сталина.

ПРОСПЕКТ ИМЕНИ ТОВАРИЩА СТАЛИНА, ДОМ 2

Мне никогда в жизни не снились сны, а теперь почти каждую ночь. Мама говорит, что это ко мне Дрёма повадился. Чаще всего, мне снится мой первый день в этом бараке
- Устраивайся, - Сказала мне тогда мама, вешая мой мешок с вещами на вбитый в стену гвоздь.
Тут в комнату вошла маленькая седая женщина. Она подошла ко мне и чуть, чуть надавила своими крохотными пальчиками на нижние веки моих глаз.
Это было совершенно непр вычно для меня. Раньше со мной никто так не здоровался.
- Высунь язык, - потребовала она хриплым голосом, не терпящим возражений. После этого она сделала заключение, что мальчик абсолютно здоров. 
- Но мозги ему надо вправлять. По молодости лет и учитывая переходный возраст, с мозгами у него не все в порядке, - Прокаркала она.
Вот так я познакомился с паханшей нашего барака.
 - Миленькая Дора Моисеевна! - Торопясь сказала ей моя мать. - Я побежала на работу. Пойми меня, Арканечка! Конец квартала!
- Беги, Люба. У меня тоже дел просто  невпроворот.
Дора Моисеевна зачем-то ткнула меня пальцем в живот, и они убежали, а я остался один и стал изучать своё новое жилище.
Что я тогда прицепился к своей кровати? Ну, выпирает она в дверной проём. Кому надо — боком входить будут! По этому поводу мне все время снился один и тот же сон. Я просыпаюсь от того, что кто-то на меня наступает.
По правой стене комнаты стояла, сложенная из кирпича, печь с маленькой, на две конфорки, плитой.
Вот с ней-то у меня будет наверняка множество конфликтов.
Печка имела один, но существенный недостаток. Первое время я просыпался от воя ветра в трубе. А если не просыпался, то снились мне волки. 
Они скалили жёлтые зубы, задирали свои морды к небу и выли наверно на луну. Но, почему-то они были одетые в военную форму.   
По окну, стояла кровать. По левой стене — ещё одна кровать, а между ними маленький столик и два стула. Над столиком — полочка с книгами. С потолка свисала лампа без абажура, а под всеми кроватями лежали дрова.
- Подвинься, пожалуйста, - Говорит мне мама. - Мне нужно достать дрова.
Я просыпаюсь. В комнате темно и тихо. Значит, опять приснилось.
Так как шкафа у нас и в помине не было, все вещи висели на стене над кроватями на вбитых в стенку гвоздях, укрытые простынями.
Однажды мне приснилось, что эти простыни скрипят, когда их откидывают, чтобы достать какую-нибудь вещь и мама меня ругает, что я не смазываю их.
Кто-то, безусловно, гениальный додумался снаружи снизу забить наполовину окно нашей комнаты фанерой и пространство между фанерой и стеклом, засыпать песком. На песок сверху были положены, вырезанные из газеты, снежинки.
Песок – это, наверное, чтобы зимой не дуло, а снежинки для красоты - сообразил я.
В сравнении с нашими двумя московскими комнатами в мансарде, всё это выглядело не очень весело.
- Ладно! Поживём — увидим. Но, в общем, берлога!
А что ещё я мог сказать себе? Разве я готовился к чему-то другому?
Но однажды, дня через два, а может быть через три после приезда то, что мне снилось, произошло наяву.
Я кое-что раньше слышал о духах, но так, чтобы сталкиваться с ними, такого ещё не было
- Топить печь умеешь? - Спросил меня однажды женский голос. А в комнате я был совершенно один.
- Света, о чём ты говоришь? Разве он умеет топить печь, раз только что приехал из Москвы? Это такая столичная штучка! - Раздался второй голос. - У них там газ и прочие блага, которые нам уже давно перестали сниться.
Я рискнул вступить с ними в беседу.
- Нет, - Признался я. - Я ещё никогда не пробовал что-нибудь топить. А вы все где?
- У себя, - Ответили мне хором невидимые женщины, и я догадался, что один голос доносится из-за перегородки за печкой, а другой,  из комнаты, напротив, в коридоре.
- Здорово! Слышно лучше, чем по телефону, - Восхитился я.
- Да уж! - Согласилась со мной Света. - Последнее достижение техники!
- Сейчас я к тебе приду.  - Сказал голос из-за печки. - И мы начнём с тобой изучать  этот  процесс.  Будь готов, дружок!
- Я сам!  -  Гордо  ответил  я  голосам  звучащим  ниоткуда.
- Смотри! - Предупредил меня дуэт. - Печка - это не игрушка.
На этот раз, на эксперимент с печкой я не решился и предпочел дождаться мать.
По всему бараку распространялся сладковатый запах жареной рыбы. Той самой, которую мы ели в дрезине в течение почти двух суток.
Время ужина.
Для того, чтобы набраться отваги и приступить к практическому знакомству с печкой мне понадобилось два дня и то потому, что в этот день нас раньше отпустили из школы. И заняться чем-то надо было.
В бараке было тихо. Всё население его, в это время, еще трудилось на работе.
Благородная идея, встретить мать готовым ужином, так захватила меня, что, настрогав лучину, я смело приступил к действу.
Подождав, пока лучина разгорится, я положил в печку самое маленькое полешко.
Постепенно, комната стала наполняться дымом. Он решительно не желал идти через трубу. Я понятия не имел, как с этим бороться.
Пока дым распространялся под потолком, в комнате находиться было возможно, но вот он начал спускаться всё ниже и ниже.
Дверь в комнату неожиданно распахнулась и, сквозь дымовую завесу я увидел силуэт тоненькой женщины.
Прикрывая лицо платком, она, встав на цыпочки, выдернула какую-то штуку из дымохода, схватила меня за руку и потащила за собой в коридор.Когда мы оба откашлялись и у нас перестали течь слёзы, она рассказала, что я напрасно не открыл задвижку на дымоходе, что её зовут Белла, но все кругом называют её Белочкой и она, с удовольствием, со мной познакомиться.
- Знаешь, - Предложила она мне. - Мы с тобой откроем форточку у вас в комнате и все двери в коридор, чтобы дым ушёл.
Открывать форточку, в наполненной дымом комнате, ринулся я.
 - Ты смелый мальчик, - Белочка наклонила головку, словно прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Что-то волновало её.
- Пойдём ко мне, пока дым весь не уйдёт. Ладно? - Предложила она мне. - Не торчать же нам тут в коридоре? Тут глаза слезятся, и в горле першит.
Она опять к чему-то прислушалась и, взяв меня за руку, повела в свою комнату.
- Ты не стесняйся, - Белочка легонько подтолкнула меня в спину. - Садись прямо на кровать. Будь как дома.
Она не успела закрыть за нами дверь своей комнаты, как в коридоре раздался раздражённый голос Доры Моисеевны .
- Кто дежурный? Это ты, Белочка?
Белочка вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Я остался в её комнате один.
- Вы что тут пожар устроили! - Забушевала  Дора Моисеевна. - А где Аркадий? Это его работа? Что ты, девушка, в своей комнате прячешь?
Она отодвинула Белочку от двери и, заглянув в комнату, уставилась на меня.
- Что ты тут делаешь?
- Дым, - Пояснил я ей и для пущей убедительности покашлял.
- Если дым, то надо идти на улицу, а не прятаться в чужих комнатах, - Она повернулась к Белочке. - Мне это не нравится!
- А что! А что! А что! - Затараторила Белочка. - Что вы такое подумали?
- Ладно, - Усмехнулась Дора Моисеевна. - Отпусти молодого человека. Пусть он отдышится на свежем воздухе. - И погрозила Белочки пальцем.
Мама пришла именно в тот момент, когда я окончательно справился, не без помощи нашей паханши, с печкой и каша у меня на плите начинала уже булькать.
- Привет! - Сказала мама. - Как ты себя чувствуешь? Надышался?
Интересно, когда это она успела узнать о происшествии?
Не дожидаясь моего ответа, она сняла с гвоздя мою курточку и, распоров потайной карман, достала оттуда документы.
- Быстро ужинаем и уходим! У нас совсем мало времени. - Она достала из-под кровати, знакомую мне ещё по Москве, коробку и критически осмотрела меня.
- Причешись!
Этот день мне запомнился на всю жизнь.
Всё, что произошло  дальше, воспринималось мною, как ходьба на высоте по тонкой проволоке. Я физически чувствовал, как нервничает мать, но понять из-за чего, не мог.
Мы вышли из нашего барака, и пошли по улице. Мама торопилась. Шли мы очень быстро, но я ещё раз успел прочитать надпись на табличке, прикрепленной к стене на углу нашего дома: «Проспект имени товарища Сталина, дом 2».
Что я прицепился к этой вывеске?
Справа на улице наш барак был единственным зданием. Прямо за ним открывалось  широкое озеро.  Проспект имени товарища Сталина практически был набережной то ли озера, то ли искусственного водохранилища. Кое-где у берега, словно какие-то сказочные чудовища, высовывались из воды большие рогатые пни - остатки от сваленных деревьев. Корни извивались, словно змеи, и казалось, что и впрямь в воде лежат живые сказочные существа.
 Слева, на пригорке, лицом к берегу, стояли полукругом дома, похожие друг на друга, сложенные из синего кирпича.
В центре этого полукруга стояло здание, чуть выше остальных,  и,  главное,  на крыше его развивался красный флаг.
- Сейчас мы туда зайдём, - Шёпотом сказала мама. - Ты сядешь на стул в коридоре и будешь меня ждать. Отвечать на любые вопросы кого-либо ты не будешь. Понятно? Сиди и молчи.
Мне было понятно, что от этого визита зависит очень многое. Вся судьба моя зависела от людей, работающих в этом доме. Так я чувствовал.
И дрожащая рука матери, сжимающая мою руку и то, что мы с такой скоростью, нервно, влетели в это здание, что я толком не успел прочесть, что написано на вывеске у её входа.
Я только разобрал, что это НКВД Управление ИТЛ «Д» и ещё какой-то номер.
В какое-то мгновение моя мать изменилась неузнаваемо. Ссутулившись, она  стала меньше ростом. Лицо осунулось и стало серым.
В коридоре стульев не было. Мать на какое-то мгновение задержалась у какой-то двери, поправила свои волосы, оглянулась на меня, погрозив пальцем, осторожно постучала и вошла в кабинет.
Я остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к подоконнику.
Мимо меня пробегали какие-то люди в военной форме. Выражение лиц у них было совершенно одинаково сосредоточенным.
Я почему-то вспомнил о черных машинах и людей в военной форме, входящих к нам в дом без стука, как хозяева, на даче в Серебряном бору и в комнату на пятом этаже в мансарде. У них было точно такое же выражения  лиц.
 Наверное, эти люди везде одинаковые и обитают вот в таких  самых  больших  домах  с  красными  флагами на крыше.
Дверь кабинета приоткрылась, и мама поманила меня.
Сидящий за столом мужчина в военной форме на меня  даже не посмотрел, а молча, указал пальцем на лист бумаги, лежащий на его столе. После того, как я взял бумагу он буркнул, чтобы я ознакомился и расписался.
В бумаге было сказано, что я спецпереселенец и обязан...
Дальше по пунктам шли мои обязанности. Их было много, и я решил, что занимать лишнее время у такого большого начальника не стоит.
Что касается моих прав, то в этой бумаге об этом не было написано ни одного слова. Может быть, это было написано на другой стороне листа, но переворачивать его у меня желания не было. Я просто взял эту бумагу и расписался внизу: «Левин»
- Спасибо, Никанор Иванович, - Сказала мама самым любезным тоном. - Очень мы вам обязаны.
- Чего там! - Пробурчал Никанор Иванович. - Такое подразделение в Центральном аппарате вас персонально курирует, Любовь Аркадьевна, что обязывает нас относиться к вам соответственно их пожеланиям! Какие тут благодарности могут быть? Долг наш соблюдать инструкции и поручения вышестоящих товарищей!
- Ну что вы, что вы! - Мама указала мне глазами на дверь и мы, пятясь, раскланялись.
А он сидел за своим столом, угрюмо насупившись и руки, сжатые в кулаки, лежали неподвижно на столешнице.
Уходя, я увидел в углу на полу кабинета нашу коробку.
- Господи! - Сказала мама, когда мы вышли на улицу. - Неужели пронесло? - И угодливая улыбка, так меня раздражавшая, сползла с её лица словно маска.
- Что пронесло,  мам?
- Они не поставили печать в твоем Московском паспорте о местной прописке.
- Забыли?
- Знаешь, сын, с тех пор как меня арестовали, много лет со мной постоянно происходят всякие чудеса, которые я никак не могу объяснить. Это ещё с тех пор, когда я сидела в Сегеже.  Ты помнишь, как вы с Аней ко мне приехали? Это было необъяснимое чудо. Ведь свидания были строжайше запрещены. А посылки?  Ведь  посылки  в  Сегеже  получала  только я одна.
Сначала, из-за этих посылок, женщины, сидевшие со мной, считали меня «Подсадной уткой». Однажды, чуть не убили.
Потом были ещё всякие чудеса. Вот сейчас произошло ещё одно такое чудо. Запомни, сын! Ты никогда, никому свой паспорт не покажешь. Это твоё будущее. Я надеюсь, что ты умеешь молчать.
- Умею.
- Ну вот. В крайнем случае, скажешь, что потерял его. У меня больше времени нет. Конец квартала! Ты сейчас сам пойдёшь в школу к директору. Его имя отчество Семён Петрович.
В тот день у меня не было ни малейшего желания посещать школу.
- Я... - Начал, было, я, но она посмотрела на меня и как-то уж слишком отстранёно усмехнулась.
Вот тогда до моего сведения было доведено, что я лицо подневольное. Потом она сухо объяснила, мне, что я никаких прав не имею и обязан делать всё то, что предписано правилами. Что никто со мной возиться, не намерен. И что о старой, вольной жизни я должен забыть отныне и навеки.
- Ты же только что  за всё это расписался и прочёл, что за все нарушения правил — арест. Так? Или ты очень хочешь пойти на стройку?
И голос у неё был какой-то сухой и взгляд совсем неласковый. Не родной был этот взгляд. Так, во всяком случае, мне показалось. Что бы ни случилось, Аня никогда так со мной не говорила и так на меня никогда не смотрела.
Вот так продолжался этот день.
- Ладно, - Я махнул рукой. - Куда мне идти?
Тут я подумал, что не всё так просто. Вполне может быть такой вариант, что они просто взялись за меня крепко. И Аня, и мама. Это только мне казалось, что всё делается так, как я решаю, а в действительности...
- Ладно! 
Мы расстались
Через какое-то время я оглянулся. Мама стояла и смотрела мне вслед.
Проверяет, куда пойду, что ли?
Я разозлился. Ей богу со мной поступать так нельзя.
 
ШКОЛА

Только потом, год спустя, я понял, что со мной произошло ещё одно чудо.
Люди, которые меня совершенно не знали, помогли мне окончить седьмой класс. А это было совсем не просто и для меня, и для них.
Они спасли меня от многих, очень многих неприятностей. Это если мягко выражаться.
Этот второй день я помню до сих пор. Весь, до мелочей.
Я встретился с директором школы Семёном Петровичем и учителем немецкого языка Рейнгольдом Эльфридовичем Шлотгауэром. Я всю жизнь буду помнить этих людей.
Только потом я понял, что мое появление не было для них неожиданностью. Они меня ждали и, наверняка, сказали моей матери, что сделают всё, чтобы я учился.
А, в принципе, какое им дело было до меня, одного из сотен мальчишек, волею судьбы заброшенных в этот странный город опутанный колючей проволокой. Опять мне в голову полезло: «Мы одной крови! Ты и я!» Но это было много позже того второго дня.
В школе уже шли занятия. Директор в каком-то классе вёл урок. Так сказала мне нянечка, сидевшая около входа в коридоре за маленьким столом, на котором стоял медный колокольчик и на стене висели часы-ходики.
Здание школы мне понравилось даже больше чем новенькая школа в Ленинске-Кузнецком. Только там она была из красного кирпича, а тут из синего.
Дался мне этот синий кирпич! Что это он всё время лезет мне в голову? Я погладил стену рукой. Похоже, она был сделан из шлака. Из того шлака, которым был насыпан терикон в Ленинске-Кузнецком.
Стульев в коридоре школы тоже не было, зато можно было устроиться на подоконнике, чем я немедленно и воспользовался.
Нянечка посмотрела на часы и, подняв колокольчик, пошла по коридору и долго звонила на лестничной клетке. Это чтобы вся школа слышала, что перемена. Я слез с подоконника и пошел к дверям кабинета директора.
- Входи, - Сказал мне человек, одетый в какой-то странный серый костюм. На тюремную робу, по моим понятиям, этот костюм похож не был, но что-то в нём было необыкновенное. Скорее всего, это была одежда, которую выдают рабочим.
- Ты Левин? Давай, садись. Будем разговаривать. Сколько классов ты успел кончить?
- Шесть, - Чуть-чуть прибавил я.
- Учился плохо?
- Да так, по-разному. По всем предметам — плохо, а по математике — хорошо.
- Как с грамматикой?
- Корова пишется через ять!
Он посмотрел на меня осуждающе.
- Чего же ты веселишься? Весёлого, в твоей жизни теперь мало.   Какой  у тебя по времени пропуск  в занятиях получился?
- Два года.
После каждого моего ответа он согласно кивал головой, будто прекрасно знал мой ответ заранее и спрашивал меня просто из приличия.
Да всё они про меня знали! Знали, что предстоит мне и что предстоит им. Они, безусловно, представляли, что я могу оступиться, и тогда они не выполнят слово, данное ими моей матери. А в том мире, в котором они жили, данное слово ценилось очень дорого.
Не помню, кто мне про них сказал: Это люди слова!
- Что дальше будешь делать? - Он откинулся на стуле и стал протирать свои очки носовым клетчатым платком. Очки-то он протирал, но сам исподволь на меня посматривал.
- Учиться,  -  Я постарался  сказать  это  как  можно  твёрже.
- В каком классе? - Семен Петрович оставил свои очки в покое и, подняв голову,  с любопытством посмотрел на меня.
У меня мелькнула мысль, что я, шестнадцатилетний дылда, буду сидеть вместе с тринадцатилетней мелюзгой.
Быть   для   всей   школы   посмешищем   мне  не  хотелось.
- В седьмом. - Брякнул я и испугался.
Это я потом узнал, что другого решения быть не могло. Совершеннолетним спецпереселенцам в этом городе разрешалось учиться только один год и только до седьмого класса. После этого я должен был идти работать.
Говорить-то можно всё, что угодно, а вот как до дела дойдет... Я из программы шестого класса половину позабыл, а вторую половину — не знал.
- Язык какой-нибудь уже изучал?
Я отрицательно помотал головой.
Семён Петрович встал из-за стола и, приоткрыв дверь, попросил нянечку найти какого-то Рейнгольда Эльфридовича.
- Вот, - Сказал он вошедшему в кабинет высокому худому человеку, одетому в такой же странный серый костюм. - Это тот самый Аркадий Левин, о котором говорила Любовь Аркадьевна. Он решил одолеть седьмой класс, но язык он никакой до сих пор не изучал. Со всем остальным он будет париться сам, а вот с языком без вас, уважаемый коллега, вряд ли справится.
- Это, в конечном счёте, коллега, не проблема. - Сухо ответил Рейнгольд Эльфридович. - У меня и в этом году снова будет начальная группа. Так что, пусть молодой человек на это рассчитывает. С вашего разрешения, я откланяюсь. У меня урок в пятом классе.
- Директор сказал, что разумеется. Они церемонно пожали друг  другу  руки,  и  Рейнгольд Эльфридович  покинул кабинет.
- Давай, Аркадий Левин! Дерзай! Мы все тебе помогать будем. Вся проблема будет только в тебе. Захочешь — все нормально будет. Не захочешь — тебе же хуже! Покажешь себя нормальным человеком, и люди с тобой так же хорошо обходиться будут.
Учебники, тетради и прочее, что тебе понадобиться для учёбы, получи сегодня в библиотеке на третьем этаже.
А завтра, с Богом, в восемь часов тридцать минут начало занятий.
- Могу идти? - Спросил я.
- Можешь!
Чего они так со мной возятся? Тут мне в голову пришла мысль, что вот так же возилась со мной в Москве директор типографии Прасковья Каршилова. Сколько я попортил крови Юлечке и Зинаиде – моим воспитателям в детском доме! А Аня! Ну, об этом мне думать не хотелось.
Я, на всякий случай, заглянул в дверь, на которой было написана «7 класс» и успокоился. Уж дылдой я не буду точно. А может, даже пониже многих.
Вот так пришел я в эту школу против своей воли. Вот такой у меня состоялся разговор с директором, после чего я стал учеником седьмого класса и, впервые в жизни, начал «париться».
Может быть я поймал кураж, как однажды сказал мне учитель математики в московской школе по кличке  Дикобраз.
Самое удивительное в этой истории то, что меня никто не заставлял учиться, никакого принуждения. Так получилось, что я просто иначе не мог. Чудеса!

    ЧУДЕСА, НО ГРУСТНЫЕ

Нагруженный полученными в библиотеке учебниками и тетрадями я вернулся в нашу комнату. Проходя мимо барака, я ещё раз прочел табличку «Проспект имени товарища Сталина, дом № 2»
- Получается что-то вроде насмешки, - Подумал я. - Если это чья-то шутка, то по моему уразумению, опасная. Вот не думал, что тут такие шутники водятся!
Пока меня не было, кровать, стоящая вдоль окна, была занавешена пёстрой ситцевой занавеской, отчего в комнате стало еще теснее и темнее.
Точно, берлога!
Я сидел за маленьким столиком и рассматривал учебники. На  обложке  книжки  по  немецкому  языку прочёл: «Шлотгауэр Р. Э. Учебник немецкого языка для 7 класса.» Ничего себе! А вдруг этот Шлотгауэр и есть тот самый Рейнгольд Эльфридович? Инициалы то сходятся.
Встретивший меня Отто Францевич, ремонтирующий всякие паровозы и дрезины, доктор технических наук, был профессором и преподавал раньше в Казанском Университете.
Оно, конечно, всё это чудеса — в маленьком городишке собрались такие специалисты! Только, что-то какие-то грустноватые, чудеса эти. Где-то я слышал такую фразу: «Из пушки да по воробьям!».
И все они  одеты в какие-то серые одинаковые костюмы и лица у них одинаковые — серые.
Да! Правду сказал директор школы, что мне придется париться.
- Давай ужинать, - Мама растопила печку и поставила на неё кастрюльку и сковородку.
 Учти, пожалуйста, что мы должны покушать до прихода Полины Алексеевны. - Она указала на кровать за повешенной занавеской.
 Общежитие — дело серьёзное и требует аккуратного выполнения договоренностей. Домашние задания тебе будет лучше готовить в школе после уроков.
Настроение у меня потихонечку портилось.
Мама разлила по тарелкам суп, пахнущий той же сладковатой рыбой, и отрезала нам по куску хлеба. На  второе была какая-то каша, которую я никогда не ел, и опять кусок рыбы.
- Наши снабженцы, - Поделилась со мной радостью мама. - Сумели завести в город громадное количество камбалы.
Меню так себе, выбор не велик. Камбала жареная, камбала варёная, но ей питается всё строительство. Что поделаешь! Зато они обеспечили нам питание на всю зиму, и, считай, спасли нас от голода.
– Привыкай, сына! Мы как на острове. Бывает, что снега совершенно отрезают нас от Большой земли и железная дорога перестаёт работать. Так было целых два месяца в прошлом году.
Эта дорога, как ниточка, соединяет нас с Большой землёй. Оборвётся — конец.
Вот придёт настоящая зима, может, на два месяца, может, на три. Всё заметёт. Чистить такое количество снега никто не может. Сил таких нет. Что успеют завезти до этого — то и кушать будем.
Она собрала тарелки.
- Пойдем, я тебе покажу, где моется посуда и утром все умываются.
За дверью, перегораживающей конец коридора, была большая комната. У стены стояла высокая, до потолка, круглая ребристая металлическая печь с краном. Под ним стояла маленькая скамеечка и на ней тазик, рядом стол, а по стене, напротив, стояла длинная лавка, на которой лежало много железных тазов. Ещё одна такая же лавка стояла вдоль окна.
- Учись! - Сказала мне мама, взяла тазик, на котором были написаны две буквы «Л» и «П»
- А что это значит?
- «Л» - это Левина. То есть, тазик наш. А «П» - для мытья посуды. А вот этот, с буквами «Л» и «М» - для умывания. Один раз в неделю мы будем ходить в баню.
Я заявил ей, что мытьё посуды я беру на себя..
Мать прислонилась к стенке и стала смотреть на меня. Мне  даже показалось,  что она смотрит точно так же,  как Аня.
 - Комбинат, который мы строим, очень нужен стране. - Мать вытирает тарелки, и у меня такое впечатление, что она говорит это с гордостью. - Это будет самый большой завод в стране.
Мне показалось, что когда она произносит слово «Страна» она говорит о чем-то очень далеком и чужом.
 - Поэтому, нас подкармливают. - Усмехнулась она. – Конечно, как могут. Алюминий, который мы будем производить, зовут «крылатым металлом». Из него делают самолёты. Он очень нужен стране, и, потому, к нам особое внимание.
- То, что присылает Аня, тебе приходится раздавать?
- Большую часть, - Мама стала собирать вымытые мною тарелки. - Пойдём. В этой комнате мы моемся по утрам и вечерам. Учти на будущее, прежде, чем сюда войти, надо обязательно постучать. Ты у нас единственный мужчина в доме.
Мы вернулись к себе в комнату и каждый сел на свою кровать.
- Тут совсем непростая жизнь, - Начала говорит мне мама, но в это время дверь открылась и в комнату вошла маленькая, очень худая женщина с пучком волос, туго скрученным на затылке.
Она скинула телогрейку на кровать и, подойдя ко мне, тихонько погладила меня по голове.
- Здравствуй. С приездом тебя! - Сказала она мне. - Я Полина Алексеевна. На сегодняшний день я, пока, твоя соседка.
- Почему «пока»? - Робко спросил я.
- А вдруг, со временем, я буду тебе, допустим, тёткой? Да ещё любимой. Как ты на это смотришь?
Я неопределённо пожал плечами и посмотрел на мать.
- Нет, я отлично понимаю, что лишний глаз всегда раздражает, - Полина Алексеевна старается не обращать внимания на хмурое лицо моей матери.
- Но ты успокойся, он у меня необычайно добрый. А потом, ты учти, я когда-то была педагогом, и мне говорили, что у меня талант.
- Да, - Присоединилась мама к нашему разговору. - Это правда. Талант совершенно поразительный.
Полина Алексеевна доктор педагогических наук и она преподавала в Московском университете. Педагогическая практика у неё богатейшая. Наверно поэтому, мы так долго живём вместе, и у нас нет проблем, несмотря на мой характер. - Лицо её разгладилось и глаза подобрели.
- Ну-ну! - Засмеялась Полина Алексеевна. - Не надо преувеличивать!
- А теперь вы кто? - Поинтересовался я потому, что и представить себе не мог,  кем может работать в этом странном городе талантливый педагог, если профессора чинят паровозы или преподают немецкий язык в средней школе.
- Теперь я бухгалтер. – С гордостью поведала мне Полина Алексеевна. - Ты знаешь, что это такое?
- Конечно. – Я замялся на мгновение, а потом все-таки спросил, а кем же она была до этого.
- Ой, - сказала она. – Кем я только не была. И землю копала, и кирпичи клала, и малярничала. Вот так, мой маленький!
 - Я не маленький, уже два года работал в настоящей типографии и у меня четвертый разряд печатника.
- Я знаю, - Полина Алексеевна отодвинула столик от стены, нагнулась и, вынув одну доску, которыми были обшиты стены, достала из образовавшегося ящика кастрюльку.  -
Это у нас холодильник. Здорово придумано?
- Здорово, - Грустно согласился я.
- Пойдем, погуляем, - Предложила мне мама. - А Полина Алексеевна пока спокойно поужинает.
Мы вышли на улицу.
- Ты и с Игорем в это время всегда гуляла?
- Да. Понимаешь, жить с посторонними людьми необычайно сложно, а если вместе с вами живет ещё ребенок...
- Я уже не ребёнок..
- Да, конечно, - Спокойно согласилась мама. - Тем более. В одной комнате с женщиной живёт, в общем-то, посторонний мужчина.
- Что же делать? - Испугался я.
- Жить так, чтобы не мешать друг другу.
Мы, не торопясь, шли вдоль берега. В синих домах зажигались огни. В Москве окна вечерами становились разноцветными из-за абажуров, а здесь все окна были просто белые и почти все без занавесок, словно глаза без ресниц.
- А кто в них живёт? Начальство?
- Нет. Не совсем. В этих домах живут главные специалисты. Инженеры, проектировщики, начальники цехов, вольнонаёмные, Пока тесно живут, но дома всё время строятся. На стройке работает немецкий лагерь. Это такие аккуратисты. Строят отлично.
   - Военнопленные?
- Нет. Это наши немцы, жившие по всей стране. Особенно в Поволжье. Их мобилизовали. Сказали, что на фронт пошлют, а завезли сюда.
- Ты бы видел, как они строем в город входили когда их сюда привезли! Впереди колонны - их генерал в белом полушубке вышагивал, а на груди у него ордена прицеплены. Потом их, наверно, у него отобрали. Так, строем, они за проволоку и ушли.
- Их много?
- Было много. Сейчас сильно поуменьшилось.
- Отпустили?
Мать посмотрела на меня, печально усмехнулась.
- Души их отпустили.
Мы опять шли, молча, и каждый думал о своём. Я представлял себе этого генерала. Как идёт он с гордо поднятой головой, а лицо у него каменное.
- А где же живёт самое большое начальство?
- Смотри! - Мать махнула рукой в сторону далёкой узкой прямой полоски плотины, перегораживающей водохранилище.
Там, на пригорке за плотиной, среди высоких сосен я увидел забор из рядов колючей  проволоки, натянутой на высокие столбы. По углам забора, огораживающего довольно большое пространство, стояли сторожевые вышки.
За забором, к моему удивлению, был маленький лесок в основном из сосен и елей, а между ними стояли очень красивые двухэтажные, собранные из толстых жёлтых брёвен дома, с высокими черепичными красными крышами.
В некоторых окнах горел свет. В каждом освещённом окне цвет был разный.
- Они там живут?
- Ну, да!
- А зачем проволока и вышки?
- Чтобы охранять их.
- Так  это  получается  так,  что они  сами живут в лагере?
- Это называется «Зона руководящего состава». Понимаешь, здесь жить опасно всем, невзирая на чины и должности, - Сказала мама.
- А почему мы живём не за забором?
- Нажились! - Нервно ответила мне мама. - Если что — сами себя защитим!
- Наши дома в Москве тоже за забором, - вспомнил я.
Мама ничего мне не ответила.
Темнело. На вышках «зоны руководящего состава» зажглись прожектора.
Мы повернулись и побрели обратно домой. С воды подул ветер. Стало зябко.
- Ты зря расстраиваешься, - Мать обняла меня за плечи. - Я чувствую, что тебе немного страшно. Да?  - Она остановилась и постаралась заглянуть мне в глаза.
- Все в этом мире относительно, сын. У нас тут удивительно прекрасное общество. Есть клуб и там дают концерты наши местные артисты, которые наверняка дадут сто очков вперед столичным, а в школе преподают такие учителя, что им может позавидовать любая столичная школа.
Ты о плохом не думай. Здесь люди пытаются  не существовать, а жить! Они всё для этого делают. - Она немного подумала. - Ну, не совсем всё, но многое, что им позволяют обстоятельства. Чем скорее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.
Мы подошли к нашему бараку. Мать аккуратно засунула вываливающуюся из дыры в обивке двери солому.
- Покойной ночи, - Сказала нам из-за занавески Полина Алексеевна.
Мама погасила свет и стала раздеваться, а я повернулся к стене и стал изо всех сил стараться заснуть и ни о чем не думать.               
 Среди ночи я проснулся от крика и топота ног в коридоре.
- Дора Моисеевна! - Кричал кто-то. - Дора Моисеевна! Очень срочно! Может быть, успеем ещё его спасти.
- Кто? – Кричит Дора Моисеевна.
- Совсем мальчик!
Да вы телогрейку накиньте, сумасшедшая дама! Холодно ведь  уже  на улице.  Нам  только  не хватает, чтобы вы заболели!
Протопали скорые шаги по коридору. Стукнули входные двери и все затихло.
Я сел на кровати. Сон как рукой сняло.
Заскрипела кровать около окна.
- Привыкай, - Сказала Полина Алексеевна сонным голосом.   Мы     живём  тут   очень   весело.   Скучать некогда.
- А кто такая Дора Моисеевна, что за ней среди ночи прибежали?
- Доктор волею Божьей! С кем-то несчастье. Побежала спасать.
- Давай спать, Аркадий. - Строго сказала мать. - Все вопросы завтра.

             КАА. ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ.
       ЕСЛИ НАМОЧИТЬ  ПРОМОКАШКУ.
Я всегда очень волнуюсь, когда первый раз прихожу в новую школу. Так было в Москве. Так и сейчас, в Краснотурьинске.
Сначала я погулял вокруг школы, дожидаясь, чтобы все ребята собрались, и только после этого вошёл в класс.
Очевидно, что-то произошло, потому что все ребята в классе о чём-то очень оживлённо, вполголоса переговаривались. Увидев меня, все замолчали и стали меня разглядывать.
Все парты на «камчатке» были заняты.
Одно свободное место было на первой парте. Сидевший на ней парень посмотрел на меня и подвинулся, приглашая сесть рядом.
Три вещи поразили меня в нём: белоснежная рубашка, галстук и безупречный пробор на белобрысой голове.
Если бы меня спросили о первом впечатлении, о нём, я бы сказал только одно слово: «Чистюля».
Не могу сказать, что я с большой охотой сел рядом с ним. Прежде всего, сидеть на первой парте –  не Бог весть, какое удовольствие. Во-вторых, я очень настороженно отношусь к таким облизанным мальчикам.
- Величко, - Сказал он мне. – Володя.
- Левин я, Аркадий. А что у вас случилось?
- В ночную смену прораба повесили. – Спокойно сказал он мне, будто мы обсуждаем с ним какую-нибудь задачу.
- Это как? – Обалдел я. – Кто?
Он пожал плечами.
- Зеки.
- За что?
- В карты проиграли, -  Объяснил он мне. – У нас бывает, что  и  на  людей  играют.  Для  разнообразия.  Скучают   люди.
- И что им теперь будет?
- Ничего, - пожал он плечами.
- Как это? Как это? Почему ничего?
- Потому, что их нет.
Я перестал что-либо понимать.
- Как это нет?
- Совсем, - Чуть заметная улыбка промелькнула у него на губах. – Уже.
У меня была ещё тысяча вопросов, но в это время, кто-то из ребят громко сказал: «Каа идёт».
Дверь в класс, отворилась, ребята, с грохотом, вскочили из-за парт.
Вошедший учитель был одет в знакомую уже мне серую робу. Он был худ, высокого роста. На его носу еле держались очки, которые он, беспрестанно, поправлял указательным пальцем.
- Здравствуйте, - Сказал он. Подошёл к своему столу. Положил на него аккуратно журнал и указку. Поднял голову и обвёл глазами класс.
- Вы уже знаете, что произошло.
Класс молчал.
А ведь этому молодому специалисту было всего двадцать восемь лет. Он только что кончил техникум. А ещё он был на фронте, воевал и остался цел.
Класс молчал. Только кто-то за моей спиной тяжело вздохнул.
Учитель поправил свои очки.
- Мы с вами разбирали такое понятие, как параллельные прямые. Это, как вы помните, значит, что эти прямые пересекаться не могут ни при каких обстоятельствах. Это аксиома.
Хочу вам сказать, молодые люди, что мы с вами живём в такое время, когда в обществе существуют параллельные миры. Так вот, к великой беде, эти параллельные миры, вопреки законам математики, иногда пересекаются, и тогда происходит трагедия.
Вот так, друзья мои!
Мы все, молча, стояли у своих парт.
Он посмотрел на классную доску.
Кто дежурный? Приведите это всё в порядок. Можете сесть. Мы начинаем урок.
На перемене я спросил Величко:
- А почему «Каа»?
- Потому, что выговаривать каждый раз Кауфман Альберт Адольфович, язык сломаешь.
- Каа – это змея, друг Маугли. – Просветил я соседа.
- А он Альберт Адольфович и есть, премудрый питон.
Через пару дней я выяснил, что у моего соседа, кроме белой рубашки, галстука и безупречного пробора, есть ещё два недостатка.
Один касается непосредственно меня. Он первый ученик в классе, но списывать у него просто невозможно.
О существовании второго недостатка, я узнал на следующий день.
Он пользовался в классе безусловным авторитетом, но отношения с ребятами были странными. С ним никто не дружил. Величко существовал совершенно отдельно и, очевидно, это его вполне устраивало.
В этот день я пришёл в школу немного раньше.
Необходимо было ещё раз посмотреть географию.  Сегодня на  первом  уроке  должна  быть,  первая  для меня,  контрольная.
Я понял, что к моему приходу операция, практически, была закончена. Четверо ребят снимали парту, которую они для чего-то водрузили на другую. Вокруг них пританцовывал Боря Генин по прозвищу Буся.
- Ты не вздумай открыть рот! - Предупредил он меня. - Тебя тут не было.
Класс заполнялся ребятами.
- Привет, - Садясь на своё место рядом со мной, поздоровался  Величко. - Приготовился? - Он  достал тетрадь, ручку, чернильницу-непроливашку.
Я повертел рукой с растопыренными пальцами и пожал плечами.
Величко  понимающе кивнул головой.
Вошла географичка Нина Ивановна с журналом под мышкой.
- Вы помните, что сегодня у нас контрольная?
- Помним, - Радостно отозвался класс.
- Тогда начнём.
Но начать не пришлось. Сначала в классе погасла одна лампа, через минуту вторая и, наконец, комната погрузился во мрак.
- Этого нам только не хватает! - Возмутилась Нина Ивановна. - Кто дежурный? Ведите сюда завхоза.
- Этого не может быть! - Заявил завхоз Гурвич по кличке «Не дам». - В коридоре свет есть, в других классах свет есть, а у вас сплошное безобразие. Шесть ламп одновременно перегореть не могли потому, что заменить мне их нечем. Значит дело в проводке.
- Вы можете сколько угодно разглагольствовать, что у вас нет ламп, товарищ  Гурвич, сколько угодно, но мне надо вести урок. Если вы сейчас же не восстановите освещение, я пойду к директору. - Пообещала завхозу Нина Ивановна.
Минут через десять в нашем классе собрались и директор школы Семён Петрович, и Шлотгауэр, и Каа. Короче, вся мужская часть педагогического коллектива.
- Это нонсенс! - Распаляясь все больше и больше, кричал завхоз Гурвич. - В коридоре свет горит, в других классах горит, а все шесть ламп одновременно перегореть не могли потому, что заменить их мне нечем.
- Да, - Сказал Семён Петрович. - Это, по меньшей мере, странно.
- Странно, странно, очень странно! - Пропел Каа. - Очень странно и забавно. Но на этом свете редко появляются новинки!
- Что вы видите в этом забавного, уважаемый Альберт Адольфович - Возмутилась Нина Ивановна.
Каа наклонился к директору школы и что-то зашептал ему на ухо.
- Да, ну! - Сказал директор. - И в вашей практике бывало такое?
- Бывало! Но прядок есть порядок. Шесть ламп сразу перегореть не могли. И если это могло быть в Университете, то почему не может быть в школе?
- Товарищ Гурвич! - Распорядился Семен Петрович. - Берите двух ребят из класса и пусть они притащат сюда лестницу и свечку.
Лестница была принесена.
- Теперь отключите напряжение в классе, - Продолжал распоряжаться директор.
- Зачем отключать напряжение, если его нет! - Бушевал Гурвич. - Надо менять проводку...
- Не-на-до менять ни-че-го! - Сказал Каа. - Отключите напряжение в классе и дайте мне свечку.
Он поставил лестницу под лампу, качнул её, проверяя, прочно ли она стоит на полу и полез наверх В  классе  наступила  тишина.
Через минуту вывернутая лампа была у него в руках. Каа осторожно оторвал от цоколя розовую промокашку. Ввернул лампу на место.
- Дело швах,  -  тихо  прошелестело  в классе.  -  Влопались!
Каа, продолжая стоять на лестнице с горящей свечёй в руках, тихо спросил:
- Кто?
- Класс молчал.
Он спустился с лестницы. Гурвич, быстро перетаскивая лестницу от лампы к лампе, вынул из остальных цоколей промокашки. 
Щёлкнул   выключатель,   и   в  классе стало опять  светло.
- Кто? - Еще раз спросил Каа. - Автору поставлю отлично по физике.
- Ну, я, - Промямлил Буся.
- Да, ладно! - Усмехнулся Величко. - Не с твоей головой до такого додуматься! - И повернулся к Каа.- Дело было так. - Величко поднялся и стоя около парты продолжал. - Вчера вечером про такой случай рассказал... - Он помолчал. – Пусть, кто это придумал, сам скажет. А Буся тут не причём. Это он из-за отметки признался.
- А тебе, что! Больше всех надо? - Закричал Буся. - У меня голова нормальная, а у тебя язык длинный.
Прозвенел звонок. Учителя вышли из класса. Гурвич прикрывая дверь, погрозил нам кулаком.
- Ты чего фискалишь? - Буся налетел на Величко. - Если ты думаешь, что ты из вертухаев...
- Мой отчим не вертухай, - Величко не спеша убрал учебник географии в сумку. - И ты это отлично знаешь. И то, что я не стукач, это ты тоже отлично знаешь. Врать не надо.
- Буся, - Поинтересовался я — А по сопатке хочешь?
Что меня за язык потянуло? С какого я тут боку-припёку?
То, что произошло в следующее минуту, для меня было полной неожиданностью.
Класс моментально разделился на два  враждебных лагеря.
Один лагерь - ребята, родители которых, отбыв срок заключения, жили в городе на поселении. Другой лагерь — дети охранников и руководителей строительства.
Я, стоя рядом с Величко, оказался в дурацком положении. Вроде бы, по своему положению, я должен был быть с Бусй.
- Ха! - Сказал Буся. - Этот Левин решил выслужиться. Может он действительно мечтает быть вертухаем? Эй, Левин! Хочешь, я тебе расскажу сказочку, как вздёрнули тут недавно одно рьяного молодого человека?
- Очень хочу. Я мечтаю о нашей встрече - Согласился я. - Только  после  уроков.  Я,   Буся,  буду  ждать  тебя   за   школой.
- И я, - Сказал Величко. - Ты, Буся, главное не дрейфь. Я просто постою и посмотрю. Просто на всякий случай, чтобы ты не сподлиничал.
В это время открылась дверь класса и к нам заглянула Нина Ивановна.
- Тот, кто думает, что у вас сегодня шесть уроков, глубоко ошибается. Уроков будет семь.  На седьмом уроке мы с вами будем писать контрольную работу по географии. Вот так!
На переменке ко мне подошёл Ваня Маленький — один из Бусиных приближённых.
- Слушай, Левин! А ты, правда, был в детском доме?
- Правда.
   - Там у вас, наверное,   драться нужно было здорово уметь? Детский дом - это такое дело!
- Угу! Детский дом – это ого!У нас слабаков запросто убить могли!
Ваня Маленький с уважением посмотрел на меня и убежал.
Контрольную работу по географии Буся написал первым и отпросился у Нины Ивановны из-за срочных дел дома.
- Ты знаешь! - Мы шли с Володей вдоль водохранилища. - Я в детском доме прожил пять лет. И все эти годы наши воспитатели убеждали нас, что мы одна семья. Братья и сёстры. Они были правы. Там однажды была одна история... Короче если бы мы там не были все вместе, то досталось бы нам по первое число! И вообще неизвестно, чем бы эта история кончилась.
- И у вас там, среди братьев и сестёр, были такие ублюдки, как Буся?
- Разные мы были. Но были и такие,  слово которых было законом.
- Это были самые сильные ребята?
- Нет. Он не был самым сильным. Он был молчун, но он умел говорить правильные вещи. Его все уважали. Я очень хотел с ним дружить. Мы с ним сидели на одной парте. Он был, как-будто, намного старше нас, хотя мы были ровестники.
И, знаешь, что мне сейчас пришло в голову? Ему было хуже всех, потому, что он всё понимал, а мы нет.
Умному   всегда   труднее.   Это  я  только  сейчас понял.
- Если вы жили вместе как братья и сёстры, разве вы все не были друзьями друг другу?
Тут мне пришлось крепко задуматься, прежде чем ему ответить.
- Нет. Мы все не были друзьями, но, когда надо, каждый стоял друг за друга.
- Странно, - Удивился Володя. - Разве так бывает?
- Я не знаю. Это очень сложно. Ты задал мне самый трудный вопрос. Нет ответа у меня на него.
Думаю, что это было так из-за того, что у каждого из нас был какой-то секрет, говорить о котором было нельзя, и каждый этот секрет держал при себе.
Настоящая дружба это тогда, когда ты знаешь про человека всё.  У нас было такое правило, что о чём-то говорить можно было, а о чём-то -  запрещалось. Табу.
А ещё бывает так, что ты вот с человеком дружишь, ну очень, очень дружишь! Так дружишь, что готов для него сделать всё что угодно. Это для тебя самый главный человек, а он вдруг уходит от тебя, даже не простившись. Не обернувшись даже. Вот ушла и всё.
- У тебя это до сих пор болит? - Володя посмотрел на меня с сожалением.
- Наверно, болит.


  КОВЧЕГ

В одно прекрасное утро я выскочил, как обычно, в тапочках во двор, а кругом было белым-бело. Ночью выпал снег. Пришлось спешно шмыгнуть обратно в барак, лезть под кровать за валенками.
Теперь каждое утро я  выскакиваю на улицу в трусах, рубашке и в валенках.
И это не только я, но и подавляющее количество населения нашего барака. А это, обратите внимание, одни женщины.
Картина, как вы понимаете, умопомрачительная, если учесть, что большинство из выбегающих, одеты в то, в чем они спят. Единственно, что обязательно присутствует, это косынки на головах, прикрывающие, накрученные на ленточки из бинтов, волосы.
Но, если быть  точным, первой на крыльце барака появляется наш доктор Дора Моисеевна. На плечи у неё накинута телогрейка, из-под которой торчит ночная рубашка. Дымя самокруткой с махоркой, она хрипло кричит на выбегающих из барака женщин, что они совершенно не думают о деторождении и, если они и впредь будут выскакивать на улицу в таком виде, она возьмёт палку и это им всем не очень понравится.
- Да, да! - Кричит наш доктор. - Очень даже это вам не хорошо понравится!
- Надо закаляться! - Кричат ей женщины, стараясь не поскользнуться на льду.
- Я вас умоляю! - Кричит им Дора Моисеевна. - Не крутите мне мозги. Вы придёте ко мне со всякими жалобами, а я напомню вам, как вы бегали в сортир чуть ли не в чём мать родила.
Дора Моисеевна считает себя самой главной, и с ней согласны все жительницы барака потому, что она может  всё.
Очевидно, насмотревшись на эти утренние бега, Дора Моисеевна, не долго думая  пошла в тот дом, где висел красный флаг к руководству строительства комбината и ИТЛ Управления НКВД «Д».
Результатом её похода к руководству, пока ещё на улице было более или менее тепло, было то, что на следующий день  конвойные  пригнали к  нашему  бараку   группу   зеков-доходяг. 
Их слабыми силами вплотную к бараку была вырыта глубокая яма. Над ямой было воздвигнуто некое архитектурное сооружение, впоследствии названое «система шкафов имени профессора Доры Моисеевна Бовси».
Кстати говоря, наше жилище тоже именовалось не просто так, а «Ковчегом», где проживали десять пар чистых и нечистых, согласно количеству имеющихся комнат.
 Когда работы были закончены, конвойные увели своих доходяг. Дора Моисеевна собрала вечером всех жильцов и прочитала, написанный ею на листе бумаги, график уборки указанного заведения.
 После этого наиболее активная часть жильцов выпросила у Доры Моисеевны немного бинта, протянули его, как ленточку, перед входом в новое заведение.
 Затем, торжественно доверив ей перерезать эту импровизированную ленточку ножницами, под громкие аплодисменты и крики «Ура» отправили её на испытания сооружения первой.
 А я, всё равно, бегал в валенках и трусах на улицу. Там никогда не было очереди.
Так начинался день. После этого мы с мамой ели кашу и пили чай, а уж потом я шёл умываться потому, что к этому времени в умывальной комнате тоже уже никого не было.
Единственная, с кем я постоянно сталкиваюсь по утрам, это с Белочкой. Мы говорим друг другу дружно «Пардон» и, стараясь, не глядеть друг на друга, умываемся. Белочка снимает халат и моется по пояс. Краем глаза я подглядываю за ней.
У меня очень большое желание подойти к ней, и я все время прислушиваюсь к шагам в коридоре. А вдруг мы в бараке останемся вдвоём.
Вечерами, прежде чем уснуть, я думаю, что я ей скажу, и что она мне ответит.
Однажды, когда мы с Белочкой умывались, и я боролся с желанием подойти к ней, в помывочную вошла Дора Моисеевна.
Она  взяла  бедную  Белочку  за  руку и вывела в коридор.
- Оставь мальчика в покое, - Услышал я её каркающий голос . –  У  тебя  же  есть  хорошие  знакомее  в  синих  домах.
Больше мы с Белочкой по утрам не сталкиваемся, а вечерами я ещё долго думал о ней.
 В семь часов утра население барака, исключая дежурного, поспешно разбегалось по своим рабочим местам, а я шёл в школу.
 Бывшие учителя шли работать в бухгалтерию или уборщиками производственных помещений, а бывшие балерины — подавальщицами в управленческую столовую или кладовщиками многочисленных складов. 
 Имеющие консерваторское образование устраивались поудобнее, возле своих кульманов, чтобы вычерчивать кто детали машин, кто возводимых зданий. Или работали на складах строящегося комбината в качестве кладовщиков или подсобных рабочих.
 Обладатели знаний иностранных языков становились плановиками или учётчиками. А некоторым было доверено покраска стен строящихся зданий или работа на бетономешалке.
Согласно всеобщему мнению, больше всего повезло дипломированным инженерам. Их использовали или в техническом отделе, или на кухне управленческой столовой в качестве поваров или посудомоек, и это совершенно не зависело от полученной ими когда-то специальности.
Как кому повезёт в этой жизни, и какой у кого талант и способности. Судьба!
 Но, как почти в каждом обществе, постепенно образовывалась каста «неприкасаемых».
 Доктора, врачи, эскулапы, медики, лекари — называйте их как хотите.
 Эти, отбывшие свой срок, осуждённые просто по недоразумению, занимались только тем делом, которому учились и достигли в своей специальности определённых высот.
 Дело в том, что местное руководство очень трепетно относилось как к своему здоровью, так и к здоровью близких.
Особой заботой были окружены их   дети различного возраста.  Руководство в вопросе здоровья не доверяло никому, кроме бывшего доктора медицинских наук, профессора Доры Моисеевны Бовсе.
Вот ей, кроме того, что она являлась практикующим врачом, было доверено управление всей этой медицинской братией. Полуофициально, управляемое ею заведение, называется  медицинской санитарной частью.   
Получившая в своё время пять лет лагерей и отсидевшая семь за нечленораздельно доведённое до её сознания преступление, Дора Моисеевна проживает тут согласно имеющейся у неё справки, которая не даёт ей права бороздить просторы нашей Родины по своему усмотрению.
Дора Моисеевна творит чудеса с восстановлением, сильно пошатнувшегося здоровья своих пациентов, не имея, в общем, каких-либо медикаментов. В наличии у неё имеется в ограниченном количестве йод и то, что нелегально ей присылают с Большой земли.
Посылки эти крайне не регулярны и, как говорит Дора Моисеевна, лекарства эти, в основном, помогают держаться штанам у приболевших жителей, на своём месте.
А вообще-то, она знаменитость.
Сначала я думал, что она знаменита только в нашем бараке, потом понял, что она пользуется непререкаемым авторитетом в городе и в лагерях. Наконец, я узнал, что таким же авторитетом она пользовалась в стране и во всём мире.
Пребывает она тут в качестве светила, могущего всё и как специалист, и как лицо, допущенное к взору начальства. Её авторитет предоставляет возможность иметь непосредственно контакт с самым высшим руководством строительства комбината и ИТЛ «Д».
Используя эти возможности, она сумела подобрать себе подобных ей жён врагов народа, закончивших в своё время медицинские институты, успевших получить различные научные степени и обладающих безусловными талантами в своём деле. 
Естественно, что её руководство  ими было не официальным.
С одной стороны, этот медицинский коллектив существовал и пользовался безусловной верой у пациентов в его могущество. Но, с другой стороны, если верить всяким бумагам его в природе не существовало.
Официально медсанчасть возглавлял какой-то подполковник медицинской службы, которого редко кто видел как трезвым, так и не очень. В основном, его деятельность проходила на пищеблоках в лагерях для заключенных и  контактами с их контингентом по поводу диагнозов их заболеваний. Собственно, он давал всегда только один диагноз – больной здоров.
На лидерство Доры Моисеевна подполковнику было в высшей степени наплевать, в связи с наличием у него спирта и довольно приличных отчётов, которые он, с определённым мастерством, создавал.
Кроме всего прочего, доктору Бовсе удалось организовать в старой бане, которую хотели сначала снести, а потом передали ей, некое целое производство, где разрабатывались рецепты и создавались какие-то отвары, настойки и ещё что-то, что позволяло иногда поднимать на ноги пациентов или предотвращать заболевания.
 Вечерами, когда сладковатый запах жареной рыбы постепенно улетучивался, население барака собиралось в самом большом помещении - умывальне. 
Тазы снимались со своих мест, укладывались горкой в углу, и на освободившиеся лавки рассаживались женщины.
 Назывались эти мероприятия «Посиделки» и, с точки зрения Доры Моисеевны, способствовали налаживанию нормального микроклимата в общежитии. 
В такие вечера обсуждались все новости строительства и последние известия с большой земли.
 Была совершенно особая тема и самая злободневная — поведение мужской половины расконвоированных и спец переселенцев.  Тут мужчинам  доставалось  «по  первое  число».
 Честное слово, мне совершенно не интересно было слушать все эти женские поболтушки, но слышимость в нашем «Ковчеге» была такая, что если в какой-нибудь комнате кто-то чихал или ещё что происходило, то все население дружно желало ему здоровья.
 А вот когда женщины вечерами начинали петь — более прекрасного времени для меня не было. 
Вечер песни иногда кончался тем, что Нино Чавчавадзе, совсем молоденькая женщина, успевшая закончить консерваторию и ставшая каким-то лауреатом, жившая вместе с Дорой Моисеевной в одной комнате, высоким-высоким чистым голосом начинала петь какую-то грузинскую песню. И все слушали её молча потому, что песня была настолько пронзительной, выворачивающей душу на изнанку, что слушая её, нельзя было шелохнуться.
 И вот какая беда. Каждый раз, когда пение тёти Нино потихоньку затихало на тонкой, высокой ноте, словно улетало куда-то ввысь, к небу, в надежде, что его кто-то услышит там далеко-далеко, в наступившей тишине обязательно кто-то из женщин начинал плакать. Сначала тихо-тихо, потом к ней присоединялась другая, за ней третья... Плач становился все громче и громче.
 Тут Дора Моисеевна начинала стучать кулачком в таз и требовать тишины.
- Нельзя, девочки! - Говорит Дора Моисеевна. - Слушайте меня, старую политкаторжанку! Нам ни в коем случае нельзя так распускаться! Всё течёт, всё меняется. Ещё будет жизнь и мы к ней должны готовиться сейчас.
 В этом мире всё держится на нас, женщинах, на нашей силе и вере.
Вся ваша будущая жизнь полностью зависит только от вас.  Помните! В это верят и надеются на нас наши мужчины и дети. Их спасти может только наша вера в то, что, в конце концов, всё должно образоваться.
Сцепите пальцы рук, стисните зубы и верьте, верьте, верьте Наступит  и для нас такое время и дьявольщина сдохнет!  Верьте!
- Когда это будет?! - Кричит ей Нино Чавчавадзе.
- Скоро, - Тихо говорит ей Дора Моисеевна и начинает скручивать свою самокрутку. - Это я вам как доктор говорю.
Нино Чавчавадзе начинает смеяться. Она смеётся всё громче и громче. А все женщины в испуге затихают. и в бараке слышно только истерический хохот Нино, стук по пустому тазику и тихий-тихий хриплый шёпот Доры Моисеевны.
Постепенно всё успокаивается, и женщины молча, словно опомнившись, расходятся по своим комнатам. А в моечной остаётся только Нино Чавчавадзе и Дора Моисеевна. Сидят они там вдвоём долго, долго и молчат.
В таких случаях я не выхожу из своей комнаты, хотя очень люблю сидеть вместе с женщинами и слушать, как они поют.
Я знаю, как это важно долго сидеть рядом с человеком и молчать. Прямо как мы с Ириской на лестнице, ведущей в подвал в нашем детском доме. Мы сидим и молчим и, как-будто, разговариваем о самом главном.
Где она теперь, Ириска?
А вдруг, то о чём я думаю – может исполниться! Так в жизни бывает. Наверно редко, но бывает.
Надо бы сходить к женской школе. Вдруг я её там встречу.
 Наконец всё в бараке угомонились.
Жители спят. Иногда тишина нарушается чьими-то тяжёлыми вздохами. Под кем-то скрипят доски кровати, кто-то вскрикивает во сне. Наверное, им снится что-то не очень приятное.
Да откуда тут может присниться хорошее?


            ВЕЛИЧКО И МОЙ ВИЗИТ В УПРАВЛЕНИЕ «Д»


Я сижу  на первой парте прямо около двери.
Мой сосед — Володя Величко лучший ученик в классе. Он всегда чисто и лучше всех одет, обязательно в белой рубашке   и   с  безупречным   косым   пробором   русых   волос.
Сначала я думал, что он из немцев, но я ошибался. Он русский и живет с родителями на площадке для руководства за колючей проволокой и вышками с часовыми.
А ещё он молчун. Который день мы сидим на одной парте, а двух слов друг другу не сказали.
С ребятами из класса он тоже очень мало разговаривает и держится от них в стороне.
А вот вражды к нему класса я не чувствую и мне приходит в голову, что так тут положено. Он сын большого чекистского начальника и ведёт себя так, как полагается.
Но вот что удивительно! На переменах мы с ним вместе ходим по коридору и молчим. Это не я за ним тянусь, и не он ко мне. Так получается. Совершенно непроизвольно. Будто кто-то толкает нас друг к другу.
По-моему, это совершенно ненормально. Только иногда мы говорим друг другу, что опять идёт снег или, наоборот, погода нынче сопливая, а Каа опять уронил очки.
Очень редко мы вместе с ним идём из школы. Он специально делает крюк, чтобы пройти по берегу водохранилища. Во время этих редких прогулок мы с ним разговариваем по поводу того, что случилось в школе.
Однажды он спросил меня, что я читаю.
- Жюль Верна. Он так здорово пишет! Самый любимый мой писатель. Когда я был маленький, он мне очень помогал. Ты читал «Таинственный остров»?
Величко ничего мне не ответил.
Через несколько дней произошло два события, которые заставили меня посмотреть на него совершенно другими глазами.
В один прекрасный день Величко положил передо мной книгу. «Порт-Артур» прочел я и посмотрел на него.
- Попробуй, - Сказал он мне. – Может тебе понравится.
В это время в класс вошел Каа. Мы, как положено, вскочили. Каа сделал жест рукой, и мы сели. Стукнули крышки парт. Все сели, кроме Величко. Он вышел из-за парты, подошел к столу учителя и положил на столешницу белую резинку.
Каа посмотрел на резинку, потом на Слинько. Неожиданно сказал: Danсe, Dance, gut!
Величко сел за свою парту. Я наклонился к нему и спросил, откуда он достал резинку.
Из трусов. - Прошипел он сквозь зубы.
Класс зашевелился, послышалось многоголосное жужжание.
Каа поднял глаза.
Наступила тишина.
- Продолжим, - Предложил Каа.
Со следующего дня очки больше не падали с его носа.
Мы очень часто в детском доме с Ириской сидели на лестнице, ведущей в подвал, и молчали. Молчали, и нам было хорошо. С Величко мы молчим, но я чувствую, что это совсем другое молчание. Оно настороженное и с моей стороны, и с его. Оно, это  молчание – давит на тебя, в нём неудобно, как в тесных ботинках.
Физически чувствую, как мы щупаем друг друга, словно два осьминога. Протянется щупалец — отдернется. Снова протянется.
Ребята в классе делятся на две группы:
Первые, и их большинство, дети руководящих работников комбината, вольнонаёмных специалистов и служащих исправительно-трудовых лагерей.
А вот таких как я переселенцев — одиннадцать человек.
Мы не лезем в ту кампанию и между собой не очень-то контактируем. Молчим больше. Родители ребят нашего лагеря недавно закончили свой срок заключения, и каким-то образом найдя своих сыновей в разных детских домах, сумели их взять к себе. 
Все они, переростки. Наверно, как меня, их совсем недавно нашли их папы или мамы и привезли  сюда.   Седьмой  класс   достаётся   им   тяжело.  Но другого  выхода  у них  нет.
Из этих двух команд, я выделяюсь, прежде всего, одеждой и тем, что я москвич.
Откуда что просачивается!
В классе все знают мою историю и относятся к ней по-разному.
Большинство считает, что я свалял большого дурака и ничего и никому не доказал. Взял и вляпался по самые уши! Испортил себе жизнь и всё.
Меньшинство было согласно, что надо поступать именно так и посматривает на меня с уважением.
Тема эта, занимавшая весь класс на переменах целую неделю, постепенно затихла. Жизнь вошла в свою привычную колею, и я перестал кого-либо интересовать.
Что по этому поводу считает Володя Величко,  я не знаю.
  Мы с ним и на эту тему не разговариваем.
 Мы, вообще, с ним ни на какую тему не разговариваем. Сидим рядом и помалкиваем, он не проявляет инициативу поговорить, и я тоже.
Борис Генин по прозвищу «Буся» однажды шепнул мне, что Величко сын очень высокого начальника в управлении ИТЛ.
Он всячески старается, чтобы конфликт с промокашками, ушёл в историю.
- Ты знаешь, что это такое Управление «Д»? - Таинственно спросил он меня
- Ну, - Сказал я
- Что значит «Ну»?  - Не понял он. - Что-то я тебя не пойму
Он подумал, а потом сказал мне - Ты хитрый, Левин - Буся сел на наклонный стол парты, а ноги поставил на скамейку.
Это была наша самая любимая поза во время переменок. - Ты мне  ни  «да»  не  сказал, ни «нет».  Вы  все,  москвичи, такие?
- Ты пойми! - Он потянул меня за пуговицу на рубашке. - Я тебе добра желаю. Что бы ты был поосторожней  с ним. Не болтал лишнее. От этих людей зависит вся наша жизнь.
Ты вот, например, знаешь, что ЧСИРам разрешается учиться только до седьмого класса, а потом марш на стройку. А папаша Величко может сделать так, что тебе разрешат учиться дальше. Понял. Ты правильно сделал, что сел с ним.
- Угу, - Согласился я.
- Тьфу, - Сплюнул Буся слез с парты и пошёл в коридор.
А я подумал, что уж кого мне надо опасаться, так это Бусю.
Буся жил в мужском бараке вместе со своим отцом — проворовавшимся военным интендантом. Про свою мать он никогда ничего не рассказывал.
 А его никто, никогда, и ни о чём не спрашивал.  В классе соблюдается закон «Табу» на некоторые темы. Прямо как у нас в детском доме.
 Интересно, кто из этих ребят сможет заменить мне Длинного Шера? То, что это не губастый Буся, не выговаривающий половину букв алфавита — факт!
 Я вернул Величко его книгу.
- Ну, как?
- Здорово!
- Я тебе ещё чего-нибудь принесу. Ты что хочешь?
- Киплинга.
 В класс заглянул Рейнгольд Эльфридович.
- Левин! Сегодня Вы не будете у меня на дополнительных занятиях. Вас вызывают в Управление. - Посмотрел на меня с высоты своего роста и добавил, чтобы я не нервничал. Что это просто очередная проверка.
- Я так думаю. - Он провёл указательным пальцем по моей руке. - Так периодически они проверяют, не сбежал ли кто. А, собственно, куда тут бежать? - Он пожал плечами. - Но у них свои правила.
Но тут меня ждал ещё один сюрприз. 
- Нам сегодня с т обой по дороге, - Неожиданно сказал мне Величко.  –  Ты  давай туда  иди,  а  я тебя внизу  подожду..
Он действительно ждал меня около входа в школу.
Чтобы попасть в здание Управления нам надо долго обходить лежащие на бетонных подпорках толстенные трубы отопления домов. Весь город был опоясан этими трубами, и мне казалось, что дома, словно бусы, нанизаны на них.
Мы шли по укатанной снежной дороге-улице. Я закинул свою сумку с учебниками через плечо за спину. Володя, свою нёс аккуратно в руке.
- Ты где жил в Москве? - Неожиданно спросил он меня.
- На Сретенке.
- О! - Обрадовался он. - А мы на Мархлевском. У нас в квартире окна были такие странные. Большие, от пола до потолка, а стёкла маленькие и чуть выпуклые. Словно решётка, но только крупная.
- Я твой дом знаю. Он угловой с бульваром. Напротив «Дома России». Раньше, когда я учился, — каждый день ходил мимо.
- Ты в 282 учился?
-  Ага!
Я ждал, что он скажет, что он тоже учился в этой школе, но он промолчал.
Мы подошли к зданию Управления.
- Значит, мы с тобой земляки, - Володя взял у меня мою сумку с учебниками. - Иди. Я тут пока погуляю.
- Левин, Левин! - закричала на меня какая-то тётка в военной форме, но без погон. - Где тебя черти носят? Марш на беседу! - И указала,  в какую дверь мне входить. - Ждать их, понимаешь, ещё приходится! - Добавила она мне вослед.
Я осторожно постучал и, открыв дверь, остановился, ожидая, что дальше будет.
- Давай, проходи! - Скомандовал мне совсем молодой парень. На погонах один просвет и одна звёздочка. Значит младший лейтенант - Садись! Говорить будем.
Я сел и стал ждать, о чём  он собирается  со  мной  говорить
А он закурил папиросу и пустил струю дыма мне в лицо и спроси:.
- Куришь?
- Не-а, - Замотал я головой.
- Молодец! Курить вредно. Особенно в твоём возрасте. - Он ещё несколько раз затянулся и аккуратно стряхнул пепел в блюдечко.
- Как в школе дела?
Я пожал плечами.
- Ты мне не молчи! - Прикрикнул он на меня. – Враз, разговаривать научу! Ты учти, учиться тебе разрешено только до седьмого класса, а там пойдёшь на стройку. И то, слишком грамотным будешь.
За моей спиной скрипнула дверь. Лейтенант поспешно вскочил со стула и загасил папиросу в блюдце.
Я тоже встал.
К столу подошел пожилой майор или как там у них это звание называется.
- Садись.
Я сел.
- Рассказывай.
- Про школу? - Переспросил я
- Причём тут, школа. Школа будет причём, если ты правдиво будешь отвечать на наши вопросы и рассказывать о том, что у вас там творится в общежитии.
Он побарабанил пальцами по столу.
- Например, нас интересует, что за беседы у вас происходят вечерами. Какие темы затрагиваются? О чём говорила это ваше медицинское светило, эта рухлядь Бовси. Что кому обещала? Какие прогнозы строила на свое счастливое будущее? Например, тогда, когда голосила эта Чавчавадзе.
- А чего говорила, - Я заёрзал на стуле. - Она кулаком в таз стучала. Я даже обалдел. Честное слово! Сидит старуха и в таз стучит. Седая, нос крючком. Прямо Баба-Яга!  Она сумасшедшая?
- Про таз мы знаем, а вот что она в этот момент говорила, это нас конкретно интересует. - Майор сверлит меня глазами.
- Откуда я знаю, что она говорила, - Захныкал я, - Я в комнате был. Когда у них скандалы бывают, я из комнаты не выхожу. Они там все психи и чокнутые. Хохочут и в таз стучат. Мне мать говорит, что от них надо держаться  подальше.  А что?-Я наклонился к майору. - Они ведь чуть что, и пристукнуть  могут. Правда?
Тот, который вроде как майор начал на меня пристально смотреть и укоризненно качать головой.
- Советую тебе, умному парню, во время их скандалов выходить и слушать, кто и что говорит. Понял?
В беседу вступил лейтенант.
- Если правильно поймёшь, вот тогда мы можем поговорить, чтобы ты и седьмой класс закончил, а может, и дальше будешь учиться. Хочешь ведь дальше учиться?
- Не-а! - Сказал я и посмотрел честными глазами в глаза майору. - Учиться не хочу. Я работать хочу. Уже два года как школу бросил и у меня четвертый разряд.
Вы не думайте! Мне шестнадцать лет, а у меня в руках уже специальность и я могу деньги зарабатывать. А так что? Я учиться буду и сидеть на шее матери? Вот этот Шлотгауэр учился, учился и что? А у математика очки с носа падают. Зато учёный.
Я когда на печатной машине работать буду, то мне каждый месяц аванс и получку будут давать. И карточки рабочие. Пожалуйста!
А учиться меня тут насильно заставили. Вы же знаете! Я же у вас за это расписывался. Меня в бараке предупредили, что если я не буду учиться, то меня арестуют.
Врали, что ли? - С надеждой спросил я у майора, но он мне ничего не ответил и смотрел на меня вроде бы насмешливо.
- А вы вот скажите мне, - Доверительно продолжал я. -  В городе же есть, наверное, типография? Я бы туда пошел работать.
Вы не думайте! Меня на Венцбраунд работать самостоятельно допустили, а это машина я вам скажу - будь здоров и не кашляй! Автомат.  Двадцать  тысяч  в  смену даёт!
Я замолчал. Что-то мне подсказало, что пора прекратить трепаться.
- Иди! - Сказал мне майор. - И думай, что ты будешь говорить тогда, когда к нам в следующий раз придёшь.
Только ты учти, пацан,  балаган у нас прощается только один раз. Ты ведь, я так надеюсь, не думаешь, что самый умный?
Закрывая дверь, я услышал, как молодой спросил у майора не идиот ли я.
- Нет, - Усмехнулся майор. - Не идиот,  но штучка!
Я вышел на свежий воздух. Ко мне подошел Величко. Отдал сумку.
- Справился?
- Ты это о чём? - Я сделал вид, что не понял.
Мы посмотрели друг на друга, весело рассмеялись и разошлись. Он за свою колючую проволоку, а я в барак, чтобы шёпотом рассказать маме о том, что случилось. И про Величко я ей рассказал тоже, и про майора. Какие вопросы он мне задавал.
- Я видел, как он вышел в коридор и смотрел на меня и на Величко в окно. Это я углядел мельком.
- Повтори еще раз, ничего не пропуская, - Попросила мать. – Только, пожалуйста, поподробнее.
Я повторил.
- Ты говоришь, что он за вами в окно смотрел?
- Смотрел.
- А что у тебя с этим Величко?
- На одной парте сидим.
- Отец Величко ему не родной, - Пояснила мне мама. - Там сложная история. Жена его самая красивая женщина в городе. А может, и не только в городе.
Ночью мама и Полина Алексеевна долго о чём-то шептались.
Единственное, что я понял, что разговаривали они про Дору Моисеевну.

             КАА ОДЕЛИ, А ДОРУ МОИСЕЕВНУ ЗАБРАЛИ

 Второй день Каа не приходит на урок, и вместо математики, мы пишем изложения или изучаем строение червей.
- Заболел, - С апломбом заявил Буся, который всегда всё знает.  Он подумал  и  добавил  со  знанием дела  —  Инфлюэнца!
На следующий день было воскресение, и я не на шутку заволновался, когда увидел, что к нашему бараку подходит директор школы. Его сопровождала целая делегация женщин и мужчин.
Глаз у меня уже был намётан.   Увидев, сколько народа с ним пришло, я успокоился. Ради меня такую демонстрацию устраивать не имело смысла. Не та фигура.
- Здравствуйте, Сёмен Петрович, - Я постарался изобразить на лице неподдельную радость. 
 - Очень хорошо, что ты мне попался!  -  Обрадовался Семён Петрович. - Найди, пожалуйста, нам Дору Моисеевну.
Пришедшие живописно расположились вокруг нашего крыльца.
Я распахнул дверь пошире. Опыт детского дома говорил мне, что если бегать и искать человека – это просто время зря терять. А вот если громко покричать – то результат не заставит себя   ждать.   Оказалось,   что   это   правило  действует  и  тут..
- Я вас внимательно слушаю, - Обратилась наше медицинское светило к пришедшим, выйдя на крыльцо.
- Понимаете, - Семён Петрович смущённо покашлял в кулак. - Проблема, которая привела нас к вам, некоторым образом касается медицины лишь косвенно. Решение её лежит в области ваших организаторских талантов.
- Очень интересно! - Дора Моисеевна приступила к сворачиванию «козьей ножки». - Но желательно, что бы вы говорили о ваших проблемах более конкретно.
Делегация терпеливо ждала, пока не начнет потрескивать махорка в «Козьей ножке» у Доры Моисеевны.
- Дело касается уважаемого Альберта Адольфовича, - Смущённо продолжил Семён Петрович. - И это некоторым образом вас касается несколько косвенно.
- Не тяните длинную скамейку! - Дора Моисеевна поморщилась от того, что обожгла пальцы. - Выкладывайте, что у вас там.
- Давайте я вам расскажу, - Выступила вперед одна из пришедших женщин. - А то мы так с места не сдвинемся. Дело в том, что мы родительский комитет мужской школы. И все родители уже собрали деньги в связи с этой ужасной историей.
Но вы сами понимаете, что деньги в современных условиях — прах и решают проблему только частично. Необходимы лимиты или черт их знает что ещё!
- Ещё короче можете? - Предложила экс академик и доктор медицинских наук.
- Можем, - Подтвердила член родительского комитета. – Альберту Адольфовичу не в чем ходить. Абсолютно! Имеющаяся у него  одежда не годится даже на ветошь. Он сидит в своем бараке и не может показаться на улице. И мы вас просим...
- Ясно! - Дора Моисеевна погасила «козью ножку». - Идите все по домам. Мне вы больше не нужны.
И она пошагала к синему пятиэтажному дому, над которым развивался красный флаг и висела табличка «Управление ИТЛ «Д».
Мы шли с Величко вдоль водохранилища.
- Ну и наделала ваша Дора шуму в Управлении! Величко поднял камень и изо всех сил запустил его в воду. - Странная женщина!
- Почему странная? - Удивился я
- Странная. Вроде бы была профессором  и врач от Бога,
Я не понял. Он как-то неопределённо усмехнулся. Усмехнулся, но как-то не совсем весело.
- Ей бы больше помалкивать, а она на рожон лезет. Видно, так она всю жизнь лезла на рожон и ничему не научилась. Выводов не делает.
Было видно, что он знал что-то такое, то, о чём говорить не полагалось.
- Дня через три Каа сошьют костюм, пальто и снова начнется математика. - С надеждой сказал он.
- Слушай, Володя! А кто Адольфовича Каа назвал?
- Да, вроде, я. Чёрт его знает, как-то так получилось? Взгляд у него такой. А мы как Бандерлоги вокруг него. А что, неудачно? Там даже инициалы совпадают.
 - Да, нет! В точку попал! У него действительно взгляд гипнотизирующий. А  тебе такое прозвище, как Дикобраз, ничего не говорит?
 - Нет.
Мне показалось, что он соврал.
Мы подошли к нашему бараку. Двери были распахнуты, и из глубины коридора раздавался истерический хохот Нино Чавчавадзе. По коридору метались женщины.
На крыльцо вышли мама и Полина Алексеевна
 - Что случилось?
- Мама и Полина Алексеевна мельком взглянули на Величко.
- Пришли и забрали Дору Моисеевну.
 Величко повернулся и пошел по дороге мимо водохранилища к себе домой в зону для  руководящего состава.

      ЧУДЕСА СЛУЧАЮТСЯ, ОСОБЕННО ЕСЛИ К ЭТОМУ
           ПРИЛОЖИТЬ РУКУ.

Через неделю занятия по математике возобновились, но перестал ходить в школу Володя Величко. Теперь за партой сидел я один.
Буся, который всё знал, проинформировал всех, что у Величко какая-то дикая инфекция и диагноз никто точно поставить не может.
- Возможен карантин — С надеждой предположил он. - Все врачи кругом Володьки бегают, а ничего сделать не могут. Лежито и помирает!
Начальство их всех, врачей этих, обещает перевешать. А они просят вернуть им своего академика. Кому эта старуха нужна? Что она Бог всемогущий? Если столько врачей ничего не могут сделать, то туда ему и дорога.
В этот вечер Полина Алексеевна пошла гулять вместе с нами.
- В бараке находиться совершенно невозможно. Ужасно нервозная обстановка. Все ищут стукача, - Пожаловалась она. - Женщины все, как будто, с ума посходили.
- Сойдёшь тут с ума. - Мама оглянулась на меня. - Иди, сын, гуляй впереди нас.
Мне, конечно, хотелось сказать ей, что я знаю не меньше чем они, но если им так хочется — пожалуйста!
- Все женщины в бараке только и думают о том, что завёлся среди нас какой-то червяк или стукач, и теперь можно ожидать всего, чего угодно. Он шепнёт куда надо, и могут забрать любого. Если они начали с самой Доры Моисеевны, то  кем кончат?
- Я хочу тебе сказать. - Мама заговорила шёпотом, и я ничего не услышал, а сказано было что-то очень серьёзное и важное потому, что Полина Алексеевна остановилась и схватила маму за рукав.
- Это ужасно! Ужасно, если это правда и, точно так же ужасно, если произойдёт ошибка. Вы понимаете, Люба, что может произойти?
- Я всё понимаю, Полина. Но ни я, никто другой  ничего не могут поделать! Это тот случай, который не может пройти бесследно. Этот психоз обязательно должен во что-то вылиться.
Мы вернулись домой молча. Только перед самым крыльцом мать сказала:
 - Они найдут. Обязательно. Такие преступления ими не прощаются. Ни проволока, ни собаки, ни вертухаи и вохра не помогут. Так, как к ней относился этот контингент, больше ни к кому так не относились. Она единственная могла без охраны войти в любой мужской барак к уголовникам.
- А как она их всех обхаживала. Скольких от цинги спасла? Они что, разве этого не знают и если что с ней случиться, смогут это простить?
Теперь без неё все развалится. - Полина Алексеевна всхлипнула. - Я с ужасом жду, что в бараке начнутся скандалы.
- Да что там скандалы! Вот увидите, чем это кончится. – Хмуро сказала мама.
Как в воду глядела!
 И вот началось!
 Высоченная Зинаида из третьей комнаты, в прошлом прокурор, одетая в засаленный, когда-то белый халат с ржавыми пятнами, на талии туго перетянутый верёвкой, стоит посереди коридора и громогласно вещает.
- Кто сегодня дежурный?
В ответ ей тишина.
- Кто развёл такую антисанитарию в туалетах? Интеллигенция, душу из вас вон! Ручонки боитесь запачкать? Сейчас как возьму кого-то за косы, и её мордой мыть буду! Все свои грехи вспомните!
Она вполне может и за косы, эта Зинаида. С ней связываться — дороже себе обойдется. Её любимая поза — сидеть около круглой печи в моечной и дымить «Козьей ножкой». Раньше ей категорически запрещали курить в бараке, а теперь все молчат.
Зинаида убеждает всех, что сидит она за то, что сажала не тех, кого надо и не туда, куда надо. А теперь она дурой такой не будет.
Дай бог, выйти отсюда, и она покажет кому надо «кузькину мать».
- Так я жду, - Продолжает она кричать в коридоре. - Где эта тварь, бездельная?
 В своём счастливом прошлом Белочка была балериной. Существо невероятно тонкое, совершенно беспомощное, с большими серыми глазами на сером лице, с выступающими от постоянного голода скулами.
Хоть и работает официанткой, а лишний кусок ей вряд ли там перепадает.
           Весь барак постоянно опекает её, подкармливает, приводит в порядок во время истерик.
Белочка приоткрывает дверь своей комнаты
- Зиночка, вы можете войти в мое положение? У меня критические дни. Вы же женщина! Вы должны понять меня. – Рыдает Белочка.
- А мне насрать на ваши дни! - Гремит Зинаида. - Ты хоть на карачках, а если дежурная, то иди и мой! Я, что ли за тебя это делать буду? Я тебя языком заставлю лизать сортир, а за что — сама знаешь!
Я поспешно одеваюсь и выскакиваю на улицу. Мне вослед несутся рыдания бедной Белочки. Вот не думал, что женщины могут быть такими жестокими. Самое ужасное, что все сидят в своих норах и не высовываются. Ни одна из жительниц барака не вступилась за бедную девочку.
Я не знаю, что такое «критические дни», но наверно Белочке не сладко. Она такая тоненькая, такая маленькая и совершенно беззащитная. Это всё из-за того, что Доры Моисеевны нет. Зинаида при ней никогда бы не посмела так кричать и ругаться.
Тут мне в голову приходит мысль, не из-за Зинаиды ли, забрали нашего главного доктора? Может у неё неутолимая  жажда власти. Вот, наконец, она своего добилась! Теперь она у нас хозяйка!
Я голову себе сломал, прикидывая кто из жильцов нашего Ковчега, может быть стукачом. Всё к Зинаиде сходится. Кроме неё, некому. У неё одной есть заинтересованность.
Что дальше будет?
 И мать моя куда-то пропала, и Полины Алексеевны нет. Где их только носит? А Буся говорит, что Величко чуть ли не при смерти. Ну и дела!
Наконец, и мама, и Полина Алексеевна появляются.
- Я есть хочу! - Жалуюсь я
-  Есть – это надо. Затапливай печь! – Распоряжается мать.
Мы сидим втроём и едим традиционный рыбный суп.
- Сегодня тут у нас в бараке, ужас какой скандал был! - Начинаю я им рассказывать. - Так и до драки может дойти.
- Очень даже может, - Соглашается мама спокойно. - Кого-то, безусловно, надо побить!
- Надо - Соглашается с ней Полина Алексеевна. - Но это страшно!
Они что-то знают, но разве из них что-то можно вытянуть? Что-то они уже высчитали и теперь мрачно едят этот проклятый рыбный суп.
Заканчивается день. Тишина в бараке. Гнетущая, вязкая.
А в школе сенсация. У Каа новый синий костюм, чёрные валенки и очки, стянутые ссади белой резинкой. Очки крепко держаться у него на носу и совершенно ему не мешают.
За партой я по-прежнему сижу один.
Каа смотрит на меня, словно прицеливается.
- Ну-с! Давайте, мой друг, попробуем сразиться с вами.
Я вылезаю из-за парты и бреду к доске.
Рейнгольд Эльфридович заглядывает в класс и напоминает мне, что сегодня дополнительные занятия. Вздыхаю. Конечно, придётся  идти. Вопрос в том, сколько я ещё смогу выдержать в таком темпе?
Каждый день занятия у меня длятся не меньше двенадцати часов. Прихожу в школу в полной темноте и ухожу так же затемно. Это вам не Москва, где фонарь на фонаре фонарём погоняет. Что днём, что ночью. А здесь хоть глаз выколи! Надо будет верёвку протянуть от барака до школы. Только где же взять её!
Ух, зима разбушевалась! На улице метёт пурга. Мне везёт, и я часто по дорогое встречаюсь с нашей соседкой.
- Здравствуйте, Полина Алексеевна!
Она берёт меня под руку.
- Можешь просто звать меня тётя Поля. Как успехи?
- Да вроде как-то что-то выправляется!  Стараюсь!  До пота!
Мы уворачиваемся от снежных зарядов, закрывая лицо варежкой, и двигаемся «задом наперёд»
- Север, - Я вытираю мокрое лицо.
- Да уж не юг!
- Тётя Поля, а в нашем бараке жизнь вроде налаживается, но всё равно все вздрюченные какие-то, и такое чувство, что что-то должно случиться. Что-то висит над нами. Да? Только я не пойму: хорошее или плохое.
- Это всё Зинаида. Она женщина бескомпромиссная.
- А, знаете, тётя Поля, я, вроде, сначала о ней очень плохо подумал.
- Зря!
- А тогда кто?
- Смотри! - Вдруг кричит Полина Алексеевна.
 На ступеньках крыльца сидит фигура, укутанная с головой в тулуп.
- Дора Моисеевна!
Мы подбегаем к ней.
- Тихо, тихо, - Говорит она нам. – Поосторожнее. Что-то дыхалка  моя  меня  подводит.   Пересидеть надо.  Отдышаться.
Из дверей барака вылетает Нино и садится рядом с Дорой Моисеевной и, обнимая её ноги, кладёт свою голову ей на колени.
Я очень боюсь, что она сейчас начнёт закатываться своим страшным хохотом, но она просто тихо плачет.
- Ну вот, дорогие мои! Всё хорошо. Как видите, ещё случаются чудеса. - Дора Моисеевна шарит по карманам и достает  нарезанные газетные листочки и махорку.
С другой стороны к ней садится Зинаида, закрывая её от снега и ветра. Она обнимает её, словно стараясь защитить. Но кого Зинаида, бывший прокурор, здесь может защитить. Параллельные миры. Разве есть от них защита?
- Ну-ка, девочки! - Командует Дора Моисеевна. - Встали немедленно! Мы так себе всё отморозим.
А вечером, словно по команде, все женщины надели самые лучшие свои наряды, собираются в моечной комнате и с нетерпение ждут.
Дверь открывается и входит Дора Моисеевна.
Тут все женщины начинают хлопать в ладоши.
- Что вы, что вы! – Протестует Дора Моисеевна – Вы совершенно напрасно всё это устроили.
Женщины подвинулись, освобождая место  у тёплой печки.
- Вот видите, - Говорит Дора Моисеевна. - Правда иногда торжествует.
- Особенно если к этому приложить руку, - Моя мать стоит, прислонившись к косяку двери.  - Такого ещё в нашем коллективе не было!
- Откуда мы знаем, что было, а чего не было? - Дора Моисеевна долго и натужно кашляет. - В тех апартаментах, что мне предоставили, было сыровато и...
Она не успевает закончить фразу, дверь в моечную распахивается. Мама чуть не падает, но её удерживает за талию влетевшая Зинаида.
- Извини, - Говорит Зинаида маме, - Но эта сучка упорхнула.
- Ну и слава богу, - Успокаивает её Дора Моисеевна. - Слава богу, что ты не возьмешь на свою душу  такой грех!
Мне от её слов  становится как-то не по себе. Но с этого вечера у нас в бараке всё успокаивается.
Проходили дни. Больше я Белочку не видел.
Ходили слухи, что перевели её из столовой и назначили  учётчицей на стройке цеха. Работа у неё теперь, не в пример старой, тяжёлая и опасная.
Вроде, раньше такого не было, чтобы из подавальщиц да в учётчицы на стройку переводили. Тому, что перевели – никто не удивился, а вот то, что спецотдел разрешил такой перевод и не вмешался – об этом разговоров было много. Все сходились к тому, что будоражить контингент никому не надо.
Кончилось это тем, что однажды ночью, Белочка зачем-то пошла на стройку корпуса и, поскользнувшись, упала с высоких лесов.
Так рассказывали люди, но никто этого не видел. Зачем она на леса полезла, почему ночью, как поскользнулась? Нашли только безжизненное тело, лежащее на земле. Да на лесах одна доска надломленная.
Маленькая, слабенькая Белочка, когда-то танцевавшая на сцене театра в белой пачке и белых тапочках-туфельках.
Однажды Ириска сказала мне: «Судьба!» А может, мы сами эту свою судьбу делаем?
Есть у меня твёрдое убеждение, что однажды с Белочкой побеседовали в той комнате, где разговаривали и со мной те самые военные люди, один из которых назвал меня «Болваном», а другой – «Штучкой»
В понедельник в школу приходит Величко. Зелёный какой-то.
-Живой?
Он  смотрит  на  меня  почему-то  насмешливо  и  молчит.
А Буся, который всё знает, рассказывает всем, делая большие глаза, что так до сих пор осталось неизвестным, чем болел Величко.   
- Какая-то жуткая болезнь, не известная до сих пор науке. - делает большие глаза Буся. - Очень жаль, что нас на карантин не посадили. О чём эти врачи только думают?
- Ты смотри, - Предупреждает он меня – Сидишь с ним рядом. Можешь, чёрт знает что подхватить Потом будешь локти кусать!
Вечер.  Мы заканчиваем, есть свой суп.
- Ма! - Ее убили?
- Да!
- Кто?
Мама молчит.
Глупый я вопрос задал. Откуда ей знать, чьих это рук дело. Кто этот суд совершил в назидание другим.
- А ты смогла бы.
- То, что она сделала, тут не прощается.
- У неё был другой выход?
- Да.
- Но он мог  для неё кончиться точно так же?  Тогда где же выход?
Мама промолчала.
Видно это тот случай, когда выхода не было.
Параллельные миры!

ПРАЗДНИК, КОТОРЫЙ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ
ПЕЧАЛЬНО

 Вот и зиме конец. Руководство строительства принимает решение, что на майскую демонстрацию пойдут только вольнонаёмные, а весь остальной контингент стройки встаёт на трудовую вахту для скорейшего восстановления народного хозяйства страны после военной разрухи. Так  же было и на седьмое ноября.
 Школы, мужская и женская, тоже идут на демонстрацию.
Интересно, как на это среагируют наши учителя? Вольнонаёмный у нас - только директор.
Собственно говоря, как они могут реагировать?
Каа же рассказывал нам о параллельных мирах. В таком положении иметь собственное мнение - непозволительная роскошь. 
Я же помню, как в Ленинске-Кузнецком на Первомайской демонстрации Длинный Шер, у которого родители были  репрессированы, нёс плакат, на котором было написано «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» 
 Выражение его лица я тоже отлично помню.
 - Во! - Ликует Буся. - Женская школа будет тоже демонстрировать. Подцепим таких баб, закачаетесь! И родители не усмотрят!
 У меня проблема по поводу демонстрации и, кажется, она не имеет решения. На моих ботинках отвалились головки, а холодного сапожники «Ваграма-со-Сретенки» тут днём с огнём не сыщешь.
 Мы сидим с мамой, рассматриваем мою обувь и думаем.
- Знаешь, - Предложила мне мама. - В ОРСе выдают калоши, и, если мы на эти ботинки наденем те калоши, может получиться вполне прилично. Как ты считаешь?
На демонстрацию я пошёл в калошах, хотя никакого дождя не было. Главное, что все ребята нашего класса решили, что это последний писк московской моды. Москвичи – они такие люди, что у них всё не как у людей.
Демонстрация была, как демонстрация. Носили флаги и транспаранты. А впереди на носилках четверо самых передовые рабочих несли самый первый слиток алюминия, отлитый на комбинате.
Играли сразу три оркестра. Один комбинатовский, второй Исправительно-Трудового Лагеря, а третий – немецкой колонии.
Зеки играли громче всех. Около них  стояли четыре автоматчика с собаками. То ли охрана, то ли почётный караул.
Колоны шли мимо трибуны, которую сделали на ступеньках дома Управления.
На трибуне стояло начальство и кричало всякие лозунги, а мы все дружно кричали им в ответ «Ура!». А они нам махали руками. И мы тоже им махали руками.
Почти все улыбались, и настроение было бодрое.
Пройдя мимо трибуны, колонны останавливались, и народ слушал инструктаж, который проводили с ними очень серьёзные люди у которых  на рукавах были надеты красные повязки.
Автоматчики с собаками увели ИТЛовский оркестр. По дороге заключённые оркестранты играли какую-то очень весёлую музыку и приплясывали в такт.    
Прямо, как в кинофильме  «Весёлые ребята».  А собаки рвались с поводков и свирепо хрипели на них. Не нравилась собакам эта мелодия. Автоматчики еле их сдерживали за ошейники.
- Послушай, - Величко наклонился ко мне и зашептал на ухо. - Ты слышишь, что они играют?
- Нет, - Признался я. -  Мне ведь медведь на ухо наступил.
- Это похоронный марш, только аранжировка выполнена блестяще. Ты слушай, слушай! Когда ещё такое можно будет услышать!
- Здорово!
 Теперь я знаю, что такое аранжировка. Это когда... Нет, надо, чтобы Володя мне растолковал,  что это обозначает.
Стройные колонны демонстрантов, пройдя мимо трибуны и получив инструктаж, перемешивались, образовывая группы «по интересам».
Женщины демонстрировали свои наряды и обсуждали женскую половину руководства. Появились аккордеонисты. Женщины стали танцевать и петь песни.
Вольнонаёмные мужики, таинственно переглядываясь и перемигиваясь, группами спускались к водохранилищу. У них свои интересы.
Потом они возвращались с раскрасневшимися лицами и присоединялись к женским хороводам
Мы со Величкоко остановились около труб паропровода, который от дома к дому перечёркивал весь город. Тут к нам подбежал Буся и стал говорить, чтобы мы немедленно шли к Дворцу культуры потому, что там женская школа, а мы тут чёрт знает, чем занимаемся.
- Сейчас вы будете смотреть, как девчонки на меня хором будут вешаться. Вам надо, прежде всего, определить, где они громче всех смеются — туда и идите. Они своим смехом нас подманивают. Я в таких делах дока!
Мы нехотя пошли за «Докой».
Я плохо себя чувствовал в калошах, а Величко вообще себя   плохо   чувствовал   после   этой   таинственной   болезни.
Девчонки действительно стояли группками, о чём-то перешептывались и звонко смеялись.
- Привет! - Сказал Буся, подведя нас к одной компании.
Девчонки были, очевидно, нашими сверстницами. Они дружно уставились на Бусю.
- О, Господи! - Одна из девиц, тёмноволосая, с длинной косой, раздражённо обратилась к своим подругам. - Явление Христа народу!
Девчонки прыснули.
- Я не Христос. – Поспешил опровергнуть Буся. - Боже меня упаси. Вы меня с кем-то спутали.
Вот познакомьтесь: это Володя, а это Аркадий. - Буся наклонился к тёмноволосой девице и многозначительным шёпотом добавил: - Он, между прочим, прямо из Москвы. Ну, а меня вы конечно знаете. - И он шаркнул ножкой.
- Конечно! Мы вас прекрасно знаем! - Девочки залились таким весёлым смехом, что даже Буся смутился и стал подталкивать нас вперед.
- Девочки! - Затараторила веснушчатая толстушка. - Москвич в калошах!
- Мальчик, - Спросила меня длинная, как жердь девица, еле сдерживая смех. - А почему вы в калошах? И где ваш зонтик.
- И-и-и, - Завизжала в полном  восторге вся компания. - Он не мальчик, а человек в футляре. Где же ваш зонтик?
Что они прилипли к этому зонтику, острячки! Проклятые галоши!
- Пошли отсюда, - Величко дёрнул меня за рукав. - Терпеть не могу пакостных особ.
- Пакостных особ? - Беленькая девочка, стоявшая немного в стороне и молчавшая до сих пор, подошла к Величко и сказала, что она терпеть не может тупоголовых ослов!
Атмосфера накалялась.
- Ладно, - Махнул рукой Володя. - Пусть ослы. Но смеяться над человеком, который вынужден надеть калоши потому, что у него ботинки порваны — пакостно! Пошли отсюда! - Он дёрнул меня за руку. И мы с ним развернулись и, пожелав Бусе развлекаться дальше, пошли вдоль труб паропровода.
- Постойте! - Крикнула нам блондинка, которая обозвала нас какими-то ослами. - Мы вовсе не хотели вас обидеть. Честное слово!
Мы с Володей даже не оглянулись.
- Постойте, мальчики! Ну, очень глупо обижаться на шутку. - Она сказала это совершенно  серьёзно.
- Постоим? - Спросил Володя.
- Давай, постоим.
Я одёрнул брюки и встал так, что, по моему мнению, мои галоши были почти не видны. Чёрт меня дёрнул пойти с этим Бусей! Ведь знаю же, что от девчонок хорошего ждать нечего.
Они подошли к нам втроём.
- Лена, - Сказала та девочка, которая нас остановила и протянула мне руку .
- Инна. - Тёмноволосая девица подошла к нам, перекинула свою косу на грудь, и улыбнулась Володе.
- Мальчик, а почему вас зовут Бусей?  Это как-то странно. У вас такое имя? - Жердеобразная девица взяла Бусю под руку.
Мы с Володей были счастливы.
- Нет, - Сказал я как бы про себя. - Над чужим горем смеяться грех.
Каждая пара села на свою бетонную опору паропровода.
- Вы, правда, из Москвы? - Лена поправила свою юбку. Хотя, с моей точки зрения, поправлять там было нечего.
- Правда.
- Ин! Он, правда, из Москвы. - Сообщила она подруге.
- Знаю! - Инна решила сесть поудобнее и для этого оперлась на плечо Величко рукой. - А почему вы такой большой, а учитесь в седьмом классе? - Спросила она меня? Оставались на второй год? Или вас чем-нибудь таким кормили?
- Кормили меня хорошо. Я два года не учился, а работал.
Лена стала рисовать что-то пальчиком на своей коленке- А вы умеете танцевать?
-Да, - Сказал я небрежно. – Ну, там всякие падеграсы, падеспани, падепатинеры – это конечно для детей. Вот вальс или танго допустим, это уже серьёзно.
Девицы были сражены. Теперь я мог спокойно демонстрировать свои галоши.
- А где вы всему этому научились? - Инна совсем отвернулась от Величко.- Вы наверно учились  в балетной школе?
- Нет, почему в балетной школе? У нас в детском доме всему учили.
- В детском доме? Ха! – Удивилась Инна – Могу себе представить, как вас там учили!
- В каком детском доме? - Лена  нахмурилась и посмотрела на Инну  с укором. Но Инна не её взгляд не среагировала и продолжала, как ни в чем не бывало.
- И в каком же городе был ваш, такой распрекрасный, детский дом? В Москве, конечно?- Почему в Москве? В Ленинск-Кузнецком.
- Где? – Девчонки посмотрели на меня так, словно я сказал им, что учился танцам на Луне. Они стали переглядываться
- Лен! Ты слышишь? Он был в  этом Ленинск-Кузнецком.
- Ага! - Лена хотела было уже пересесть к Володе, но вдруг повернулась ко мне. 
- А как ваша фамилия? Вы не думайте, что мы вам навязываемся! - Она  стала оправдываться. - Это очень важно и интересно. Ну, вот честное слово! Потом сами увидите!
- Сложное дело, девочки. Сейчас я Левин, а в детском доме был Ивановым. Такая вот история со мной приключилась..
- Вот оно что? - Теперь Лена повернулась ко мне всем телом, - Как всё в жизни бывает! Удачей это, в данном случае, не назовёшь.
- Почему?
- Потому, что потому начинается на «У». -  Лена о чем-то задумалась, а потом выпалила  - А вы верите в любовь с первого взгляда?
Ну, мне только этого не хватало с ними о любви говорить!
- Нет, - Сказал я. - Любовь не может быть с первого взгляда. Главное же не лицо человека, а то, что у него внутри, что он из себя представляет. А это с первого взгляда разглядеть невозможно.
- Какой вы умный! – Усмехнулась Лена. – И всё знаете.
Девочки, даже та, что сидела с Бусей, придерживая его за руку, и в нашем разговоре не участвовала, уставились на меня, словно я был чудом каким-то.
Я пожал плечами. А что, собственно я сказал такого? Что думаю – то и говорю.
- Вот! Я же вам говорила, что они там все были такие. - Инна повернулась к Величко  - Как бы я хотела пожить в этом детском доме! У вас там было так здорово! И ребята и девочки были все как братья и сёстры. Правда?
- А праздники какие у них были! И воспитатели были добрыми-добрыми. - Закрыв глаза и покачивая головой, нараспев проговорила Инна. – Правда? – Спросила она Величко.
- Я к этому детскому дому никакого отношения не имею. Это вот только Аркадий. Я совсем с другой стороны сюда попал — Уточнил Володя.
- Постойте, девочки! Это откуда же вы всё знаете про наш детский дом? - Оторопел я. - Конечно, у нас было здорово, но не на весь же Советский Союз мы славились.
- Всё мы про вас знаем, - Лена вздохнула. - Мы столько раз об этом слышали. И про Рахиль вашу, и как Шурика разрезали, а потом зашили. А про вас, Аркадий, знаем что вы - молчун. Так вас и звали.
- И влюблены вы были. - Сказала Лена. - Правда? Ну, признавайтесь! Ведь вы правда влюблены были. А, попробуйте, отгадайте, откуда мы все это знаем.
- Понятия не имею, - Сказал я им, хотя кое-какая шальная мысль пришла мне в голову. И если бы я оказался прав, то был бы, наверное, самым счастливым человеком на свете.
- Ладно, - Очень серьёзно сказала Лена. - Не будем вас больше мучить.
- Не будем, - Так же серьёзно согласилась с ней Инна.
- Ой, девочки, - Жердеобразная подруга Буси вдруг отцепилась от него и закрыла лицо руками. – Не надо, девочки! Давайте лучше пойдём погуляем. Там музыка играет. Наверно танцы скоро начнутся. Пойдёмте, девочки!
Лена отмахнулась от неё.
- Наша лучшая подруга была в вашем детском доме. Она кроме этой темы больше ни о чём  говорить не могла. Всё нам рассказывала. – Сказала она.
- Это кто же? - Поинтересовался я.  Голос у меня что-то  стал хриплым.
- Искра.
- Искра? – Я аж задохнулся.  -  И где она? Я её не видел тут.
- Я и про вас все знаю, Аркадий. - Лена опять стала что-то рисовать пальчиком на своей коленке. - Вы придумали ей кличку «Ириска». Да? И вместе с ней сидели на тёмной лестнице. А ещё на крыше, когда была бомбёжка. Правда? А потом вы искали на карте где находится наш город.
Мы с Леной посмотрели друг другу в глаза и мне, почему-то, расхотелось  задавать ей вопросы. Такие печальные у неё они были!
- Вот так, - Сказала Лена и спрыгнула с тумбы. Я не успел поддержать её, и она оперлась рукой на моё колено.
- Может быть, я конечно очень на это надеюсь, мы с вами обязательно потанцуем вальс. Это, наверное, будет тогда, когда вам достанут новые ботинки. Вы не волнуйтесь! Она научила меня танцевать. Честное слово!
- Искра заболела?
- Молчи! - Крикнула ей Инна.
Лена сердито отмахнулась от неё и повернулась ко мне
- Нет. Она умерла.

    ПИСЬМА ПИШУТ РАЗНЫЕ

- Дора Моисеевна! А отчего умерли Искра?
Дора Моисеевна курит свою самокрутку, и долго, долго думает.
- Умерла она, Аркашенька, от ужаса, от той жизни, которую вдруг увидела без всяких прикрас, от тоски, от самого страшного оскорбления, которое можно нанести самой дорогой женщине, от того, что не смогла с этим смириться. От безысходности она умерла.
Ну и болела она конечно. Климат наш отрицательно повлиял. Не всякий человек может выдержать резкую смену климата.
 Самое главное — она жить не хотела.
А у нас, если человек жить не хочет, то быстро уходит в лучший мир.
Сгорела она в один год. Действительно, как Искра. Очень цельная и прекрасная девочка! А почему это тебя интересует?
- Она была моим другом. Самым лучшим. Мы с ней умели молчать. Просто так, сидеть и молчать. Я больше так ни с кем не мог.
Она почему-то ушла не простившись со мной. Бабушка встретила её на вокзале и они, обнявшись, ушли. Почему она так сделала?
Дора Моисеевна курит свою самокрутку, и ничего мне не отвечает, и я уже жалею, что задал ей этот вопрос.
- А мама её тут?
- Ты хочешь её навестить? Этого делать не следует. - Жёстко сказала Дора Моисеевна. - Не надо её трогать. Такие раны никогда не заживают. Чем ты ей можешь помочь?
Я не стал спрашивать её, почему мне не стоит повидаться с Ирискиной мамой. А может я смогу ей помочь? Может она живет и надеется, что кто-нибудь расскажет ей какая у неё, в самом деле, была дочь. А кто, кроме меня, это может ей рассказать?
Настроение у меня хуже некуда. Володя меня ни о чём не спрашивает, а Буся было подошёл, открыл рот, но, посмотрев на меня, закрыл. И правильно сделал.
В субботу, после уроков, Володя предложил мне в воскресение пойти на кладбище.
Я кивнул головой.
Кладбище было за сосновым леском. На могилах стояли деревянные пирамидки. Я вспомнил, что на могиле деда стоит точно такая же пирамидка, только с железной звездой и голубого цвета. А тут жёлтые. Может, у них голубой краски не было?
На пирамидках надпись: фамилия, имя, отчество. Год рождения, год смерти.
- Что ищите, мальчики? - Старушка в ватнике с лопатой в руках подошла к нам. - Спрашивайте, Я помогу.
- Тут девочка похоронена. Искрой зовут.
- Ага, - Старушка переложила лопату в другую руку и стала показывать нам, куда надо идти. - Вон по той дорожке,  мальчики, До конца, а потом повернёте налево и вторая могилка.
Точно такая же жёлтая пирамидка. «Проколенко Искра Петровна. 1932 — 1947»
- Всего пятнадцать лет! Ты к ней, - он немного подумал. - Хорошо относился?
- Да! Я очень хорошо к ней относился. Она была единственная к кому я так хорошо относился. Этого я не могу объяснить. Это что-то сильнее меня! Такого я больше ни к кому не чувствовал и не испытывал в жизни. И чем дольше я живу, тем лучше понимаю, как я к ней относился.
- Ты знаешь, когда, бывает, знакомишься с девчонкой, Ириска стоит всё время рядом и смотрит на нас.
Я признался самому себе в этом первый раз  и почему-то рассказал всё это Величко, веря, что он не засмеётся и правильно поймет. Я ему говорил так, как мог бы сказать только Длинному Шеру.
- Ей бы жить и жить, да быть счастливой. Но счастливой ей быть не суждено. – Величко снял шапку
- Почему?
- Потому, что она либо поторопилась родиться, либо опоздала. - Величко повернулся и пошёл по дорожке вдоль могил, на ходу надевая шапку. - Это маленькое кладбище. - Пояснил он мне. - Для избранных. Тут у нас есть такие захоронения, где лежат тысячи людей.
- Это «Табу»?
- Конечно. Всё! Разошлись!
Матери не было. На столе лежало распечатанное письмо.

Здравствуй, Любонька!
Ты спрашиваешь как Игорь? Всё нормально. Ходит в сад и уже готовиться в школу.
Ты  мне про Арканю расскажи, а то ты очень скупо о нём пишешь. Главное — учится ли? Что вы там едите, и в чём он ходит. Он же растёт не по дням, а по часам. Ты мне напиши, какой размер его ноги. Я постараюсь купить ему ботинки. Старые-то, наверное, совсем развалились? А он молодой человек. На него, наверно барышни уже посматривают.
Напиши мне, пожалуйста! Не скупись. Мне всё хочется знать. Очень я за него волнуюсь! Как судьба его сложится!
Вы не думайте, что я сижу, сложа руки. Работаю с большим успехом и очень надеюсь, что моя работа, в конце концов, даст положительные результаты.
Самое главное — это вера. Вот вы и верьте!
Скажи этому оболтусу, чтобы написал мне, а иначе рассержусь. Свинство это — не писать своей Ане.
Крепко вас целую,
Ваша мама.

Забавно было бы почитать письмо мамы. Бьюсь об заклад, что в нём больше половины посвящено Игорю.
Интересно, что это Аня старается написать между строк? Какую работу она имеет в виду? Мне надо обязательно написать ей и очень по-хитрому. Может, что и проясниться.
Сдам экзамены и обязательно напишу. А зачем откладывать? Я вырвал из тетради лист, и не очень долго думая написал следующее:

Здравствуй Аня!
У меня всё хорошо. Всё-таки заставили меня учиться. В этом году закончу седьмой класс, а, по местным законам, дальше таким, как я, учиться не разрешают, а отправляют на стройку.
Ничего страшного! Поработаю.
Было бы конечно хорошо, если бы направили работать на производство, а не на стройку, но этого наверно очень трудно добиться.
Я поговорил с одним знакомым парнем, и он обещал устроить меня к себе помощником на дрезин., Но он обыкновенный парень, и что из этого получится — я не знаю. А я так люблю работать на железной дороге и ездить туда, сюда или сюда, а потом туда. Железная дорога — это моя мечта.
Очень я по тебе скучаю и люблю.
Твой внук.

 Перечитав написанное, я остался собой доволен. Лучшего конспиративного письма трудно было придумать.
Свернув листок  треугольником, я отправился на почту.
- Покупайте, пожалуйста, марку. – Совсем юная девочка, сидевшая   за   низкой   перегородкой,   мне   мило   улыбнулась.
С некоторых пор, я стал замечать, что девочки, встречая меня, мило улыбаются. К чему бы это? Раньше я такого не замечал.
Автоматически сунув руку в карман, я понял, что совершенно зря это сделал.
Постаравшись мило улыбнуться, я пожал плечами и показал ей пустую ладонь.
 - Понимаете, это письмо бабушке, а она очень по мне скучает.
 Если кто попробует сказать эту фразу более жалобно, то у него ничего не получится.
 Девушка с недоверием посмотрела на меня, но выражение глаз у меня было абсолютно, честное.
 - Если вы мне не верите — прочтите. - Разрешил я. - У меня там никаких секретов нет.
 - Ладно, - Пошла она мне на встречу.- Бабушке, так бабушке! Я пошлю его.
 - Спасибо! Вы как раз то, что надо!
 Мы улыбнулись друг другу, и, помахав ей на прощание рукой, я отправился домой с чувством выполненного долга.
Проходя, мимо окна почты, я увидел, как она вскрыла мой треугольничек   и   внимательно   стала  читала   моё   послание.
 - Вот, дурёха, — Подумал я без всякой злобы. Просто смешно стало.
 Дома было делать нечего. Собственно говоря, надо было садиться за уроки, но в эту минуту заставить себя трудиться я не мог. Я вышел из комнаты и сел на ступеньки крыльца барака.
- Левин! - Сурово сказала мне бывший прокурор Зинаида. - Что это за новости? Какие-то девицы вокруг нашего ковчега давеча крутились? Весна, что ли действует? Не по твою ли душу?
- Я не знаю, тётя Зина. У меня одни неприятности.
Она села рядом.
- Выкладывай!
И я ей всё выложил. И про Ириску, и про письма мамы и бабушки, которые, наверное, совсем разные, и от этого, что-то скребёт по сердцу. Никогда и ни с кем я так ещё не говорил. Что со мной случилось?
- Крепко ты мне выложился. - Зинаида погладила меня по голове. - Прямо как чистосердечное признание. За это по закону полагается тебе снисхождение. Теперь мне с тобой не один час говорить надо, а у меня времени сейчас нет. Поесть заскочила.
Но ты не печалься. Для тебя я время выберу. А ты вот что: внимательно посмотри вокруг крыльца и вон на ту стену барака особенно. Может, что интересное тебе попадётся. Найдешь что-нибудь и настроение исправиться.
Она встала и заспешила к себе на работу, а я стал обходить наш барак и внимательно смотреть, ища что-нибудь интересное.
Кто ищет — тот всегда найдёт! На стенке красным кирпичом была нацарапана стрелка. Упиралась она в щель между досками, а там лежала, скрученная в трубочку, записка.

«Приходи сегодня вечером к Дому культуры»

Подписи не было.
Это что-то новое. Меня ещё никогда не приглашали на свидание. Пришлось идти к Рейнгольду Эльфридовичу и отпрашиваться.
Воскресенье, не воскресенье, а этот пунктуальный немец, ежедневно,  каждый  вечер,  гонял   меня   как  «Сидорову козу».
Самое удивительное — я начал, кое-как, читать по-немецки, а если как следует поднатужиться, то и кое-что мог говорить.
- Ладно, - Смилостивился Рейнгольд. - Тем более, что с завтрашнего дня мы начнём изучать готический шрифт.
От этой новости мне стало плохо.
- А что вы, молодой человек, пригорюнились, учитель приобнял меня за плечи. - С вашими успехами экзамены обязательно перенесут на осень. Так что, у вас времени будет достаточно. 
От этой новости мне стало ещё хуже.
Я так мечтал летом поработать на дрезине и даже договорился с Сёмой-мотористом. Он обещал замолвить за меня словечко перед начальством.
Я пришёл к Дому культуры.
Тут мне стало так плохо, что хуже уже некуда. Передо мной появились сразу две девицы.
- Здрасьте! - Сказала мне Лена.
- Здрасьте! — Сказала мне Инна.
Я несколько растерялся,  что я с ними двумя буду делать один, но тут ситуация прояснилась и мне стало немного легче.
- Привет! - Буркнул Величко — У вас что, девочки, экзамены отменили?
- Фу! - Инна сморщилась. - Что вы всё говорите о чём-то неприятном, мальчики. Вам что, больше поговорить не о чем?
- А о чём, мои миленькие, вы хотели бы с нами пожурчать?
- Проворковал, как свалившийся откуда-то на нас, Буся.
- Мы бы хотели пожурчать о том, за сколько минут вы сможете дойти до вашего дома. - Пооткровенничала с ним Инна.
Буся, обидевшись, сообщил нам, что мы без него с тоски помрём и девчонки тоже.
- Будете дружно локти кусать и, ни при  каких обстоятельствах, вам меня обратно не вернуть.И, гордый, ушёл.
Безусловно, наша четвёрка представляла определённый интерес для окружающих.
Впереди шли, периодически переговариваясь друг с другом, две девочки, а за ними, на приличном расстоянии, плелись я и Величко, лихорадочно  думая о том, чем можно было бы их занять и о чём с ними можно разговаривать. Насчёт тоски Буся оказался прав.
Так мы прошлись пару раз вдоль водохранилища.
 С воды подул холодный ветер. Пошёл снежок.
- Весело погуляли! - Подвела итог прогулке Инна.
- Нам пора, - Вздохнула Лена — Нас дома ждут.
- Знаете что! - Вдруг предложил Величко. - А давайте, в следующее воскресение пойдём в кино. А?
- Вы подаёте надежды, мальчики. - Лена взяла Инну под руку, и они пошли домой, строго предупредив нас, чтобы мы ни в коем случае их не провожали.
- Знаешь, - Сказал я Володе. - Насчёт провожания я как-то не думал.
- Я тоже. - Признался он
- Ты все нормально придумал, только откуда я деньги на билеты найду.
- В долг у меня возьмёшь? - Спросил он меня.
Я понял, что по другому, помощь он мне не мог предложить.

ДОРА МОИСЕЕВНА И ТАНЦЫ  РУК

- Что вы делаете! - Кричит Зинаида. - Вы смолите вашу махорку целыми днями, не вынимая её изо рта!
- Не кричите на меня, Зина, - Просит Дора Моисеевна. - Я старенькая и в данном случае махорка мне показана — Она начинает кашлять и задыхаться.
- Показана? Ей махорка показана? - Лицо Зинаиды становится красным. - Вы слышите, как вы кашляете? Вы чувствуете,   как   вы   задыхаетесь?   Вы  дышите  как  паровоз!
- Ну, вы преувеличиваете, Зиночка. - Дора Моисеевна начинает скручивать очередную самокрутку.
- Профессор Бовси! - Продолжает бушевать Зинаида. -  Вы преступница. От  вас зависит жизнь сотен людей. А вы? Что вы с собой делаете? Вы убиваете себя. Но имейте ввиду, одна вы не уйдёте! Вместе с вами уйдут сотни прекрасных людей, которых некому будет спасать!
- Зиночка! Вы верите мне как специалисту? Ну, вот и хорошо. – Дора Моисеевна берёт её под руку. -  Поверьте мне, махорка — манна небесная по сравнению с тем карцером, в котором они меня держали много раз и, в особенности, последнее моё сидение.  Тут эти товарищи  потешились  вволю!
- Хорошо! - Соглашается Зинаида. - Бог с ней, с махоркой! Но вы же не пьёте лекарств.
- Потому, что их у меня нет, - Спокойно говорит Дора  Моисеевна. - Понимаете? Их просто нет. - И она разводит свои маленькие, аккуратные ручки. - Не-ту-ти!
- Но они существуют? - Не сдаётся Зинаида и смотрит, как Дора Моисеевна спокойно выпускает струю дыма изо рта.
- А-а-а! - Машет Зинаида рукой, - С вами говорить!
Вечером в комнате бывшего прокурора Зинаиды собирается консилиум. Зинаида собрала самых лучших врачей и потребовала, чтобы ей был доложен диагноз профессора Бовси и список необходимых лекарств.
- Пишите, только так, чтобы было понятно. А то у вас такие почерки, что вы сами не можете понять, что пишете.
После этого она приглашает к себе мою мать и говорит ей, что только через её связи можно получить то, что требуется.
- Давай список, - Говорит моя мать. - Будем надеяться, что дело выгорит.
- У тебя, Люба, должно выгореть! Это я тебе говорю. Кровь из носа, а чтобы лекарства были!
Летит письмо Ане. SOS!
А в моечной сидит Дора Моисеевна и грустно улыбается. Она же всё слышит. В нашем бараке секретные переговоры вести невозможно.
- Аркаша! - Зовёт она меня. - Скажи, пожалуйста, своему другу-приятелю, чтобы он ничего такого больше не глотал.
Он мальчик умный, поймёт. Ты ему скажи, что прежде, чем отважиться на какой-нибудь поступок, надо крепко подумать, чем он может кончится. 
Иногда наши расчёты могут быть неточны. Ты ему это обязательно скажи. Пожалуйста не забудь. Это очень серьёзно!
Сегодня последнее воскресение перед экзаменами. Сегодня мы с Володей идём с девочками в кино.
День начался с того, что я тщательно вымыл галоши.
Величко аккуратно отрывает два билета и передаёт их мне.
- Вот увидите, - Говорит нам опытный Буся - Они обязательно опоздают. Это у них такая мода, чтобы потрепать нам нервы. Они думают, что чем больше они над нами издеваются, тем дороже мы их ценим. А вы хоть разобрались, какая из них чья?
 Мы посмотрели с Володей друг на друга. А действительно, кто с кем дружить собирается?
- Ладно, - Решил Володя. - Я с Инной, а ты с Леной. Пойдет?
- Наверно, - неуверенно сказал я. - Вот только, понимаешь, тут такое дело. Как они сами между собой решат? Может их наше решение не понравится.
- Чепуха! – Учит нас Буся. – В ы мужчины – вам решать!
Ему очень хочется попасть в кино, но денег у него нет. Он ещё надеется, что девчонки не придут.
А девочки не опоздали. Пришли вовремя, но чувствовалось, что-то скованное в их поведении, не натуральное. Это они и не они. Переглядываются всё время.
 Чёрт его знает, как в таких случаях нужно поступать! Надо брать их под руку или достаточно сказать: «Пошли?»
Я решил, что под руку брать не надо. Чуть дотронулся до рукава Лениного пальто. И сказал: Привет! Может пойдём, в зал?
- Привет! - Ответила она и провела пальцем по рукаву моей куртки. – Пойдём.
- Вы с кем, девушка? - Строго спросил контролёр. – Билет у вас есть?
- Со мной! - Сказал я решительно и вдруг ляпнул: - Она моя девушка!
Мы оба покраснели.
- Прости! - Сказал я ей. - Что-то я не так сказал? Да?
- Ничего, - Успокоила она меня. - Мне приятно быть твоей девушкой.
- А какой у нас ряд? - Спросила Инна. Очевидно, этот вопрос волновал не только её, но и Лену. Я прямо почувствовал, как они обе напряглись.
Почему это так для них важно? У девчонок всегда так. За каждым вопросом, подспудно, чувствуется ещё какой-то другой смысл.
- Десятый! - Гордо говорит Володя. Мол, знай наших! - Самый центр.
Девушки переглянулись, и мне показалось, что они почему-то успокоились.
Забавно! А на какой ряд мы должны были взять билеты, чтобы они нервничали? Надо как-нибудь проверить. Может быть, на последний ряд? В этой догадке что-то есть!
Мы подошли к своим местам, и я пропустил Лену вперёд. Володя сделал то же самое. Так мы и сели. Сначала Лена, потом я, рядом со мной Инна и последний - Володя.
Свет в зале погас. На экране появилась Спасская башня Кремля. Стрелка часов дрогнула. Заиграла бодрая музыка. Начался журнал.
Поручни у кресел, на которых мы сидели, были очень узкими. И наши с Леной руки иногда невольно прикасались  друг к другу. Я конечно, мог бы положить свои руки на колени, но не стал этого делать. Не сделала этого и Лена.
Журнал закончился. Свет в зале на какое-то мгновение зажегся, и мне показалось, что руки Володи и Инны отдернулись друг от друга.
Начался фильм.
Мы дружно задвигались, устраиваясь в своих креслах, поудобнее.
Женщина, обнимая ребенка, больше похожего на экране на обыкновенный свёрток, бежала за отходящим поездом, а за нею гналась толпа озверелых мужчин и швыряла в неё камни. Усатый красавец помог ей взобраться в вагон.
Ну, не знаю, как это получилось! И кто был инициатором этого я не знаю, но только Ленины пальчики коснулись моих. Или мои её? Раз, другой. Осторожно соединились вместе. Её рука оказалась в моей.
Большего восторга от прикосновения рук я до сих пор не испытывал. Это было что-то запретное и прекрасное! 
Мне никакого дела не было, что там происходило на экране. Какие подлости кому и кто устраивал. Зал смеялся чему-то.
Ощущение волшебного и какого-то странного полёта овладело мной. Это был страстный танец рук. 
Фильм заканчивался. Его герои шли куда-то и пели о счастье. Странное моё состояние соединялось с этой песней и полетело куда-то ввысь. Сердце колотилось, колотилось, и готово было выскочить.
В зале загорелся свет. Посмотреть на Лену я боялся.
- Вот это цирк! - Инна поправила свою прическу. - Вам понравилось? - Она хитро посмотрела на меня. – Правда, это прекрасно?
- Правда, - Согласился я.
Лена почему-то молчала.
- А провожать нас не надо, - Засмеялась чему-то Инна. - Вы ещё этого не заслужили.
- Привет! - Сказала Лена
- Привет! - Ответил я ей.
Около барака стояли мама и Зинаида и говорили о Доре Моисеевне.
- Это хорошо, что она работает. Она двигается! Это уже надежда.
Она пока на ногах, но медики очень за неё опасаются. Последняя отсидка все силы у неё отняла. Изверги! Так обращаться с пожилой женщиной, которой половина города обязана жизнью.
 - Лишь бы пропустили посылку. - Мать посмотрела на меня. - Где тебя носило?
- Мы с Величко ходили гулять, - Ответил я и постарался, как можно   быстрее,   проскользнуть   между   ними   в   дверь.
 Мать хотела пойти за мной.
- Постой! - Зинаида остановила её - Ещё одно очень серьёзное, на мой взгляд дело. Ты знаешь, что Аркадий с девицей сегодня ходили в кино. Ты что, дала ему деньги на билеты?
- Нет. Рано ему ещё о девицах думать!
- Ты не правильно ведёшь себя с ним. Он хороший парень, а ты его отталкиваешь от себя.
Мать молчит.
- Я всё понимаю, но он не может быть тебе укором. Он твой сын. Да ещё от большой любви рождённый. Так?
Дальше я не слышал. Но говорили они долго. Потом к ним присоединилась Полина Алексеевна. И опять они говорили, говорили...
На следующий день у меня началась великая нервотрёпка, которая в народе зовётся экзаменами, и Полина Алексеевна каждый вечер гоняет меня по билетам, а мать сидит рядом и старается мне подсказать то, что я не знаю.
- Без подсказок! - Делает ей замечание Полина Алексеевна. - Пусть сам вспоминает. Они же это проходили.
А ночами мне снится фильм «Цирк» и такие нежные девичьи руки.

             ОПЕРАЦИЯ «САКВОЯЖ» И ВЕК ПАТЕФОНОВ

Здравствуйте Любонька и Аркадик!
Большое для меня событие - получила от вас сразу два письма.
 Очень рада, что у вас всё благополучно. Судя по письму Аркадика — он грамотным стал парнем и подаёт большие надежды. В письме ошибок сделал мало, что меня несказанно обрадовало. Головёнка у него работает. По поводу его работы на железной дороге - пожелаю ему успеха и удачи.
Со своей стороны беспокоиться он о моих успехах в работе. Правильно делает.
Собираю ему посылку. К окончанию экзаменов он её от меня получит.
Вот, какая у меня получилась оказия. Надеюсь, что вы знаете, что обозначает это слово.Оченья этой оказии обрадовалась.
А ещё однажды зашла я в аптеку, а лекарства, которые мне нужны, почти все есть.
Теперь, я надеюсь, что буду совершенно здорова, чего и вам желаю. Будьте внимательны и следите за своим здоровьем.
Вчера с Игорем ходили в его будущую школу. Со Стеллой у него полный контакт.
Случайно познакомилась с мужчиной. Такой импозантный!
 Он отрекомендовался медиком. Я сразу за него ухватилась.  Может, он поможет достать мне недостающие лекарства.
Но вся беда в том, что он постоянно в командировках Что-то где-то проверяет. Так что, как жених — не подойдёт, а для знакомства — ничего. Мужчина видный. Я ничего не понимаю в погонах, но у него две звезды и два просвета. Разве в мирное время военные медики бывают? Он мне сказал, что на днях уезжает куда-то в центр нашей Великой Страны. А дальше их комиссия поедет на север.
Целую вас крепко, крепко.
Ваша мама.

Мама внимательно читает письмо, - Ты смотри! Ничего не зачёркнуто. Ну, и что ты тут понимаешь? - Мать аккуратно нарезает хлеб на пайки. - О чём она пишет?
- С лекарством для Доры Моисеевны всё ясно. Приезжает очередная комиссия, и кто-то отважился взять с собой передачу. - Вот моё такое мнение.
- Чёртова жизнь! Ходим, как по ниточке! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Пиф-паф и ваших нет! Зинаида! - Кричит мать. - Шагай к нам.
- Чего орёшь? - Зинаида садится на мою кровать.
- Читай, - Мать отдаёт ей письмо. – У нас получается вроде.
Зинаида внимательно читает письмо, потом перечитывает его  ещё  раза  и  после  этого  долго,   долго  о чём-то  думает.
- В больницу тебе надо, Аркадьевна.
- Зачем? - Удивляется мать,
- Посылка же тебе предназначена. Судя по письму, привезёт его кто-то из комиссии, проверяющей медсанчасти ИТЛ. А где лекарства удобнее всего передать? В больнице. Можешь не беспокоиться. Обормота твоего кормить я буду и смотреть за ним буду.
- Шесть экзаменов свалил! Конечно не самых трудных. Осталось пять. Зато каких! Ночами плохо спать стал. - Успокоил я мать.
Её срочно положили в больницу. Говорят, что-то очень серьёзное у неё положение.
А  мною занимаются двое. Зинаида и Полина Алексеевна. Всё познаётся в сравнении. Эти женщины оказались  с такими характерами, что ни в сказке сказать, ни пиером описать Когда была со мной мама – было лучше.
Утром прибежал комендант Подбородько и орал, как ошпаренный, что из Москвы едет комиссия.
- Чтобы у вас, бабы, всё блестело! И сортир ваш приведите в порядок. Или закройте его к чёртовой матери! Не положено сортиру быть вплотную к бараку. С меня голову снимут. Завтра приведу доходяг, чтобы они его разобрали.
- Не дури! - Зинаида вышла из своей комнаты в своём неописуемом халате. - Я тебя самого по частям разберу, если ты тронешь наш туалет и скажу, что так и было.
Весь следующий день наш барак снаружи красили в ядовито-зелёный цвет. Вонь стояла такая, что всё население барака до глубокой ночи сидело на берегу водохранилища. Периодически посылали кого-нибудь из молодых на разведку: пахнет или нет?
Дору Моисеевну с великим трудом уговорили переночевать в больничке.
Что-то стукнуло в  окно..Стекло когда-нибудь .не выдержит.
- Привет, зубрила! - Володя махнул мне рукой. – Выходи!
- Я вышел на крыльцо.
- Ты не офонарел ещё от науки?
- По правде говоря, я ничего не соображаю, - Сообщил я ему и сел с ним рядом на ступеньки крыльца.
- У меня такая же история. - Он порылся в кармане и достал бумажку. - На, прочти.

- Мальчики! Сегодня у меня никого не будет. Мы вас приглашаем в гости. Встретимся около Дома культуры в семь часов вечера.

- Пойдём?
- А что делать? - По правде говоря, идти мне не очень хотелось. - Всё равно ничего в голову не лезет. - Только я матери напишу, а то она с ума сойдёт, где меня искать.
- А мои родственники на пьянку идут. Приехало начальство с проверкой, а у одного чудика из комиссии зеки, каким-то образом, украли саквояж с лекарством. Теперь целое расследование.
Наши кричат: что за лекарства, и кому вёз? А те, из комиссии на наших прут. Это что у вас тут за порядок, если среди белого дня грабят комиссию из центра.
Вот теперь  на банкете  будут грехи друг друга замаливать.
Я как-то не придал значения его рассказу, и мы разбежались до семи вечера.
- Проходите, мальчики. Только сначала снимите обувь!
Я обратил внимание, что пол в комнатах был сделан из обыкновенных проструганных досок. Стены в комнатах были покрашены однотонной скучной краской. Весь вид квартиры говорил о том, что жить тут долго люди не собираются. Тяжелая казённая мебель кое-как была расставлена по комнатам.
- Смотрите, что у нас есть! - Лена достала из тумбочки патефон. - Здорово, правда? Давайте начнём с вальса!
У неё была тяжёлая, не податливая спина. В детском доме музыкальный работник Рахиль Абрамовна такие спины называла деревянными. И потом, она всё время старалась вести танец сама. Хозяйкой в танце бала она. Никакого удовольствия от танца я не получал, и она это почувствовала.
- Я плохо танцую?
- Нет, ты танцуешь как мальчик. - Я вспомнил, что в таких случаях говорила нам Рахиль Абрамовна. – Вот, смотрите! - Я обнял её за талию. - Освободите спину! Вы должны слушаться меня. Я главный!
Она неожиданно прижалась ко мне всем телом, - А танго ты умеешь танцевать?
- Умею.
Ловко выскользнув из моих рук, она подбежала к патефону и сменила пластинку.
- Эй! - Крикнула она Володе и Инне,  танцующим  в соседней комнате. - Смотрите, как у нас здорово получается.
С танго, действительно, получилось немного лучше, но она всё равно была хозяйкой, а я должен был постоянно быть в напряжении, чтобы предугадать, какое следующее па она выдумает. И потом меня не устраивало расстояние разделявшее нас. Оно всё время сокращалось.
У Величко было напряжённое лицо.
Танец сменялся один за другим.
Надо было отдать должное, у нас с Леной стало совсем неплохо получаться. Вот только её волосы  щекотали мою щёку, и правую руку свою она положила мне не на плечо, а на шею.
- Стойте! Я устала. - Инна выбежала на середину комнаты. - Давайте, лучше сыграем «в бутылочку».
- В бутылочку, в бутылочку! - Захлопала в ладоши Лена. - Обожаю играть в бутылочку. Мальчики! Ставьте стулья в кружок. Чур, это мой стул! Он счастливый.
Инна  принесла  из  кухни  пустую  бутылку  из-под  вина.
- Правила знаете? - Она присела на корточки положила бутылку на пол и заставила её вращаться.
- Я вожу первая. Вот, на кого покажет бутылка, тот должен будет меня поцеловать. Ясно? Берите стулья и садитесь вокруг.
Бутылка остановилась. Её горлышко указывала на Лену. Инна встала и подруги расцеловались.
- Теперь вожу я, - Лена заставила бутылку вращаться изо всех сил.
Бутылка вращалась всё медленнее и медленнее и, наконец, остановилась, указав горлышком на меня.
Лена поднялась на ноги и подошла ко мне. Губы у неё были мягкие, податливые и имели вкус мяты.
- Теперь твоя очередь.
Я крутанул бутылку, и горлышко опять указала на Лену.
- Что же ты стоишь? - Она насмешливо смотрела на меня. - Подходи ко мне.
Её язычок чуть-чуть раздвинул мои губы.
С каждым разом, поцелуй длился всё дольше и дольше, и прижималась она ко мне всем телом всё сильнее и сильнее.
Наконец, девчонки спохватились и сказали, что родители могут придти вот-вот и они совершенно не хотят неприятностей.
Мы не заставили себя упрашивать.
Лена задержала меня у двери
- А ты Искру до сих пор любишь?
- Да.
- А я думала, ты просто целоваться не умеешь,  вздохнула она. - Ты так её любишь, что больше не о ком думать не можешь?
Что я мог ей ответить?
Обалдевшие, мы, молча, шли по улице.
- У меня такое впечатление, что меня возили лицом по асфальту. - Пожаловался Володя.
Тут из-за угла дома к нам на встречу вышли два парня из девятого класса.
- Вот, - Сказал Володя. - Для полноты впечатления нам только этого не хватало.
Мы остановились друг напротив друга. Собой отваги я у них не почувствовал. Конфликт наверно брехнёй кончится.
- Бить  нас  будете?  -  Поинтересовался   у  парней  Володя.
- А как же! - Ответили они.
- И мы тоже, - Пообещал я им. - До красной сопатки.
- Знаете ребята, - Сказал Володя. - Честное слово, мы не знали, что это объедки. А если бы знали, то, ни за какие коврижки, не пошли бы туда. Если вам там нравиться — милости просим. Возражать не будем. Этот аттракцион не про нас. Не тот класс!
И мы спокойно пошли дальше, а они смотрели нам вслед и, очевидно, переваривали услышанное.Тем конфликт и кончился.
- А ты драться умеешь? - Спросил меня Володя.
- Умею! - Твёрдо сказал я. - Только потом меня останавливать надо. Мне остановиться самому трудно.
На том и разошлись.
 А  у нас  в  комнате  заседал  совет.  Говорили  шёпотом.
- Мы его не найдём. Это кто-то из обслуги больнички. - Зинаида постукивала кулаком по столу. - Они больше ни с кем не сталкивались. Этот олух на секунду поставил свой саквояж на пол и всё. Давайте снова, спокойно вспомним, кто там мог находиться в этот момент.
- Не было там никого, - Твёрдо сказала мама. - Наш подполковник завхоз и два человека из комиссии. Ни одного зека и близко не было. Всех больных накануне выгнали. Я одна там лежала.
- А я знаю, чьих это рук дело. - Полина Алексеевна тяжело вздохнула. - Не ломайте головы, девочки! Всё, до тошноты, элементарно! Украл тот, кто привёз.
Только он знал, что у него в саквояже и сколько это стоит. Только он знал, как и где это можно реализовать. Если бы стащили наши зеки, то тут же выбросили бы потому, что это никому не нужно. Это ведь не наркотики. Это очень специфические лекарства.
Вы же понимаете, что у нас никакие секреты не держатся. Всё течёт как сквозь решето! Люди знали, зачем Любу положили в больницу.
Зеки на такую подляну не пошли бы. Дора Моисеевна для них не просто авторитет, а нечто большее. Украл лекарства этот жлоб! Я уверена, что кто-то найдет пустой саквояж, потому, что лекарства из Москвы не выезжали.
Как в воду глядела Полина Алексеевна. Нашли этот саквояж, и он был пустой. Ну, на всякий случай, туда что-то было напихано. Тряпки какие-то. Лекарств там не было!   
Полина Алексеевна ещё сказала, что если до этого додумались мы, то не исключено, что додумаются и другие. В этой связи у нас может случиться ЧП. Отчаянного народа у нас предостаточно.
- Похоже на правду. И не одни мы такие умные. - Бывший прокурор Зинаида ещё раз стукнула кулаком по столу. - Вот итог моей жизни! Я сажала не тех и не туда.
На следующий день маму выписали из больницы, а Дору Моисеевну, с большим трудом,  уговорили там остаться. Ей было совсем плохо.
Мама сказала Зинаиде, что к ней подходили зеки-доходяги, которые работают в больничке и интересовались пропажей лекарств.
- Откуда они про пропажу лекарства узнали? – Удивилась мама. – Ты понимаешь что-нибудь? Послушала бы ты, что они говорили по этому поводу.
Комиссия благополучно уехала на машине, проверять соседние лагеря. И тут поползли слухи, что по дороге в Богословск машина исчезла. Но, как и что случилось - никто не знал. Ходили слухи и всё. Вроде бы потом машину нашли, а людей в ней не было.
Шофёр, возивший комиссию, домой к себе в Старый Турьинск, не вернулся и семья его, вскорости, куда-то съехала.
Ходили так же слухи, что несколько, только что освобождённых, зеков исчезали куда-то из города. 
Все решили, что ничего в этом особенного нет. Раз их освободили, то, что им тут делать? Это же обыкновенные уголовники. Союз большой. Поезжай куда хочешь. А может они на свою родину подались к родным и близким.
Самое интересное это то, что ребята эти потом вернулись в город. Но это тоже были одни слухи. В лагерях любят рассказывать такие истории.
- Пересекающиеся миры — Сказал мне Величко и поведал, что слышал кое-что про эту историю, когда отчим об этом говорил кому-то по телефону.
А недели через две хоронили Дору Моисеевну. Народу за гробом шло, наверное, больше, чем на Первомайскую демонстрацию. В мужском лагере зеки били в пожарный колокол. Лаяли собаки
Руководство ИТЛ очень опасалось беспорядков в лагерях.


           ВОЛОДЯ ГОВОРИТ, А Я ИДУ РАБОТАТЬ. НИНО.


- Он когда-нибудь разобьёт нам стекло. Неужели трудно постучать в дверь?
У матери плохое настроение. В бараке произошло великое переселение.
Бывший прокурор Зина переехала на место Доры Моисеевны, чтобы следить за Нонной Чавчавадзе, которая последнее время всё больше молчала, и только один раз с ней случился припадок смеха.
Полина Алексеевна переехала на место Зинаиды и забрала с собой свою кровать. А мама считала, что она должна была взять мою кровать потому, что её легче было вытаскивать.
Короче говоря, мы с мамой теперь живём в одной комнате, и я сплю около окна.
Пришёл комендант Подбородько и сказал, что мы слишком шикарно устроились и нас надо уплотнить.
Мама промолчала, а Зинаида похлопала коменданта по плечу и посоветовала ему жить спокойно и думать о своём здоровье.
В стекло опять стукнул камешек.
- Пойдем, погуляем, - предложил Величко. - Остался один экзамен и голова моя, как пустой котёл. Но, - он поднял указательный палец. Es semi gesg t daB diese Arbeit eine groBe Bedeutung nat.
- Теперь спроси у меня, что из того, что ты тут произнёс, я понял, - Усмехнулся я.
- Спрашиваю.
Мы прошли до конца города и, перепрыгивая через канавы, вырытые для  фундаментов новых домов, стараясь не зацепиться за колючую проволоку, огораживающую место стройки, углубились в лес.
- Отвечаю. Примерно так:  Тебе эта работа очень важна.
- Почти точно. В первом приближении.
Мы вышли к ручью, и пошли вверх по его течению.
- Слушай. Володя! А почему ты так стараешься учиться? Тебе что, это нравится?
- Во-первых, я должен быть первым среди умных людей. Быть первым среди дураков — скучно. Во-вторых, я должен поступить в институт и стать учёным. Я не хочу быть обыкновенным инженером, и подчиняться дуракам и всякой сволочи.
- А учёные, ты думаешь, не подчиняются дуракам и всякой сволочи?  - Поинтересовался я.
- Нет! Настоящий учёный не подчиняется никому. Он творец, понимаешь, а творить по приказу невозможно.
- А я хочу быть рабочим – Сказал я. - \И работать на печатной машине потому, что дурак и сволочь тоже не могут командовать ею. Дурак не может приказать машине. Она железная и делает только то, чему её научил изобретатель.
- Это скучно!
- А ты серьёзно думаешь, что меня, даже если я буду отлично учиться, возьмут в институт? Меня — сына врага народа. Ты забыл, что мне даже запрещено жить в городах, где есть институты.
- И  ты  всю  свою  жизнь  собираешься  быть  рабочим?
- Да, буду! Но очень хорошим рабочим. Знаешь, я знаком с такими людьми.
Я знаю сварщика,  который  знаменит  в Москве как артист.
Он может так точно сварить сломанный нож от мясорубки, и этот сваренный нож будет рубить мясо. Я знаю сапожника, который может починить туфли, когда их легче выбросить. Я проработал всего пару лет печатником и получил четвёртый разряд. У меня есть специальность! Я не помру от голода.
- Разве когда-нибудь за тобой, рабочим, не могут придти и забрать тебя? Просто так.
- А разве за учёным не могут придти? Тут недавно умерла академик и доктор медицинских наук. Я хочу сказать, что она умерла тут, а не у себя в институте или в больнице. Уж ей-то никто не мог приказать, как лечить людей.
Кстати она просила тебя ничего больше не глотать и ещё добавила, что ты поймёшь. А за учёным тоже могут придти дураки и сволочи.
- Это ты так думаешь, - Володя перепрыгнул на другой берег ручья. - Из правил бывают исключения. Я буду исключением.
- Смотри! - На берегу лежало грубо  выдолбленное из бревна, почерневшее от времени, трухлявое корыто. - Знаешь что это?
- Нет, - Я дотронулся до корыта ногой, и оно развалилось на две части.
- Вот так и с человеком можно, - Сказал Володя. - А когда-то в нём мыли золото.
- Слушай! А почему ты со мной разговариваешь? - Очень неприятная мысль пришла мне в голову. - Я что-то не замечал, чтобы ты  ещё с кем-то так говорил.
- Ты, когда в первый день пришёл в школу, и Каа тебя гонял весь урок у доски, сказал мне, что вы с ним одной крови. Я знаю, это из Редьярда Киплинга: «Мы одной крови! Ты и Я!»
- Ну и что из этого следует?
- Что надо, то и следует. Давай сменим пластинку. Вот послушай меня. Это поважнее всего того, о чём мы болтаем. Вчера по телефону отчим говорил с кем-то и приказывал не связываться с твоей матерью. Он так и сказал: «С этой Левиной приказываю  не связываться. У неё мать в фаворе. Понял? А это не твое дело, почему её дочь у нас». Вот примерно такой разговор состоялся.
Я знаю, почему ты тут оказался. Для тебя твой род важнее твоей шкуры. Это так? Или у тебя и в мыслях не было, что с тобой будет, когда ты скажешь: «Я сын своего отца» 
Он насмешливо посмотрел на меня.
 - У человека должно быть что-то, за что его надо уважать.
- Что? Это ты о чём толкуешь?
- Человек должен быть интересен способностью на поступки. - Он очень долго молчал, перепрыгивая через поваленные деревья.
- Ещё в человеке должно быть что-то, что заставляет других ему верить.
Мне показалось, что-то ему очень хотелось мне сказать ещё, очень важное для него, но он не решался.
- Я с тобой разговариваю потому, что больше не с кем. Короче! После школы тебя посылают работать в депо Комбината на какую-то дрезину. Я не знаю хорошо это или плохо, но так уже решили.
- Это точно?
- Точнее не бывает.
- Володь, вот, ты говоришь, что твой отчим говорил как-то о каком-то отце. А кто такой отец, у которого в фаворе моя мать или бабушка? - Спросил я.
- Ну, - Отмахнулся он от меня. - Это тебе лучше знать. Отчим вообще часто говорит о твоей матери. Мне даже показалось, что он её побаивается. Ей ведь даже однажды предложили переселиться в Синий дом. Она отказалась.
Я знаю, что по поводу твоей матери, ему говорил кто-то в Москве и сюда звонили, когда ты приехал. Наверно есть какой-то отец в Москве.
- Володь, а чего ты со мной так разговорился? С чего бы это?
- Я сам не знаю, почему я с тобой разговариваю.  Наверно потому, что живу с отчимом, а где мой настоящий отец — не знаю. Я его совершенно не помню. Иногда мне кажется, что его вовсе не было.
 Мне хотелось посоветовать ему, спросить насчет его отца у матери, она-то наверняка знает, но потом я решил, что у него своя голова на плечах. Если он до сих пор не спросил – значит, на то причина есть.
Интересно, а откуда он вообще узнал, что Величко ему не родной отец и почему об этом весь город знает?
Мы ещё немного помолчали, а потом Володя выдал мне.
- Я думаю, что у нас с тобой как у Киплинга: «Мы с тобой одной крови. Ты и Я!»
Вот он и сказал мне самое главное, о чём говорить так боялся или не хотел.
- Ты хочешь его найти?
Он промолчал.
- Мне тебе советовать, только портить, - Солидно, тоном человека с большим жизненным опытом, изрёк я.
- Давай! - Он протянул мне руку. - Очень жаль, что уходишь из школы. Сидеть на одной парте  с тобой рядом было совсем неплохо.
- Ну. - Я постарался как можно крепче сжать его ладонь. - Ты моё окно знаешь. Приходи. Будем к девочкам ходить. Тебе же бутылочка понравилась!
Мы рассмеялись и разошлись.

Здравствуй Аня!

Хочешь верь, а хочешь нет, но я окончил седьмой класс. Всех отметок перечислять не буду. Это утомительно и не способствует нормальному пищеварению, а вот по изложению я получил «посредственно/отлично»; по литературе «отлично», по обеим математикам «хорошо» и еще 5 пропущенных уроков. Сама понимаешь, лучше не бывает.
Получается,  что  у  меня  почти  одни отличные отметки.
Рейнгольд Эльфридович хотел перевести мой экзамен на осень,  но \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ кто-то сказал \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ он, \\\\\\\\\\\\\\\\ рукой и поставил мне «посредственно».
Теперь каждый день я либо сижу верхом, либо лежу под агрегатом, который называется дрезина и, \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ мы ездим на ней в Комбинат и возим на платформах всякие грузы.
Мне всё это нравиться.
Даже выдали спецодежду. Теперь\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\
когда и сапоги.
Я рано встаю и поздно ложусь. А обедаю я в Комбинатской столовой и поэтому вполне сыт. рыба камбала \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ есть мясо. Все счастливы.
Теперь я в состоянии сам купить себе махорку потому, что получаю зарплату. Целых \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ рублей.
У нас всё хорошо. Только вот \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\ Дора Моисеевна.
Ты мне тоже что-нибудь напиши. Как идет у тебя работа?
Целую тебя,
Твой Аркадий.

Почему обыкновенный гараж называют «Депо» я не сразу понял. Сначала думал, что из-за того, что в главное помещение входят железнодорожные рельсы.
Вот туда мы и загоняем свою дрезину. Кроме нашей таратайки, пока никакого другого железнодорожного транспорта нет.
Только перед самыми большими воротами в мастерскую, прямо на земле, стоял паровоз. Он никуда не ездит из-за старости лет и используется как котельная для отопления мастерских.
В его  топку сыпал уголь старичок, по прозвищу «Машинист».
Кроме основной работы — топки котла, у него было ещё одно, с его точки зрения, очень важное дело. 
Он ловил проходящих мимо него людей и старался им рассказать, что проехал на этом паровозе всю нашу страну от края и до края, и был в таких передрягах, что до сих пор кровь в жилах стынет.
Самой драматической точкой в его рассказе была история, когда он сумел провести состав по одному рельсу потому, что второй был заминирован.
До конца свою историю он до сих пор так и не смог дорассказать. Народ, проходящий мимо него, постоянно куда-то торопился, и слушать Машиниста им просто было некогда.
- Люди должны знать историю страны, в которой они живут, и героев, победивших врагов человечества, - Кричал он вслед очередному уходящему. Потом укоризненно качал головой и продолжал рассказывать свою историю самому себе.   
Мы целыми днями ездим от склада к складу, от цеха к цеху и собираем платформы с грузом. Потом, когда настоящий паровоз откуда-то привозит их уже пустые, а иногда и полные — развозим по цехам и складам. Где их снова разгружают, загружают. Так проходят наши дни.
Мы были горды тем, что являемся единственным и неповторимым средством передвижения грузов. Но потом услышали разговоры, что наша дрезина - это только первая ласточка.
Комбинат приобретёт себе обязательно паровоз, чтобы ни от кого не зависеть, и, вот тогда, депо - будет настоящим депо. 
К осени Сёма-моторист сказал, что он мною доволен.
- Единственное, что меня беспокоит - это твое здоровье. - Взволнованно сказал Сёма. - В твоем нежном возрасте курить просто опасно. Будешь курить - заработаешь туберкулёз. А как только заработаешь туберкулёз, то сразу заразишь им меня, и я умру. Тебе это надо?
- Нет, - Глядя на него влюблёнными глазами, поклялся я. - Меня это совершенно не устраивает. Живи, сколько хочешь!
Хотя, если ты поскорее «гукнешься», тогда у меня будет возможность чаще посвистывать свистком нашей дрезины.
- Шутки у тебя! - Осудил меня Сёма. - А силы воли, чтобы сразу бросить курить, у тебя нет. Правильно?
- Да, - Я продемонстрировал,  ему,  что  мне очень стыдно.
- Не мужской у тебя характер, Аркадий - Пояснил мне Сёма-моторист. - Но я тебе помогу! Теперь ты будешь отдавать мне все свои талоны на табак.
Куда мне было деваться? Он ведь мой какой ни какой, а начальник
Больше всех пострадала от этого моя мать. Её табак потихонечку перекочёвывал ко мне. Сёма-моторист принципиально не давал мне курить.
Так продолжался целый месяц. А потом я ему сказал:
- Сёма! Ты ведь еврей?
- Да, - Согласился Сема, и гордо поднял голову.
- Я тоже, - Признался я. - И поэтому у меня сердце кровью обливается, глядя как ты, с каждым днём всё больше и больше желтеешь от  двойной порции табака. Я уже не говорю о твоей спине, но лицо! Ты его давно видел?
- Не может быть! - Чуя подвох возразил Сёма.
- Может, - Печально возразил я. - И поэтому, чтобы не чувствовать себя виновным в том, что когда-нибудь ты превратишься в китайца, а ещё, не дай Бог, в японца, и тебе придется ходить вечно в деревянной обуви как Зеки-доходяги, я, как ты понимаешь, с большой болью в сердце,  принял решение.
Мне страшно потерять тебя, как родственника и лучшего представителя нашей нации, безвозвратно. Евреев и так совсем мало осталось.               
Заметь, только из человеколюбия и ответственности перед нацией, а не от жадности, я больше не буду  давать тебе свои талоны на табак.
Сёма подумал и изрёк: - Ты поступил как настоящий еврей! Тебе удалось меня, самого Сёму-моториста, обмишулить! Молодец! Квиты!
Я нажал на рычаг. Раздался свисток и, дёрнув, как следует, платформы, мы двинулись выполнять задание очередного рейса.
Как всё-таки наша жизнь зависит от человека, который нами командует. Когда была жива Дора Моисеевна, у меня было такое впечатление, что наш барак наполнен добротой. Она никогда не кричала, а иногда даже не говорила, а просто смотрела на провинившуюся особу. Этого было достаточно, чтобы порядок восстанавливался.
Теперь нами командует Зинаида. А она бывший прокурор, и годы, которые она провела в лагерях, мало изменили её характер. Как она была командиром и вершителем судеб человеческих, так им и осталась.
Единственный человек, к которому она относится с нежностью и всячески потакает ей — Нино Чавчавадзе.
Нино перестала ходить на работу и Зинаида добилась, чтобы начальство её не трогало.
Пока на улице тепло и снег ещё не идёт, Нино сидит на ступеньках крыльца и ласково здоровается со всеми, кто проходил мимо.
Зинаида где-то нашла старую телогрейку и заставила Нино сидеть на ней, а не на досках лестницы. Нино так и ходила с этой телогрейкой из комнаты на крыльцо и обратно.
Вдруг она перестала садиться на неё, а носила свёрнутую телогрейку, прижимая к груди, как ребёнка. И выражение лица у неё стало светлое-светлое.
Зинаида строго на строго, наказывала дежурной, не спускать глаз с Нино.
- Прямо, хоть на работу не ходи, - Жаловалась Зинаида. - Я смотреть спокойно на неё не могу.
Однажды, в одно воскресение, Нино повесила свою телогрейку на стул и совершенно спокойно спросила Зинаиду, правда ли, что Дора Моисеевна умерла. Зинаида заметалась, не зная как сказать. Может, правду сказать, а, может, соврать? Но потом решила, что правда всегда лучше.
- И она лежит в могиле? - Допытывалась Нино.
- Да! - сказала Зинаида.
- Я хочу туда пойти.
- Завтра — Предложила Зинаида. - Мы все вместе, сразу после работы пойдём к ней на могилу и помянем её.
- Нет!   Я хочу,  чтобы   мы   пошли     на кладбище сейчас.
Снег уже, вовсю шёл. Первый большой снег в этом году. Он покрывал изрытую канавами для будущих фундаментов домов землю, висел на колючей проволоке, закрывая её, как-будто кто-то решил прикрыть всю эту грязь, окружавшую нас.
Мать толкнула меня в бок и прошептала, чтобы я незаметно шёл за ними.
- Мало ли что, - Сказала мать. - Не нравиться мне всё это
По дороге они остановились и наломали немного еловых веток вместо цветов, и Нино очень аккуратно положила их на могильный холмик. Они немного постояли. Нино опустилась на колени и дотронулась лбом до могилы. Потом она встала и, не оглядываясь, спокойно пошла домой.
Было уже совсем плохо видно из-за снега, и вечер уже был поздний, но мне показалось, что Нино шла как-то очень легко и чему-то улыбалась.
Зимой водить дрезину - это вам не летом. Если прицепят тяжёлые платформы, то в горку и не заберёшься.
Приходится копать из кучи песок, пока он ещё не мерзлый, и с лопатой и полным ведром бежать рядом с дрезиной, подсыпая песок на рельсы. Вот так и бегаешь, пока дрезина не перевалит через горку. А ведро тяжёлое! И лопата мешается!
- Ты шевелить ногами быстрее можешь? -  Любопытствует Сёма-моторист, выглядывая в окошко из тёплой кабины?
- Пошел бы ты! - Советую я ему.
- Куда? – Заинтересовался Сёма.
Я  ему  сказал,  куда,  с моей  точки зрения, он должен идти.
- Не могу. - Огорчается Сёма. - Ну, ты сам подумай! Как я могу  куда-то  пойти,  если  я  еду.  Туда пойти можешь только ты.
Домой я прихожу, еле-еле переставляя ноги. Мне начинает казаться, что учиться было легче.
Матери в комнате не было, и я уже собрался было завалиться спать без ужина, но что-то меня остановило.
В бараке было неестественно тихо. Что-то произошло у нас.
Я вышел в коридор. Женщины собрались в моечной и сидели там молча. Лишь кто-то тихо плакал.
- Будь они трижды прокляты — Вдруг сказала бывший прокурор Зинаида. - Пусть будет проклят весь их род до седьмого колена!
Женщины в испуге стали разбегаться по своим комнатам.
Страх, да какой страх — ужас повис над бараком.
- Что случилось?
- Нино повесилась.


         ЗИНАИДА, ДМИТРИЧ, АРЕСТ. ЧУТЬ-ЧУТЬ СЛАВЫ.
            
- Это может стоить ей жизни, - Мать застилает постель.
- Кому? - Не понял я.
- Зинаиде. Зря она так сказала про седьмое колено. -  Она поворачивается ко мне. - А ты спрячь свой язык поглубже, больше думай и меньше говори, если хочешь живым отсюда выбраться.
Дня через два с самого утра, пока никто не ушел на работу, пришел к нам комендант Подборотько. Женщины собрались в моечной
- Любовь Аркадьевна! Руководство рекомендовало, чтобы вы были старшей по этому бараку.
- У нас же есть Зинаида Ивановна. Она прекрасно справляется со своими обязанностями и пользуется авториетом в бараке. - Возразила ему мама.
- У вас нет больше Зинаиды Ивановны, - Сказал комендант и ушёл.
В бараке стояла тишина.
К вечеру подошла к бараку какая-то женщина с мешком и спросила, где то место, которое у вас освободилось
Утро — вечер, утро — вечер. Тянутся, тянутся день за днём. Тоска.
 Морозы всё сильнее. С каждым днём завести дрезину становится все труднее. Бегаю с ведром горячей воды. Заливаю её в радиатор. Конечно, обливаюсь, и в мокрой робе выхожу на улицу, и тут же брюки становятся как жестяные.
Что-то отношения с Сёмой-мотористом начинают портиться. Мы больше не подначиваем друг друга, а больше молчим или он ругает меня. Когда по делу, а когда и не за что. Что с ним случилось? Может потому, что ему стыдно сидеть и смотреть, как я мотаюсь с этими вёдрами?
Отогрев двигатель, мы начинаем мотаться по всем веткам строительства, и я продолжаю бегать за дрезиной с ведром песка.
- Сёма, - Подходят к нему Зеки работающие в  депо. – Ты не борзей. Ты так из парня доходягу сделаешь.
- Вы что хотите, что бы я, моторист, бегал вместо него? - Огрызается Сёма.
- Да ты пошурупь мозгами! Вон старый паровоз стоит. Сними с него песочницу и себе пристрой.
- Это чтобы с меня голову сняли? Разбирать оборудование - дело подсудное. А там ещё этот Машинист. Вы-то, этот паровоз за сто вёрст обходите.
- Смотри, Сёма. Приключение ты на свой зад найдёшь! - Говорят зеки и отходят от нас, а я продолжаю бегать за дрезиной в жестяных штанах.
- Ты так себе второе обрезание сделаешь, - Смеётся Дмитрич.
Я не знаю, что такое обрезание, но, на всякий случай, смеюсь вместе с ним.
Дмитрич — Общестроительная знаменитость Определить его возраст «на глаз» совершенно невозможно. Если уж очень надо, придётся смотреть его личное дело.
Он не высок. Поэтому около его станка сделаны специальные подмостки. Каждый раз, когда он забывает о них и, отходя от станка, спотыкается и, мелко перебирая ногами, оказывается совсем не там, куда стремился. Как правило, в  противоположном от того места, куда он собрался идти.
После этого, несколько минут в цехе стоит некоторый шум, издаваемый как самим Дмитричем, так и наблюдавшими за его пируэтами зрителями.
То, что говорит при этом Дмитрич, описанию в данной повести не подлежит. И очень жаль! Слушать его в эти мгновения очень интересно.
Всё, что должно когда-то росло у него на  голове, переместилось постепенно под нос, оставив сверху блестящую поверхность, и повисло шикарными запорожскими усами.
Дмитрич, как он сам о себе говорит, - общесоюзная знаменитость. Во-первых, он не знает какой у него срок и за что. Когда его судили, то дали пять лет, а может быть и не пять. Дело в том, срок ему  всё время прибавляли потихонечку.
Причины увеличения срока были две.
Прежде всего, он грубит начальству и говорит всё, что думает, а это  отрицательно влияет на моральный климат в лагере и строжайшее соблюдение контингентом установленных порядков. А ещё, он совершенно фантастической квалификации токарь, и отпускать его на свободу и лишаться такого специалиста, - поступок совершенно бессмысленный и достоин всяческому осуждению..
Принять решение, что он уже отсидел свой срок и отпустить его на волю, никто не хочет. Жалко потерять такого токаря. Вот он и сидит уже, как он говорит, десять лет, а может быть, и больше. Но не меньше. Это точно!
Надо отдать должное лагерному начальству, оно очень заботится о Дмитриче.
Конечно в бараке, где спит Дмитрич, есть «Пахан», но он Дмитрича тоже уважает и не отбирает у него доппаек, а иногда отстёгивает ему что-нибудь от своей щедрости.
 Пока зеки идут от лагеря до депо под охраной, Дмитрич идёт со всеми строем, но потом он может бродить по мастерской, куда захочет. Ещё, как стахановец, он получает доппаек и спит на нарах на первом этаже, и над ним пустое место. Туда никого не кладут. Не жизнь, а курорт!
Дмитрич рассказывает, что у него раньше была жена и дочка, а может быть и сын. Насчёт дочери -  это он хорошо помнит. А вот насчёт сына и за что его посадили — не очень.
Раньше пытался вспомнить, за что, но ничего у него не получалось. Теперь плюнул и не вспоминает. Какой смысл в этом? Ну, вспомнишь, и что? Что изменится?
Писем он не получает, и сам никому не пишет. Зачем? Всё равно ему сидеть до тех пор, пока он на станке работает так, как никто, кроме него работать не может.
У Дмитрича своя философия. Он считает, что он счастливый человек потому, что у него нет никаких забот. Его кормят, поят (правда не тем, что он хочет), одевают и оценивают по достоинству. Что ещё человеку надо?
- Если он человек разумный, - Думаю я. - Как такой подход к жизни вяжется с его мастерством?
Когда привозят зекам обед, и я нахожусь где-нибудь поблизости, Дмитрич обязательно зовёт меня, угощает их баландой и заставляет рассказывать о великих мастерах, которых я встречал на своем пути.
Холодный сапожник Ваграм-со-Сретенки его заинтересовал мало, а вот про сварщика Христофорыча с Красной Пресни он требовал рассказывать каждый день.
Видел я этого Христофорыча один раз в жизни, в самом младенческом возрасте. Ещё тогда, когда был папа. 
Мы с папой забежали во двор, прежде чем идти в зоопарк потому, что мне надо было срочно пописать.
Вот там я и увидел сварщика Христофорыча в черных большущих очках, с огнём в руках.
К нему стояла целая очередь разных людей со сломанными вещами.   
При мне он действительно сварил одной старушке нож от мясорубки, у которого отвалился один зубец. А так как, кроме починенного ножа от мясорубки, я ничего больше не видел, то мне всё время приходится придумывать что-нибудь новенькое.
Особый интерес у слушателей вызывала история, о том, как однажды Христофорыч одному инвалиду приварил сломанную железную ногу и не только не обжёг тело, а даже не опалил. Вот прямо не снимая протез, и варил  на  живом инвалиде.
- Врёшь! - Решили окружающие меня слушатели. - Так не бывает, чтобы огнём и не опалил.
- А вот и нет! - Выворачиваюсь я. - Этого я не говорил. Волосы у инвалида на ноге он действительно опалил, но совсем немного, чуть-чуть и только с одной стороны, а до кожи не дотронулся.
- Мастерство! Святое дело! - Вздыхает Дмитрич. - А он кто, Христофорыч твой, еврей?
- Нет, - Уверяю я его — Он грек.
- Бывает. - Дмитрич о чём-то задумывается.
Задумываюсь и я. Завтра мне придется опять рассказывать о подвигах Христофорыча, а фантазия у меня ведь не безгранична. Но завтра мне пришлось разговаривать не с Дмитричем, а совсем с другими людьми и тема нашего разговора никакого отношения к мастерству Христофорыча не имела.
Мы только-только прицепили платформы и проехали с десяток метров, как в моторе что-то сначала зазвенело, потом загрохотало, потом всё стихло и мы остановились.
- Всё! - Сказал Сёма-моторист и выругался. - Это конец!
Он взял зачем-то ветошь и стал вытирать кожух матора.
Первым начал кричать тот мужик, который командовал, какие платформы подцеплять, а какие не надо. За ним прибежал другой, очевидно его начальник и они вдвоём стали уже не кричать, а просить Сёму-моториста починить дрезину как можно быстрее.
На меня никто не обращал внимания. Я поставил ведро с песком и лопату на своё место. Сначала слушал, что говорило начальство, а потом смотрел, как сбегалось всё больше и больше народа.
Сначала прибегали люди в телогрейках и меховых пальто, а потом стали появляться военные в шинелях.
Одним из первых пришел Отто Францевич. Тот самый, что перегонял дрезину из Свердловска. Он попытался завести мотор, потом послушал и, махнув рукой, спрыгнул с дрезины на землю.
- Этому мотору капут, - Спокойно сказал он и стал вытирать руки ветошью.
Тут все стали кричать ещё громче, а один мужчина, одетый в меховое пальто стал говорить, что плану конец.
Один военный, очевидно, самый старший, поднял руку и велел всем замолчать.
- Кто управлял этой машиной?
- Вот он, - И все указали на Сёму-моториста.
- Давайте его к нам, - Распорядился военный и двое его помощников взяли Сёму-моториста под руки..
- Это не я! - Пронзительно закричал Сёма. - Честное слово это не я! Это он. - Он неожиданно вывернулся у держащих его людей и  показал  на  меня.  -  Это он  подсыпал  песок  в  мотор.
- Берите обоих! - Приказал старший начальник. – Разберёмся, кто, что сыпал и куда.
Тут ещё двое военных взяли меня под руки.
- А вы, - Он указал на людей в телогрейках. - Чтобы к вечеру машина была исправлена.
Нас повели к зданию управления. А я вдруг засмотрелся, как большой грузовик, переваливаясь, переезжал железнодорожную линию и рабочие стали к нему подцеплять нашу дрезину.
Один из военных больно толкнул меня в спину.
- Пошевеливайся!
- О! - Встретили меня зеки в камере, куда меня втолкнули. – Кого  мы  видим!  Железнодорожник  наш молодой пожаловал.
- Тут один из них сказал, что я тот самый парень, который всё знает про Христофорыча.
- Врёт он всё про Христофорыча, - Сказал другой зек. - А ну скажи, где у него мастерская.
- У Зоопарка! - Со злостью ответил я ему.
А что мне было терять? Мне тем военным надо доказывать, что я не подсыпал песок в мотор, а тут эти пристают со своим Христофорычем.
К вечеру принесли какую-то баланду. Мне не досталось. Хлеб тоже не дали. Лежать на голых досках было больно. Всю ночь просидел, иногда, впадая в дрёму, и почему-то вспоминал, как прыгал по шпалам тот грузовик, который потащил нашу дрезину. И про эту гадину Сёму, думал.
Следующий день меня опять не кормили, а моих однокамерников, это мало волновало. Они просто не обращали на меня никакого внимания. Да и сами они между собой иногда перебрасывались ничего не значащими фразами. Их поочередно куда-то вызывали, а я сидел и сидел, думая, что меня забыли.
Уже к вечеру второго дня, наконец, за мной пришли и повели на допрос. По дороге конвоир так пару раз пихнул меня, что в кабинет я не вошёл, а влетел как на крыльях.
- Фамилия?
- Левин.
- Имя?
- Аркадий
- Отчество?
- Вениаминович.
- Любовь Аркадьевна Левина кем тебе приходится?
- Мать.
- Ты уже второй раз у нас. Тогда ты ничего не понял. Что же мы с тобой делать будем? Ты понимаешь, что совершил преступление!
Через секунду я оказался на полу.
Тот военный, что конвоировал меня, так ловко выбил из-под  меня  табуретку,  что  я  лишь  охнул,   ударившись  об  пол.
Он меня ещё раз пнул ногой, поднял и усадил снова на табурет.
- Песок-то ты зачем в мотор сыпал, и кто тебя этому научил?
- Вот под салютом всех вождей клянусь, что ничего никуда не подсыпал — Гаркнул я, вскочив с табуретки, и сам удивился тому, что это я несу. Причём тут, все вожди?
Допрашивающий видно тоже удивился и посмотрел на меня, не шучу ли я.
- Хорошо, - Вроде как бы поверил он мне. - Вот ты скажи, этот самый твой моторист в моторе часто копался?
Я пожал плечами.
- А что ему в нём копаться. Слабак он. Чуть что -  механика вызывал. Он же в нём ни уха ни рыла.
- Молодец, - похвалил меня майор. – Значит, песок в мотор мог подсыпать механик? Давай пиши всё, что знаешь.
- Да какой песок! - Закричал я. - Чтобы туда песок подсыпать надо головку снимать. А там все болты проржавели. Чёрта два их открутить, кто сможет! Этой дрезине сто лет в обед! Рыдван это называется!
- Очень хорошо, - Обрадовался допрашивающий. - Ты утверждаешь, что дрезина, на которой, вы работали, была очень старой и никто за то время, что вы работали на ней, кроме тебя, к ней не подходил? Так?
- Так!
- А песок носил только ты?
- Причём тут это? Что вы с этим песком привязались. Не было его там, песка этого, и быть не могло! Вот что я вам скажу! Чинить эту колымагу нет смысла, а работать надо сегодня. Так?
- Так, - Согласился со мной допрашивающий.
- А я только один знаю, как это можно сделать, Заявил я им. Понимая, что идея неожиданно возникшая у меня в голове – мой единственный шанс выбраться от сюда.
- Врёшь?
Краем глаза увидел, как конвоирующий прицелился, что бы выбить из-под меня табурет. А что я мог сделать? Кричать караул? Лучше сидеть и молчать.
- Если врёшь — сгною тебя в карцере. Сиди! - И допрашивающий куда-то выскочил, крикнув конвоиру, чтобы пока он меня не трогал.
Пришёл другой военный. Посмотрел на меня и назвал идиотом. Сказал, что только зря его побеспокоили и от этого сопляка ничего путного ждать нельзя, но, ненадолго уйдя, привёл какого-то гражданского.
Тот выслушал меня внимательно, и всё время покачивал головой. Наверное, убедило его то, что я сказал, что могу справиться с этим только с Дмитричем и Отто Францевичем.
Тогда он привел другого гражданского мужчину. Они отошли в сторону и о чём-то говорили в полголоса.
- Газогенератор не потянет, - Сказал тот, который пришел последним. - Только на бензине. Потом он повернулся ко мне и сказал, что у меня голова работает.
Ну, насчет Отто Францевича им понятно, но зачем Дмитрич?
- А диски-то надо вытачивать на колеса.
- Это он имеет в виду реборду — Объяснил ему тот, что пришёл первым.
- Вы мне не объясняйте, - Разозлился тот, что пришёл второй. - Это чёрт знает что! Какой-то зек вонючий, решает задачу, которую должны были решить вы и ваши подчинённые, немедленно, как только сломалась дрезина. Тем паровозом, что вы пригнали, всю дорогу можно развалить. Если уже не развалили.  Ему — слава, вам — фитиль! - Он повернулся к военному.
- Не было там песка. Просто движок-доходяга. - и обратился он ко мне
- Чего ты хочешь? .
- В туалет, есть и спать.
А что ещё я мог ему ответить?
- Этот не виноват, - Сказал главный гражданский самому старшему из военных. – Никакого песка там не было. Тот, что на него показал – от страха врал.
Старший военный повернулся, посмотрел на меня и пошёл к выходу.,  бросив  на  ходу,   чтобы  меня гнали  от  сюда  в  шею.
- Слушаюсь, товарищ Величко,  - Майор, что допрашивал меня, махнул рукой и после этого меня снова отвели в камеру.
- Нормально засел? - Поинтересовались сокамерники.
Меня выпустили глубокой ночью. По дороге я ещё пару раз получил по шее. Наверно, ради науки на будущее.
Маму я даже не узнал.
Она сидела в проходной и тупо смотрела в одну точку.
Мне показалось, что она сильно за это время постарела. 
Мы пришли с ней домой, и она сидела напротив меня в нашей комнате и смотрела, как я ем.
- Ещё покушаешь? – Спросила она меняю
- Нет, сыт вроде.
- Давай я тебе сапоги сниму, - Предложила мама.
- Ну что ты! Я сам, - Сказал я и повалился на кровать.
- Мам! - А где у человека сердце находится? Спросил я её и уснул.

  НЕ ПРИШЕЙ КОБЫЛЕ ХВОСТ. КУКУШКА.
              Я ГОВОРЮ С  ВОЛОДЕЙ.

Больше я Сёму-моториста не видел, а с Отто Францевичем у меня сложились самые прекрасные отношения.
- Голова у тебя сработала вовремя – Сказал он мне.
Дмитрич сделал четыре диска по чертежам, которые начертил Отто Францевич. Затем очень аккуратно проточил диски грузового автомобиля, который пригнали к нам в мастерскую депо.
Потом они ещё что-то колдовали и, наконец, наступил такой момент, когда шофёр аккуратно опустил четыре домкрата, и машина встала на рельсы.
Я думал, что придет всё начальство и уж митинг, как минимум, устроят, а мне придётся на нём выступать.
Никак не мог придумать первую фразу. Совсем замучился. Получалось вроде:- Дорогие товарищи! Мы победили...
Что мы победили и почему они мне дорогие товарищи, я так и не придумал.
А зад после мох бесед с товарищами из управления, долго ещё  болел.  И сидеть  я мог  только на одной половинке.  Бочком.
Слава богу, на послеремонтные испытания никто из начальства не пришёл. Шофёр подал машину задом, в кузов её загрузили тяжёлые металлические чушки, подцепили сначала три платформы.
Открыв дверь кабины машины, я собрался было взобраться, но шофёр меня прогнал, и первое испытание моего изобретения прошло без меня и,  по отзывам  специалистов, вполне успешно.
И вообще, к машине меня никто больше не допускал и мотался я без дела по мастерской и депо, не зная, куда себя деть и куда деть свою обиду.
Судьба отвела мне славы чуть-чуть. Самую малость. По-настоящему, оценить себя смог только я сам.
После того, как я пожаловался маме на такую несправедливость, она сказала, что слава Богу.
- Слава - штука обоюдоострая, - Такую мысль высказала моя мама. - Моли бога, что всё так обошлось.
Молиться я не умею. Зато долго думаю о том, что человек способен на всё, на любую ложь, на любую подлость, только бы спасти себя.
Тоненькая девочка Белочка одним словом убила прекрасную женщину, так необходимую всем людям. 
Для чего? Что она получила за своё предательство? Что она успела подумать, когда падала с лесов? А может быть после беседы с теми двумя военными, она поняла, что судьба выбора ей не оставили и она просто уцепилась за последний шанс уцелеть, за соломинку. Виновата она в том, что заставили её сделать? 
Конечно, убить Дору Моисеевну ей помог этот подонок, укравший лекарства. Где он теперь?
Кто из жильцов нашего барака, постучав куда надо, расправился с бывшим прокурором Зинаидой?
 Я верю, что дятла этого, кто-то рано или поздно, но обязательно найдёт.  И какая судьба итеперь ждёт предательницу?
Мой друг Сёма кричал, что это я подсыпал песок в мотор, чтобы спасти себя. Он думал меня убить, а самому спастись!
Много ли таких людей в славном городе Краснотурьинске? А в Москве? А во всём Великом Советском Союзе? Может быть, они, люди, которые меня окружают, все-таки, в большинстве своём, нормальные?
А я сам?
Теперь в депо меня зовут «Не пришей кобыле хвост»
Это  потому,  что  я  целыми  днями  болтаюсь  без  дела.
К автомобилю, который таскает теперь платформы, меня не допускают.
Долго ли это будет продолжаться? Куда меня пошлют теперь трудиться на благо Родины?
Старую нашу дрезину, после долгих разговоров, разрезали на части и увезли как металлолом.
Дмитрич больше не хочет слушать меня про Христофорыча за  то, что я, а не он  выдумал, чем заменить дрезину.
Он очень обижен на меня. Ему кто-то сказал, что мне выдали громадную премию за мою идею, а ему, за такую работу, какую он сделал, даже спасибо не сказали.
- Конечно! - Говорит всем Дмитрич. - Кто-то горазд языком болтать, так ему — премия. А что стоит его болтовня без моих рук? Ноль без палочки стоит.
Я стараюсь как можно меньше бывать в мастерской депо тем более, что однажды сбежался весь народ поглазеть на  приехавший в наше депо новый паровоз марки «Ку».
Из будки паровоза вышел маленького роста человек с усами и в фуражке. В руках он держал молоток на длинной ручке, а вслед за ним соскочил на землю высоченный худющий парень без усов и в обыкновенном треухе с громадной лейкой в руках.
Они, ни на кого не глядя,  стали ходить вокруг паровоза. Тот, что с усами и в фуражке стал молотком стучать по всяким деталям паровоза, а тот, что без усов, стал лить из лейки масло в подшипники.
- Ха! - Сказал Дмитрич с презрением, это же «Кукушка» и ушёл к своему станку.
Тут пришло начальство, и все работяги разбежались по своим местам, а я остался. Куда мне было бежать? Рабочего места-то у меня не было.
На всякий случай я взял кусок тряпки и стал протирать лесенку, которая вела в будку машиниста паровоза.
- Вот, это совсем другое дело! - Сказал самый старший, из пришедшего начальства. - Это вам не дрезина!
- Да уж — Подтвердил начальник депо.
- Как вас? – Старший начальник, подошел к тому мужчине, что с усами, в фуражке и с молотком. - Вы машинист?
Так точно, - Отрапортовал усатый. - Перегудов я, Степан Васильевич. - Всю войну вот на нём, на переднем крае! - И он нежно погладил паровоз.
- Очень хорошо! - Сказал самый старший, из пришедшего начальства. Посмотрел на длинного парня с лейкой, а потом на меня с тряпкой. - Команда у вас не очень многочисленная?
- Никак нет, - Отрапортовал Перегудов. - Машинист, помощник машиниста — Он зыркнул на меня глазами. - И кочегар.
Я стал тереть паровоз ещё сильнее.
- Все оформлены, как следует? - Поинтересовался самый главный начальник у стоящего рядом начальника депо. - И график с железной дорогой согласован?
Начальник депо посмотрел на меня. Сердце моё замерло.
- Не успели ещё, Виктор Петрович. Они же только прибыли. Сейчас вот всё оформим, как положено, и в приказ.
Я перевёл дух.
- Надо успевать, - Приказал Виктор Петрович, и собрался было уже уходить, как ещё одна мысль пришла ему в голову. - А жить то им есть где? Или прямо в паровозе?
- Ну, как же! Послезавтра освобождается комната в седьмом доме. - Успокоил его начальник депо.
- Ну вот! - Удовлетворённо проурчал Виктор Петрович. - Значит и с этим всё в порядке. Самое главное — забота о вольнонаёмных. Это наш золотой фонд. Что сказал генералиссимус товарищ Сталин?
- Всё решают кадры! -  Браво отрапортовал начальник депо.
 И они ушли, а Перегудов и длинный его помощник стояли растерянные. Комната в седьмом доме — хорошо, но это будет только послезавтра. И это, если будет. Они люди опытные, и порядки везде одинаковые.
 В будке паровоза, даже такого как марки «Ку», не Африка. А тут, на северном Урале, как бы, зима.
- Знаете, - Я повесил тряпку на поручень. - Вы Степан Васильевич идите со мной, а ваш помощник пусть тут посторожит паровоз.
И мы с Перегудовым пошли в школу.
- Величко тут? - Спросил я у нянечки.
- А где же ему быть! - Вот тебя совсем не видно. Бросил школу?
- Это школа бросила меня. - Вы скажите, где восьмой класс учится?
Величко, вприпрыжку,  спускался по лестнице.
- Привет! Тебя в школу потянуло?
- Да нет! Разговор серьёзный.
Мы  отошли  в  угол  и  стал  я  ему  объяснять  ситуацию.
- Сейчас устрою, - Величко накинул пальто, схватил сумку с учебниками и исчез, крикнув нам, чтобы мы шли к паровозу и ждали.
Через час вокруг паровоза было столько начальства, и их сопровождающих, что сама «Кукушка» еле проглядывала в толпе. 
Первым прикатил на машине Володин отчим. Остальные прибежали пешком. Начальник депо никак не мог протиснуться к руководству да, очевидно, и не очень старался.
Машинист Перегудов вдруг осмелел и стал говорить, что сейчас зима и, когда их сюда командировали,  обещали, общежитие и ещё...
Но договорить ему не дали. Все столпились вокруг отчима Володи Величко, и совсем скоро был решён вопрос с жильём, пайком и спецодеждой.
Заодно, освободилось место начальника депо, и занял это место - его помощник. А начальник депо постарался незаметно уйти. И правильно сделал потому, что о нём сразу все забыли. А если бы не забыли, то было бы ему гораздо хуже.
Машиниста Перегудова и его помощника Ивана я привёл в квартиру в синем доме на третьем этаже.
Железнодорожники поставили на пол свои фанерные чемоданчики, сев на них, оглядели комнату и уставились на меня.
- Ты, парень, кто?  -  Спросил  меня машинист Перегудов,
- Левин я. Зовут Аркадием.
- Да, это я понимаю, - Сказал Перегудов. - А как у тебя весь этот компот получился?
- Умеем! Когда мне завтра на работу выходить?
- Как когда? – Хмыкнул машинист Перегудов. Посмотрел на меня и, подмигнув, распорядился: - С самого утрева,
Я оставил их разбираться с комендантом общежития, выслушал от них благодарности, спустился вниз и, не спеша, пошёл к себе в барак.
- Эй! Железнодорожник! - У самого берега водохранилища стоял Слинько.
- Как это ты так быстро с этим делом справился? - Я протянул ему руку. - Спасибо!
- А чего там справляться! Сказал отчиму и всё.
- Долго пришлось уговаривать отчима? - Поинтересовался я у Володи
- Да ты что! - Захохотал Володя. - Он вчера такого фитиля получил от моей матери за какие-то грехи свои, так сейчас всё, что хочешь, сделает, лишь бы меня на свою сторону перетянуть и с ней помириться.
Я недоверчиво покачал головой.
- А что ты удивляешься? У нас, все дела так делаются! В этой жизни всё очень просто!
- Слушай, Володя! А почему ты мою просьбу выполнил? Ребята в классе говорили, что к тебе обращаться бесполезно.
- А ты разве за себя просил? Я что-то этого как-то не заметил.
Хотел я его спросить насчёт того, почему он, из себя такой образцовый, но раздумал. Тут поймал я себя на мысли, что мне с ним  так  же  хочется  дружить, как когда-то с Длинным Шером.
Мы с Полиной Алексеевной однажды вечером встретились по дороге домой.  Она, всё-таки, мировая тётка и всё понимает.
- Тётя Поля, а почему у меня друзей нет? Как вы думаете?
- С  настоящими друзьями — дело серьёзное. Это, к сожалению, явление очень редкое. Знакомых — как пруд пруди. Сходятся — расходятся. Однажды кто-то наверху, собрал всех людей, перетряс их, как следует, размешал и разбросал по всей земле. И так получилось, что люди близкие друг другу, с одинаковым отношением к жизни, с умением любить и быть верными, разлетелись далеко друг от друга.
Чтобы встретилась такая пара — целое событие. Тут фокус в том, чтобы эти люди были необходимы друг другу. Чтобы каждый был интересен в другом. И ещё один очень важный фактор — они должны быть равными в своих возможностях. 
Должна тебе сказать, что печальное это дело – равные возможности.
Вдруг находится такая пара, а вместе быть не могут.
- Почему? – Интересуюсь я.
- Один что-то может сделать, а другой нет.
 Не потому, что вкусы у них разные, или один более талантлив, а просто  таких возможностей у другого  нет. Разные социальные группы.
Для одного из этой пары – трагедия. А если  он ещё человек с самолюбием – Пиши пропало!
 - Это я понимаю. - Значит  и с нашей дружбой со Величко толку не будет.  Он - богатый, я - бедный. Он будет учёным, я - рабочим.
Но главное это то, что оцениваю я себя, как равного ему, а равных возможностей у нас с ним не будет.
 Вот, что я понял из того, что сказала тогда тётя Поля.
Не сложится, наверно, у нас. А жаль!

                ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА. АНЮТА
                ПИСЬМА ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ.

 Я люблю дорогу. Любую. А железную особенно! Краснотурьинск — Карпинск — Рудничный — Серов. Туда и обратно. Дальше нас не пускают.    Обидно!
Мы на раздолбанной дрезине однажды пятьсот километров за два дня проехали, а тут всё-таки паровоз
 А теперь что?  С утречка поёрзали на ветках строительства Комбината и теплостанции, собрали вагоны пустые и с грузом  и – в путь. К вечеру – в Серове. Груз сдали, новый груз получили. Никаких проблем!
 В связи с тем, что я окончил семь классов и считаюсь грамотным человеком, принимать груз, сдавать его и снова принимать, поручено мне. И стал я «Ответственным за сопровождение грузов». Не просто так, а по приказу. Бумаги, бумаги, бумаги.
 Зато, уголь в топку мы кидаем по очереди с Иваном. Кидать уголь в топку паровоза совсем непростое дело. Его надо не просто валить кое-как, а аккуратно рассыпать по всей площади топки.
А ещё мне иногда дают  управлять паровозом. Но не долго, и только если путь ровный без горок и поворотов.  Ради этого, можно смириться с бесконечной беготней по разным конторам с бумагами.
Но в этой беготне есть и ещё кое-какие прелести. Выписывают документы женщины, которые называются кладовщицами. Так вот, кроме всяких бумаг, они частенько угощают меня то пирожком с картошкой или варением, а то просто, сажают за стол и наливают в миску суп.
На паровозе в Серове мы едим простой хлеб запивая несладким чаем. Поэтому Иван такой худой. Степан Дмитриевич ни за что не соглашается возвращаться в Краснотурьинск ночью. Ночью он, по-моему,  плохо видит и боится ездить
Из-за этого, мы вынуждены ночевать в комнате на станции.
Степан Дмитриевич тяжело дышит всю ночь с сипом и хрипом, как наш паровоз.
Он очень мне напоминает кочегара дядю Ваню из нашего детского  дома  в  Ленинске-Кузнецком.  Видно  что  болен  он.
Так мы ездим, ездим. Туда - сюда, туда - сюда. И вдруг замечаем, что зима кончается.
Однажды отправляемся мы в очередной рейс. Все, как всегда.
Степан Дмитриевич, как машинист - в правое окно смотрит, Иван, как помошник - в левое. Я уголёк кидаю. Потихохоньку двигаемся.
Стрелки на территории комбината ни к чёрту не годятся. Того и гляди, с рельсов соскочим. Вот тогда веселье будет!
Тут вдруг задёргались вагоны. Это Степан Васильевич срочно тормозит. Я чуть в топку головой не угодил. Хорошо в рукавицах, а то бы руки обжёг. Встали.
Оглянулся я кругом, а тут одни шинели, револьверы и собаки пасть разевают.
- Разгребай свой уголь! - Командуют мне.
Ничего себе «Разгребай!». Мы в Серове только-только забункеровались. А что делать? Приказ! Начинаю разгребать. Иван помогает.
Смотрю, зеков-доходяг пригнали. Весь груз на платформах двигают. А поддоны, на которых слитки лежат, ох, не лёгкие. Короче говоря, шмон продолжался почти целый день. К вечеру скомандовали: Двигай! И что бы к утру в Серове были!
- Что это они? - Спрашивает меня Иван.
- Наверно побег, - Я смотрю на Степана Васильевича, а он,  бедолага, сидит на своем стуле и глаза закрыл.
- Ты что, Дмитрич? - Я спрашиваю его, а сам понимаю, что с непривычки перепугался он. Да ещё состав ночью вести придётся. Иван тоже смотрит, затылок чешет.
- Знаешь! - Решается он. - Я на его место, а ты покидаешь и на моё место сядешь. Потом, опять покидаешь. Так доедем, я думаю.
Раньше-то мы с Дмитричем, только вдвоём ездили. «Кукушка» – это не «СО». Тут так и положено, вдвоём.
- Вдвоём это, если бумаги не оформлять. Ты мне про двух сказал, а теперь забудь! А то ещё кому-нибудь ляпнешь! Ты не дрейфь, - Успокаиваю я Ивана. - Доедем! Главное — не гони. К утру будем на месте. Ночью всё равно груз принимать никто не будет.
Васильевич перебрался в тендер и там прилег прямо на уголь.
Обратно в Краснотурьинск мы вернулись вдвоём. Дмитрича увезли на телеге в больницу.
Всё бы ничего. Заболел и заболел. Это с человеком всегда может случиться. Только вот зачем он свою фуражку Ивану отдал?   Может,  он   решил,   что   совсем  с    нами   прощается?
Всю обратную дорогу Иван меня учил:
- Самое главное — ты ничего, кроме свистка, не трогай. И свисток – только по моей команде. Сыпь уголёк и больше ни о чём не думай, да в левое окно посматривай.
Самое удивительное, что рейс прошёл нормально, паровоз мы не сломали и ни одной платформы по дороге не потеряли. Руководство депо нас похвалило. В связи с такой удачей, я окончательно обнаглел и отважился спросить у начальства:
- А кто у нас теперь буде третьим?
Но начальство тоже «не лыком шито»! Посмотрело на меня насмешливо и заявило:
- А вам, согласно классу локомотива, третий вовсе не положен.
Тут я хотел было, в пику им, сказать, что я даже не ученик, а вообще неизвестно кто, но вовремя прикусил язык. Лишний раз напоминать руководству, как я попал на этот паровоз, не стоило.
- Ладно! - Соглашаюсь я. - Нам так даже лучше — эти чёртовы бумаги теперь не оформлять. А то ведь, совсем без ног остаешься, пока по конторам набегаешься, а потом ещё уголь кидать.
Повернулись мы с Иваном и пошли, потому, что спать хотелось очень, да и с начальством разговаривать – только время терять.
Конечно, наше дело - сказать, а думать – начальству.
Но оно, это начальство, и приказать может, не очень себя обременяя различными мыслями.
На следующий день, с самого утречка промазали мы всю ходовую часть. Иван, как положено, молотком своим постучал — нет ли где трещин. Только собрались трогаться. Я уже за верёвочку взялся, что бы гуднуть как следует, но тут слышим:
- Мальчики! Стойте, мальчики! Вы про меня забыли.
Высунулись мы оба в одно окно, а перед нами стоит барышня. Вся такая с косичками и в беретике. Стоит рядом с паровозом, и глазки её в землю смотрят, как будто, что-то интересное там увидели. В руках сумку вертит.
- Меня Нюра зовут, - Говорит она нам и мило так улыбается. - Теперь я с вами ездить буду. Вы не беспокойтесь, я эту работу знаю потому, что я ещё вчера кладовщиком на комбинате была.
Мы дали себе время, чтобы немного придти в себя.
- Я Иван — Говорит Иван и поправляется. - Иван Иванович, а он Аркадий. - Тычит в меня пальцем и ждёт, чтобы я сам сказал свое отчество потому, что он никак не может, запомнит его.
- Ладно!  Меня можно без отечества. - Скромничаю я, — А вы как рассчитываете к нам сюда попасть? Вас сюда поднимать на руках каждый день придётся, так я – всегда пожалуйста, или вы, некоторым образом, сами сюда будете забираться?
- Сама! - Сказала она и, честное слово, не влезла по отвесной лесенке в будку, а вспорхнула, словно эдакая птичка.
- Где моё место? - Она оглянулась и сморщила носик. - Ну и грязища тут у вас!
- Это, между прочим, паровоз! - Закипел Иван. - Тут, как вы видите, уголь лежит и это вам не контора какая-нибудь! Это там у вас всякие шкафы, стулья и цветочки, а у нас - механизмы, между прочим.
Я даже не мог представить, что он может быть таким разговорчивым.
- Ладно, -  сказала  Нюра  и  спокойно  села на моё место.
- Нормально, - Возмутился я. - А кто левую сторону контролировать будет?
- Фу! - Нюра слезла с моего стула, примерилась и уместилась на цистерне с водой.
- Чтобы на обратном пути у меня свое место было. Это вы как хотите. А я их ещё мальчиками назвала!
Стул мы ей, конечно, достали при выезде на проходной комбината, несмотря на грозный рык вохры. А через пару дней — кресло с подлокотниками рездобыли. Только сидение это пришлось долго ремонтировать, а то из него пружины, как рёбра торчали. Сидеть на нём было просто опасно.
Мы выпросили у знакомого коптёрщика старую телогрейку, распороли её, собрали с рукавов всю вату и, положив её в известное место, прибили всё это насмерть. С моей точки зрения получилось вполне прилично.
Пришла наша Нюра, посмотрела она на результаты нашей работы, мило улыбнулась, но спасибо не сказала. Получается так, что  вроде как бы ухаживать за ней, наша святая обязанность.
Но всё это были просто цветочки или, если так можно выразиться – прелюдия.
На следующий день она из дома принесла домотканый коврик.
Но это было потом, а в первый день я, с суровым выражением лица начальника, провёл Нюру через все конторы и склады, познакомил с кладовщиками, надеясь, конечно, что мне и сегодня перепадёт что-нибудь вкусное.
Перепало, и я честно поделился с Нюрой. Другая бы в знак благодарности, хотя бы, поулыбалась бы мне, а эта девица – нет. Мало того. Она ещё напомнила, что в воскресение необходимо устроить субботник.
- Так субботник-то в субботу проводить надо, - Постарался я научить её.
Бесполезно! Весь мой опыт показывает, что если женщинам в  голову что-нибудь  втемяшится,  -  пиши пропало!
В воскресение пришлось выйти на работу и мыть паровоз.
Нюра пришла первой и встретила нас, стоя около кучи тряпья, которое ей дали знакомые кладовщики.
Хорошо, хоть погода стояла тёплая.
- Но колосники мы чистить не будем, - попытался восстать Иван Иванович.  – Ты  хоть как  нас  разагитируй,  а мы не ишаки.
- Куда вы денетесь? – Посочувствовала  нам Нюра, а потом спросила из чистого любопытства, что   такое    колосники.
Дальше – больше! На окнах, нашей паровозной будки ,появились коротенькие занавесочки с разноцветными «бубенчиками».
Ну, нашли себе на шею работничка!
- Слушай, - обратился я к Ивану. - А она кто?
- Как, кто? - Растерялся Иван. - Она, это...
- Вот и я про то, - убеждаю я его, – А если она «это», то что же она командует? Разве не ты у нас старший? А мы как телки слушаем её, а не тебя. По воскресениям работаем! На нас уже все пальцами показывают!
Ничего мне на это Иван не ответил, а  наш паровоз постепенно терял свой, присущей могучей технике, грозный вид.
По-моему, на пятом, а может на шестом рейсе эта девица взялась за лопату. Ну не с её силёнками этим заниматься!
В Серове я смотался в магазин и купил детский совочек. Ого! Чего я наслушался! Она ещё и говорить, оказывается, умеет про всякие вещи! По-моему, на десятом или одиннадцатом рейсе она вполне прилично стала вбрасывать уголь в топку.
Что бы мы ей ни говорили, ни убеждали и ни стыдили даже, а брюки одевать она категорически отказалась.
Единственным условием её было: Подниматься на паровоз она будет только последняя, а спускаться — первая.
У девчонок свои причуды. Ничего! Доживём до зимы. Посмотрим,  как  она  в  своих   юбочках   приплясывать  будет.
Подошёл Отто Францевич. Всё внимательно осмотрел и сказал само страшное, что мы могли от него ожидать: «Будуар!»
- Будуар – это как? – Спросил меня потихонечку Иван.
- Вот так! – говорю я ему. – Позор на нашу голову! Разве тебе не обидно? Над нами всё депо смеется. Пальцами на нас показывают!
Со всем этим, в конце концов, можно было бы смириться, но в субботу вечером, когда мы уже собрались идти по домам, Нюра нам сказала, что больше она нас в грязной спецовке к паровозу не допустит и что, прежде чем подняться в паровозную будку, мы должны вытирали обувь.
И перед входом, около лесенки, был постелен коврик с двумя верёвочками, чтобы можно было за них его поднимать в будку, когда паровоз трогается с места.
Но и этого ей показалось мало. Мило улыбаясь, она добавила, что в следующее воскресение мы снова выходим на работу потому, что одна её знакомая кладовщица достала целых две банки красной краски, а другая, тоже знакомая, подарила три кисти, но их потом надо будет отмыть и вернуть ей обратно.
Я не знаю, кто у нас, в конце концов,   машинист и как Иван всё это терпит? И мне кажется, что работать стало гораздо труднее.
С Иваном вообще-то стало что-то не всё в порядке.
Пока мы грузились в Серове, он отрегулировал наш замечательный гудок так, что он сначала щёлкает, потом пронзительно свистит и, уже в конце, переходит на басовитый вопль такой силы, что всё живое от нас немедленно шарахается кто куда, а люди, кто умеет, то говорят громко разные слова.
Представляете! Самое интересное, что Нюре этот гудок нравится, а что люди говорят, то на чужой роток не накинешь платок.
Что ещё изменилось?
После того, как звезда на передней части котла и диски колёс, были выкрашены красной краской, мы заметили, что по дороге на обочине стали появляться дети и махать нам вслед кто рукой, а кто и платочком.
Проносятся мимо столбы, стучат колёса на стыках, дым стелется за нами. Иван у правого окна. Нюра прогнала меня и устроилась у левого. Ветер трепет ей волосы.

На вахте и ночью, и утром
Мы служим народу всегда! 

Голос у Нюры низкий, чуть хрипловатый.

По Сталинским ходят маршрутам
Советской страны поезда

Подхватывает Иван.

По горам, по лесам, по равнинам
Нашу песню неси  паровоз.
Чтобы пела страна,
Чтоб гремела она
Миллионами вагонных колёс!

Заорал я.
- Ну, ты даёшь! - Удивляется Иван. - Вот это глотка!
- Ага! - С гордостью кричу я. -  Иерихонская труба! Вот кто я.

В кипучей Москве и на дальнем разъезде
На транспорте все отвечают за всех.
Нарком с кочегаром и смазчиком вместе
Готовы бороться за каждый успех!

Как же здорово мчаться на паровозе и петь песню про себя и про весь наш экипаж. Кажется, что мы одна семья. Иван — старший брат, Нюра — сестра. Ещё какая-то мысль по поводу братьев стучалась ко мне в голову, но я, решительно, на эту тему думать не хотел. Не хотел и всё!
Я не устаю удивляться, как мы этот паровоз не сломали до сих пор, никого не задавили и ни одной платформы не потеряли. Мистика какая-то! Ну ладно, Иван! Он всё-таки железнодорожное ремесленное училище кончил и должен был стажироваться, по крайней мере, года три, чтобы получить право самостоятельного вождение паровоза. А я что?
Я  эти  паровозы  только  издали  видел  и  то, на картинке.
И куда же это наше начальство смотрело? Если разобраться, как следует, это же подсудное дело – посадить на паровоз мальчишку и полуграмотного ремеслуху. Как однажды сказала бывший прокурор Зинаида: «Чудеса случаются, но чтобы они произошли, надо к этому приложить руки».
В моём случае, надо было прилагать ещё и мозги. Если кому-нибудь рассказать, что я просто так, случайно, стал помощником машиниста — никто не поверит.
А ведь получилось!
Теперь надо поплевать через левое плечо и постучать по чему-нибудь деревянному, как делала всегда наша воспитательница Зинаида в детском доме. Это чтобы и дальше всё получалось.
Вечером мать сидела расстроенная. Пришло письмо от Ани.  Почти всё оно было зачёркнуто. Если зачёркнуто много, значит, там что-то важное было.
И ничего не поделаешь. Высказался я по этому поводу про себя и пошёл стирать спецовку. Мама решила, что это у меня из-за расстройства.
В Серове, недалеко от конторы грузовой станции, через улицу – почтовое отделение. На носу 8 марта. Вот бы всем знакомым женщинам открытки какие-нибудь цветные купить!
Зашёл я на почту и встал в очередь. Передо мной девица стоит.
 Доходит до неё очередь, она и говорит девочке, той, что сидит за стойкой, таким девчоночным полушёпотом, что вся округа слышит:
- Клава! А мне «До востребования» ничего сегодня нету?» Ты, подруга, посмотрела бы получше, а не как прошлый раз.
Клава эта порылась в стопке писем и вынимает ей  два конверта.
- Ой, бедовая ты, Наталья. - Говорит Клава, а я вижу, что смотрит  она  на  Наталью с завистью. – Ой, кончишь ты плохо. Вот  твой  ухажёр узнает  про    переписку — быть  тебе битой.
- А откуда он узнает? - Бедовая Наталья плечиками так пожала, носик сморщила. - Только вот если ты ему об этом расскажешь?
Сказала она, а сама смотрит так подозрительно на почтальоншу Клаву.
А та сразу завертелась на своём стуле и в свои бумаги  срочно полезла. Начинает перебирать их, что-то пересчитывает. Занятая такая сразу стала. А сама что-то под нос себе говорит, но так тихо, чтобы слышно не было.
Наталья сразу в угол отошла, конверты вскрыла, письма прочитала и аккуратно всё разорвала на кусочки. И такое у неё лицо было счастливое!
Цветных открыток не оказалось.
- Это надо в центр города ехать. - Посоветовала мне Клава. - Да и там, навряд ли. До войны были, а сейчас нет. Вы, молодой человек, листочки бумаги и конвертики у меня купите.  Нарисуйте на бумажке, что хотите, и подпишите, что, мол, поздравляете, и так далее. Вот вам и выход.
- Вот и мне кажется, что действительно выход нашёлся, - Подумал я, а ещё, что надо с мамой обязательно посоветоваться насчёт этой моей идеи. 
Дело не простое и, в случае чего, мало не достанется. Тут ведь только моя догадка. А как в действительности дело обстоит, я не знаю. Но попытка – не пытка.

    НАДО ПРИЛОЖИТЬ РУКУ, ЧТОБЫ СЛУЧИЛОСЬ ЧУДО

- Ого! - Почтальонша за стойкой посмотрела на обратный адрес. - Прямо из самой Москвы. - Давайте мне ваш паспорт.
- Пожалуйста! - Облокачиваюсь я на стойку — Подумаешь, из Москвы! Да и мы не из Пупкина.
- А что вы тут делаете? - Любопытствует девица.
- Здравствуйте, я ваша тётя! Ну конечно, память то у вас девичья Первый раз меня видите? На паровозе я практику прохожу.
- А-а-а, - Тянет она разочаровано и отворачивается от меня. Видно, с её точки зрения железнодорожники люди не надёжные. Сегодня тут, завтра - там. На перспективного жениха я вроде не тяну.
- Получите! А Аня это кто? - Любопытствует почтальонша и смотрит на меня ясным безмятежным взглядом. - Подумаешь, конверт вскрыт! Так было!
- Девушка моя мне пишет. А вы что думали?
- Ничего я не думала! Меня это не волнует! Напишите ей, чтобы клеила лучше, а то у меня из-за вас неприятности будут.
- Это она сама вскрыла, - Уверенно подумал я. - Эту трепушку больше подпись интересовала. Кто же это может мне писать из самой Москвы - вот что её волнует! Девичье любопытство. На цензуру не похоже.

 Здравствуй мой любимый Аркашенька!
Очень я по тебе соскучилась и хочу тебе сказать, что наша встреча может скоро состояться.
 Решение по этому поводу уже есть, только надо договориться с руководством, чтобы отпустило.
Весь вопрос упирается в то, что они должны соответственно оформить основной документ на тебя и тем товарищам, которые проходят практику вместе с тобой.
 Я ещё раз подчеркиваю, что положительное решение по этому вопросу есть, и существующий документ необходимо заменить.

 У нас все здоровы.
 Целую тебя крепко, крепко.
 Твоя Аня.

 Я прячу письмо в карман.
- Позавидуешь некоторым! - Доноситься вздох из-за стойки.
- Не завидуйте больному, даже если он в очках, девушка. – Усмехаюсь я.
- В каких очках? - не поняла она и высунулась из-за стойки.
- Это стихотворение такое, детское. До свидания, спасибо!
- Приходите ещё – просит она.
- Приду. Куда же я теперь от вас денусь? Привязали вы меня
Она дожидается, пока я дойду до двери, чтобы выйти из домика почты, и, высунувшись из-за стойки, спрашивает меня:
- А вы свою московскую девушку любите?
- Очень! - Честно признаюсь я.
Меня провожает вздох разочарования.
- Где тебя носит, - Ворчит Иван. - Нюрка по базару шастает, а мне, чтобы из графика не выйти, — гнать придется по вашей милости!
- Ванечка, миленький! - Доносится снизу. - Я минуточка в минуточку. А на отправление ещё команды не было. Выгляни в окошечко, а там ещё красненький светит.
Ну, вот и дожили. Он уже для неё «миленький». А меня любит и крепко целует только Аня — моя бабушка. Почувствуйте разницу.
И что мне так с девчонками не везёт? Надо будет у Нюры спросить. Про девчонок она наверно всё знает.
Хотя, была у меня ведь Роза. Пришла на вокзал прощаться.
Поцеловала, но ни одного письма не прислала. Видно прощалась навсегда.
Ириска ушла, не оглянувшись. Может, чувствовала, какой конец будет? А может для неё самое главное было то, что она, наконец, нашлась?
Я, как о ней подумаю — мне страшно становится.
В жизни у меня такого человека не было, чтобы можно было сидеть   рядом   с   ним,   молчать   и   чувствовать   его.
Жизнь идёт. По дороге этой разные люди мне будут ещё встречаться, Хорошие, плохие. Но такие, как Ириска, — вряд ли.
У меня с Полиной Алексеевной — соседкой нашей, когда мы случайно встречаемся вечерами по дороге и вместе идём домой, всегда бывают откровенные разговоры.
Она такая замечательная тётка, просто обалдеть можно! Разговоры у нас с ней такие интересные! Особенно если про любовь. Со мной взрослые никогда на эту тему не говорили. Она первая.
Однажды она мне сказала, что девочки присматриваются к мальчикам и, как бы, примеривают их для себя.
Я подумал, что вот и Роза наверно меня примерила, а потом сообразила, что не подхожу. Маловат наверно. Поэтому и не пишет мне писем. Это как с Ириской. Повернулась и ушла.
Наступает вечер. Затихает барак. Теперь уже никто не собирается в моечной. Разбрелись жильцы по своим комнатушкам, словно друг от друга спрятались. Утром поздороваются, вечером скажут друг другу:  «Спокойной ночи!» и не более того. Это называется – язык на замок!
Мы с мамой сидим у себя в комнате. Она вытаскивает из-под кровати чемодан и достаёт оттуда папку с документами.
Какие-то справки, стопки писем, перевязанные бинтиком, ставшим серым от старости, грамоты с портретом Сталина в обрамлении красных знамён, копии приказов по Богословскому комбинату НКВД,  с благодарностями матери ко всем Советским праздникам и в честь первой плавки.
В отдельном конверте фотографии. Одна Анина, одна моя, остальные Игоря. Он смотрит на нас с фотографии исподлобья. Почему-то нет ни одной, где он улыбается.
Наконец, из папки появляется самый главный документ.
Мать разворачивает газету и достаёт лист бумаги.
 - Вот, - говорит она мне. Можешь полюбоваться самым главным моим документом.
             С С С Р

НАРОДНЫЙ  КОМИССАРИАТ
       ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Богословский исправительный трудовой лагерь
    Второй отдел

        28 января 1945 года.

             С П Р А В К А

        Выдан (а)  гр.    Левиной Любовь Аркадьевне
Осужденному (ой) \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\
21 февраля 1938 года по статье. \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\
В  том,  что  он (а)  после  отбытия  срока  освобождена
из Богословкого ИТЛ НКВД с сего  числа и оставлен (а) работать на  Базстрое НКВД   ст. экон.  по вольному найму до окончания \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\  срока действия
         Справка выдана взамен паспорта.
           Видом на жительство служить не может.
           При утере не возобновляется.
           Зачёркнутому верить.

Зам начальника Богословлага НКВД
                Подпись
 
Зам начальника 2 отдела                Подпись

Печать
- Чёрт знает что! - Сержусь я. - Они что, не могут жить без того чтобы что-нибудь не вычёркнуть. И кто мне скажет, по какой статье осуждена моя мать, и какой срок «вольного найма» ей определили?
- Они всё могут, - Мать разглаживает справку, - Самое большое удовольствие для них — людей вычёркивать. Тут они большого мастерства достигли. Тысячами.
Мы сидим с мамой за столиком и ещё и ещё раз перечитываем Анино письмо. Всё, полностью. Каждую строчку.
То, что надо было нам сообщить в открытую, она написать не решилась, даже используя придуманную мною схему – «До востребования» в другой город. Приходится догадываться, что стоит за строчками.
Мама очень нервничает. У неё даже дрожат руки.
- Её письмо может говорить только о том, что мне должны выдать, вместо этой справки, паспорт. - Мать достаёт носовой платок. - и тогда мы сможем отсюда уехать. - Шепчет она, оглядываясь на дверь комнаты.
- Она пишет, что такое решение есть. Только, скажи мне, пожалуйста, к кому я должна с этим обращаться? Она бы хоть намекнула бы.
Мама мнёт платок в руках, завязывает его зачем-то узлом.
- Я же не могу идти с таким делом к первому попавшемуся?
- Да не волнуйся ты так. Подожди! Если Аня взялась за это дело, то обязательно всё получиться. Может этот человек сам к тебе придёт и всё скажет.
Мать машет рукой и закуривает самокрутку.
Это первый раз, когда она позволяет себе  курить в комнате. Надо ждать скандала от соседей. Да и вообще, курение в бараке категорически запрещено.
После того, как забрали Зинаиду весь моральный климат у нас, который с таким трудом создавала Дора Моисеевна, полетел ко всем чертям. 
Барак превратился в рассадник «скорпионов», каждый из которых,  притаился  в  своей  норе  и  ждёт,  кого  бы  ужалить.
Создаются временные союзы, объявляются войны. Союзы распадаются. Объявляется временное перемирие. Затем, всё начинается снова.
Полина Алексеевна говорит, что страшнее женского коллектива, да ещё в подобных обстоятельствах, ничего не может быть.
Вот, не успел я об этом подумать, уже стучат в дверь. Сейчас начнётся.
- Прошу прощения, граждане! - Кричит мать. – Гашу, и больше этого не повторится.
- Это я, Люба, - скрипит дверь и в щёлочку заглядывает Полина Алексеевна.
- Сколько раз я просила тебя, Аркадий, смазать дверь! - Выговаривает мне мать. Настроение у неё сегодня не самое лучшее. - Входи, Полина. Давно не виделись.
- Аркаш! - Полина Алексеевна садится за столик — А не  пойти ли тебе, милый, мир посмотреть, себя показать?
В это время, словно заранее договорились, камешек в стекло стукнул.
- Привет, машинист! - Величко поднимает руку, сжатую в кулак.
Вот так же прощался со мной Длинный Шер, в окне проезжающего мимо меня автобуса.
- Привет. Это с твоей лёгкой руки я на паровоз залез.
Мы пошли по нашей тропе вдоль ручья.
- Как экзамены?
- Обычно. Каа и Рейнгольд тебе привет передавали.
- Спасибо! И им от меня тоже.
- Передам. - Он, как прошлый раз, перескакивает ручей, и мы идём дальше каждый по своему берегу.
- Мы с тобой, наверно, последний раз видимся. - Володя останавливается. Задумывается на минуту. – А, может быть, и нет.
- Слушай, Аркадий!
Я удивляюсь. Никогда он меня по имени не звал. Что случилось?
- Я тебя спрошу, а ты только, прошу тебя, ты не ври мне. А если не сможешь говорить - молчи лучше.
- Врать не буду. Я никогда тебе не врал. Мне очень захотелось добавить: «Под салютом всех вождей», но решил, что не стоит
- Я знаю. Иначе не заговорил бы с тобой на эту тему. Отчим мой, последнее время, при мне на язык стал не воздержан. Наверно, проверял меня не один раз. Наконец убедился что я молчать умею.
Тут он при мне матери заявил, что его в Москву, наверно, скоро переведут, обратно в Министерство.
- Что же, поздравляю. - Я сначала решил было перескочить на его берег, а потом раздумал. Так и продолжаем идти с ним, разделённые журчащей водой.
Он остановился.
- Ответь мне, пожалуйста, кто такая Иванова Анна Андреевна и что такое «Рондо»?
Стоит и старается заглянуть мне в глаза.
Ничего себе вопросы!
До Ани добраться им просто через её письма. Тут ничего удивительного нет, а вот «Рондо»...
Что-то, где-то я мельком об этом слышал. Какой-то разговор был ещё тогда, когда я жил с Аней в Москве. Вроде бы, что-то говорилось об этом с той, чёрной женщиной или нет, наверно, с той «Дивой дивной» на Цветном бульваре, но толком я не понял, о чём шла речь. Только слово запомнилось.
- Анна Андреевна — моя бабушка. Что такое «Рондо» - не знаю.
В центре водяного потока лежит сваленный ствол сосны. Володя прыгнул на него. Ствол повернулся, но Величко успел выскочить на берег, уцепившись за мою, протянутую ему, руку.
Я заметил ему, что купаться в это время рановато.
- Не сезон. Что такое «Рондо»? Музыкальное что-то, но Анна Андреевна ни на чём играть не умеет. Не музыкальный она человек.
У неё работа такая, что в сутках ей отпущено не более пяти часов на сон. Только на сон. На всё остальное – ни минуты. Пришла домой и рухнула на диван.
Утром встала,  кашу  поела,  а уже за ней машина пришла.
Мы сели на сваленное дерево.
- А с чего это вдруг оно тебя заинтересовало, «Рондо» это?
- Вот послушай, - Величко отломал ветку и стал, что-то чертить на земле. - Я тебе уже однажды говорил, что мать твою кто-то опекает из начальства и, кажется мне, судя по разговорам, что не просто так, а из очень большого начальства. Даже не  здешнего, а оттуда, из Москвы.
Отчим однажды сказал, что, так как он относится к Любе Левиной, так и наверху к нему относятся. Вот какой опекун у неё!
Ей ведь первой разрешили переписку и посылки. И на стройке она неделю не проработала. Сразу в управление перевели.
 А тут на днях отчим матери говорит, что начинает разбираться, откуда ветер дует.
Есть в Москве такая Анна Андреевна Иванова - мать Любы Левиной, - так  она знакома с самим «Хозяином» и он зовёт её почему-то «Рондо». Такие, вот, разговоры ходят. А ещё говорок пошёл, что  меня, наверно, с её, Ивановой подачи, обратно в Москву переведут.
Тут он ещё добавил, что для этого надо ещё кое-что сделать. Есть ещё один у него должок.
А мать моя ему возражает, что если бы эта Иванова с самим «Хозяином» была знакома, то  у неё бы дочь совсем в другом месте жила бы, а не у нас.
Отчим усмехнулся и сказал матери, что она ничего в большой политике не понимала и не понимает.  Ну и слава Богу!
- Ты ничего про это не знаешь? - Величко внимательно смотрит на меня.
-  Откуда? Я знаю только то, что мне говорили, что слышал, о чём догадывался. Про это «Рондо» и про «Хозяина» мне никто ничего не говорил, и слышать я об этом  –  не слышал.
- Ну, смотри! Как знаешь! Считаю необходимым тебе сказать, что твоей матери должны выдать паспорт. Вполне может быть, что мы с тобой встречаться будем в Москве. Если ты, конечно, захочешь.
- Да кто же нам разрешит с нашими документами в Москве жить? Как минимум за сто первый километр отправят.
 - Откуда мы знаем, куда кривая выведет? - Усмехается Володя.  - Но ты ведь не удивился, когда я тебе про материнский паспорт сказал. Значит, знал, что-то?
 - У тебя записать на чём-нибудь есть? – Спросил я его.
Величко порылся в карманах, достал маленький кинжальчик.
- Это ты под наш паровоз гвоздь подкладывал?
- А ты откуда знаешь?
- Да мы в детском доме этим занимались. У меня ни одного не осталось. Жаль!
Володя отодрал кусок коры
- Что писать?
- К-4-89-53
- Понятно. Спасибо!
- А для чего тебе это надо?
- У тебя много друзей? - Володя смотрит на телефонный номер, словно старался запомнить наизусть.
- Нет
- Вот и у меня нет. - Володя спрятал кусок коры в карман
- С тобой неплохо помолчать.
- С тобой тоже!
Мы пошли вниз по ручью. Спустились к берегу водохранилища и разошлись. Он в зону руководящего состава. Я  -  в   свой   барак   на   проспекте   имени  товарища Сталина.
Шёл и все думал. Ну, с отчимом его, всё понятно. Я — тебе, ты — мне. А, главное, «Хозяина» боятся. С «Рондо» тоже, какой-то  секрет  есть.  Мне,  наверно,  никогда  до  этого  не  добраться.
А вот Володя… Он-то кто? Почему он со мной стал разговаривать откровенно, да ещё такие вопросы задавать? И это спустя почти два года?
Поручили ему что ли,  или  сам  посчитал, что сказать надо?
Насчёт друзей он правду сказал. В классе он ни с кем не разговаривал, и за это его не любили.
Считался он сыном большого чекистского начальника в Краснотурьинске. И вёл он себя в школе так, что подступиться к нему невозможно было.
Однажды Буся сказал, что вначале он нормальным был и со всеми разговаривал, но его начали просить. Помоги, мол, в том, помоги в этом, – и он замкнулся. 
Пробовали до него достучаться, но ничего не получалось. Ну, и плюнули. Пусть живёт, как хочет.
А ведь, это он предложил мне сесть с ним, когда я первый раз в класс пришёл. Чёрт его знает, что он за человек! Телефон свой я наверно зря ему дал.
А вообще, кому верить можно, а кому нельзя? Если никому не верить, то в одиночку волком выть будешь с тоски! Риск — благородное дело.
- Риск — благородное дело тогда, - Сказал однажды Большой Шер. - Когда знаешь, что ничем не рискуешь!
Мама уже лежала, но лампа под потолком горела.
- Мам! - Что Полина Алексеевна приходила?
- Да не она одна. Практически все приходили. Надоело им собачиться. А я им условия поставила.
Я стал раздеваться. Утром вставать чуть свет.
- Что не спрашиваешь, какие условия?
- Условия, это всё ерунда. Я тебе более важную вещь скажу: Иди как можно быстрее к самому Величко в Управлении пока не поздно. Его собираются в Москву переводить. А он тут для нас главная скрипка!
Мать растерянно смотрит на меня.
- Да, точно же! - Убеждаю я её. – Аня с кем-то договорилась, что бы тебе паспорт выдали. А те, кто ей помогает, уже Величко об этом сообщили. Он об этом наверно один знает,
К нему надо идти пока не поздно. Пока он не уехал. Это, мам, серьёзно.
Я быстро разделся и юркнул в постель. Мама погасила свет.
- Мам! А что такое «Рондо»?
- «Рондо»? – Уже сонным голосом сказала мать. - Это музыкальный термин.
- А что он обозначает?
- Господи! Что тебе не уймётся! Ночь ведь на дворе! Движение по кругу это обозначает. Как бы повтор темы. А тебе это зачем знать?
-  Нет, это мне не годится. Ты подумай, что еще может называться «Рондо».
-  Тебе это важно?
- Очень!
Мать думает.
- Знаешь, - Медленно говорит она. – «Рондо» называется специальное перо для того, чтобы красиво писать. Эго очень любят некоторые каллиграфы.
Постой! – Она заворочалась у себя в постели. – Ты мне объясни толком, почему тебя это интересует.
- Есть какая-то связь между Аней и «Рондо». Меня об этом спрашивали.
- Вот оно что. – Мать села на постели. -  Мы бродим с тобой вокруг и около, а ларчик очень просто открывается. Возьми любое письмо Ани. Оно написано пером «Рондо». Аня пишет только «Рондо», другого она не признаёт.
- Ага, - Сообразил я. – Это у неё такая партийная кличка.
- Я не думаю, - Мать покачала головой. – Для конспирации такая кличка слишком очевидна. Почему тебя это так интересует?
- Я знаю, что кто-то её так называет.
Она замолчала, думая о чём-то своём.
- Это, конечно не партийная кличка. Скорее всего, кто-то так зовёт её по-дружески. – Мать как-то странно усмехнулась.
- Когда-то давным-давно, тогда  меня и на свете не было, Аня часто спорила с одним человеком. Он утверждал, что самое лучшее перо – «86». А она говорила, что «Рондо». 
Однажды, спустя много лет, мы дома обсуждали, могут ли вещи, которыми предпочитает пользоваться в быту человек, характеризовать его. Ана доказывало, что могут. В доказательство своей правоты, она привела тогда вот этот пример.
- А кто этот человек?
- Этот человек, детка, – Сталин.

 
НЮРА ПОГУДЕЛА, ПЕРЕГУДОВ ТРЕБУЕТ СВОЮ ФУРАЖКУ, А Я ОСТАЮСЬ СНОВА НЕ У ДЕЛ.

Солнце грело все сильнее и сильнее. Лето полностью вступило в свои  права.
Шмоны при погрузке платформ становились всё чаще и чаще и, в конце концов, стали ежедневными.
Теперь мы не елозили по веткам между складов и цехов, а останавливались около огороженной проволокой зоны.
Формированием состава занимались зеки вручную.
Они перекатывали платформы, с грузом и пустые, по веткам и, когда состав сформировывался, их уводили под конвоем   и   только  вохра  после  этого  запускали наш паровоз.
Вохра с собаками смотрела, как мы прицепляемся к первому вагону, проверяем остальные вагоны, доливая масло в буксы. Без окриков и собачьего рычания эта работа не проходила никогда. Особенная злость повисала над составом, когда Нюра начинала проверять грузы по накладным.
Однажды, она не выдержала и сказала старшему вохровского наряда, что если её не перестанут понукать и оговаривать,  работу  она   будет   заканчивать   ближе  к осени.
- А-а-а! Я смотрю тебе, шмакодявка, в барак захотелось? - Заорал на неё старший наряда. – Да я тебя, для начала в мужской барак определю! Ишь, курица!  Ротик раскрыла!
Реакция Нюры была мгновенной. Перескакивая с платформы на платформу, она добралась до паровоза. Перелезла в тендер.
У меня дома в Москве, в Панкратьевском переулке, сразу после войны стихийно образовался рынок легковых машин, которые наши боевые командиры своим ходом гнали из Германии.
А мы, пацаны, крутились вокруг них, слушая всякие истории. Одна из них, самая захватывающая - про ночную атаку танков на Берлин, когда немцев слепили прожекторами да ещё выли сирены, до сих пор у меня в памяти.
Вот, примерно такое устроила наша Нюра..
Она перелезла из тендера в будку, и наш паровоз неожиданно так взвыл, что вохровские собаки присели и дружно прижали свои хвосты.
Старший наряда кинулся к паровозу, расстёгивая на ходу кобуру, и собрался было забраться в будку, но Нюра рассказала ему сквозь вой, что его немедленно огреет лопатой, что она вольнонаёмная и живёт в Старом Турьинске и все ребята, живущие там, её лучшие друзья.
Выслушав эту  Нюрину информацию, старший вохровец  передумал лезть на паровоз и кобуру свою застегнул.
- Ты чего стоишь? - Заорал он на Ивана. - Заканчивай этот балаган! Лезь и выключай эту хреновину!
- А мне надо лопатой получать? - Задушевно спросил его Иван. - Ты что, думаешь, она шутит? - И отошёл подальше. Старший наряда посмотрел на меня и безнадёжно махнул рукой.
А паровоз выл. Именно не просто гудел, а с такими нюансами, которым научил его Иван. То он щёлкал, то свистел, то взвывал на всю округу.
Решив, очевидно, что это чёрное чудовище из их рода и племени,    ему     стали    помогать    собаки   во   всей   округе.
Тут любой разумный человек и, особенно административно-ответственное лицо, понял бы, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Короче говоря, полная погибель и тревога.
На всякий случай мы с Иваном отошли в сторону.
А Нюра с наслаждением натягивала верёвочку гудка и концерт продолжался.
После того, как она убедилась, что к ней прибыло настоящее руководство, способное принимать экстренные меры, а не разводить антимонии, она перестала дёргать за верёвочку гудка и наступила оглушительная тишина.
Нюра высунувшись из окна будки и спокойно доложила, что она член Всесоюзного Ленинского Союза Молодежи - резерва Всесоюзной Коммунистической партии большевиков. И она не позволит всяким тёмным личностям, которые скрываются за чекистской формой, срывать процесс проверки стратегического сырья для любимой Родины. Тем более, что это её прямая обязанность.
В связи с происшедшим, сорвался спектакль местной театральной труппы, потому что, кроме этого паровозного концерта, общественность города не в состоянии была что-либо ещё обсуждать. Вот это тема захватила всю общественность славного города Краснотурьинска.!
В результате, технология сборки очередного состава не изменилась. По-прежнему, зеки толкали вагоны вручную, собирая для нас состав, но ни одно административное лицо не смело связываться с сопровождающим грузов, проводником, комсомолкой по имени Нюра.
Отдельные вохровцы стали даже незаметно заигрывать с ней. Во всяком случае, здоровались с ней все, кроме старшего вохровского наряда.
А с ним явно было не всё в порядке.
 Каждый раз, когда наш паровоз исполнял свою симфонию, прежде чем тронуться в путь, он вздрагивал и закрывал уши ладонями, а взгляд у него становился каким-то загнанным.
Тут я с ним был полностью солидарен. Иван с мелодией, конечно, несколько перебрал. Любовь — любовью, но надо же и меру знать.
Зато сторожевые собаки ликовали. С некоторых пор они научились подражать нашему паровозному гудку.
Однажды, когда мы уже были готовы отправиться в очередной рейс, и каждый находился на своем месте, снизу раздался очень знакомый голос:
- Иван! Отдавай фуражку.
Мы дружно высунулись в окно.
Около паровоза стоял сам Перегудов.
Я потихонечку спустился на землю. В будке машиниста паровоза серии «Ку» для четырёх человек места не было.
Стравился лишний пар.  Меня не стало видно в густом белом облаке.
И состав отправился в путь без меня.
Всё правильно! Это не моё место.
И я сказал себе волшебное слово: «Венцбраунт» потому, что очень верил в скорое возвращение домой, в Москву.
Но не всё так просто. Мы потеряли надёжную связь, позволявшую обходить цензуру.
Нам необходимо восстановить её и иметь возможность списываться, используя получение почты через «До востребования» в Серове. А это возможно только при помощи паровоза.
Что делать? Безвыходного положения не должно быть. Думай, голова!

       ПИСЬМО. СНОВА НА ПАРОВОЗЕ


- Привет, - Встретил меня Дмитрич. - Соскучился?
- Ага! Как живете?
- Мы хорошо живём, - Высовывается в окно Иван.
- Он-то живет лучше всех, - Дмитрич вытирает поручень ветошью  -  Это  Нюрку  выворачивает  на  каждом  километре.
- Куда её выворачивает? - Не понял я.
- Висит в окошке и поливает, - Смеётся Дмитрич. - А потом паровоз моет! На сносях она.
- Как же она работает? - У меня зарождается надежда, что моя проблема может очень легко решиться.
- А куда деваться? - Иван пожимает плечами. - Кто-то должен же с бумагами работать. Я не умею. Иван ещё хуже. Он на неё смотри и вообще соображать перестаёт. Он то раньше думал, что ребёнка делать – одно удовольствие.
Мнусь и, словно нехотя, предлагаю, заменить её пока она не разрешится от бремени.
- А сколько ей осталось? - Спрашиваю с тревогой.
- Начать и кончить! - Иван сплёвывает. - Одно хорошо, комнату нам обещали.
- Ладно! - С трудом соглашаюсь. - Я думал, что это раза два, три, а тут выходит... А когда ребенок будет, тогда что?
Иван спускается с паровоза.
- Только бы родила! А нянькаться - у нас на этот случай бабки с дедами имеются в наличии. Пущай себе забавляются!
- Ладно, - Соглашаюсь я. - Временно я согласен.
- Во, молодец! - Радуется Перегудов. - Приходи завтра к вечеру. Я с начальством решу. Мы, между прочим, думали о тебе.
Летят столбы навстречу. Это тебе не с Иваном «тише едешь — дальше будешь» Сижу как «Фон-барон» в кресле с папкой в руках.
- Ты бы покидал малость, - Просит Иван. – Соскучился небось?
Берусь за лопату. Я и в самом фантастическом сне не мог увидеть себя кочегаром-железнодорожником. Придумать такого не мог!
Рельсы уходят всё время то вправо, то влево, петляет путь между горами. Очень похоже на мою судьбу.
Был печатником, потом помощником моториста дрезины, кочегарам на паровозе побывал, а теперь сопровождающий грузы.
Ириска говорила: «Судьба»
- Красуля! - Я забарабанил пальцами по стойке.
Кудрявая головка поднялась от своих бумаг. Глазки в надежде заблестели.
- А говорили, что вас больше не будет.
- Разве без меня они справятся? Да не в жизнь! Посмотри, может, есть что мне.
 Пальчики  её  быстро  мелькают,  перебирая  стопку писем.
- Вот есть одно! Опять от неё. И сколько же ей вас ждать придётся? Она вас там ждёт, соблюдает себя, а вы тут с девушками любезничаете. Это как. Честно? Я вот ей напишу про вас.
- Пусть подождёт. Так любовь проверяется. А письму вашему она не поверит!
А ещё я сказал, совершенно не думая и не отдавая отчет в смысле сказанного:
- Много лет ей ждать меня придётся. Мне ещё служить в армии надо будет.
- Не дождётся! - Решительно заявила почтальонша. - Столько не ждут.
- Почему, - Обиделся я
- А лучшие её годы уйдут. Да и придёте вы к ней или нет — неизвестно. А может, у вас другая зазноба появится? Тогда для чего она ждала и себя соблюдала в её годы?
- Грустно всё это получается у вас! Никакой надежды мне не оставляете. - Я отошёл в сторону и вскрыл конверт.
- Это не я вам, - Возражает мне почтальонша. – Это вы ей. Вот она там ждёт вас, а вы со мной заигрываете!
- А что, разве её от этого убудет? А с такой красавицей как вы поговорить – одно удовольствие.
- Ох какой вы, - Хихикнула почтальонша.
Я улыбнулся ей, отошел в уголок и вскрыл конверт.

Любимый мой Аркашенька!
Как же я по тебе соскучилась, несмотря на все твои фокусы.
У нас тут всё по-прежнему. Готовимся в школу.
Думаю о лете. Не в городе же сидеть!  Посоветовали мне снять дачу в Петушках Владимирской области. Это не так далеко. Всего сто километров.
Адрес хозяйки дачи: Петушки, Улица Полянская, дом 3. Хозяйка — Гурова Нина Николаевна.
Она работает старшим экономистом в тресте «Спецводоразведка» там же в Петушках, но собирается на пенсию. Говорит, что подождёт уходить до вашего приезда. Это очень важно.
Арканечка! Надо бы вам сходить к начальнику Богословлага, а потом к начальнику второго отдела и передать этим прекрасным людям привет из Москвы.
После всех оформлений вы можете ехать сначала ко мне, а там решим. Есть ли у вас деньги на билеты?
Обязательно напишите в Петушки о вашем решении. Вашего письма ждут очень  серьезные люди, имеющие определённый опыт проживания в местах очень отдалённых..
В письме необходимо указать, где и кем ты работала и как оценен твой труд. Приказы, грамоты, и пр.
Там же надо указать примерный срок приезда. Я думаю, что это первые числа января 1950 года.
Письмо это пусть отправит Аркаша.
Я верю, что всё образуется.
Целую вас крепко, крепко
Ваша, Аня.

- Ну что, хорошая моя! Говоришь, не дождётся?
- Не дождётся, - Слышится голос из-за стойки. – Только дуры верят и ждут!
- Значит надо жить и никому не верить?
Я слышу, как за стойкой всхлипывают.
- Вот послушай, - Учу я её. - Только ты не смейся. Я это вполне   серьезно.   Меня   этому   очень умный человек научил.
Из-за стойки появляются громадные серые глаза, и такая вера и надежда в них, что я даже начал сомневаться, стоит ли её учить этому.
- Ты должна три раза сказать: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо!» После этого ты три раза плюёшь через левое плечо и стучишь по чему-нибудь деревянному.
- Ты смеёшься надо мной?
- Нет! Ты не думай. Всё это очень серьёзно и тысячу раз проверено! Только в это надо очень сильно верить. Вот в этой вере — весь секрет! Мы сами себя не знаем, насколько мы сильные!
Я прикрывал дверь почтового отделения и услышал за своей спиной.
- Всё будет хорошо, всё будет хорошо...
Перегудов и Иван ругались.
- Вот сейчас же переделай! - Кричал Перегудов.
- А вот тебе! Не хочешь? - Отвечал ему  Иван. И сунул под нос машинисту фигу.
- Депримирую! - Окончательно разошёлся тот, - Выговор залеплю! Уволю к чёртовой матери! В спецпереселенцев переведу!
- А делай, что хочешь! Всё равно не переделаю!
- Вы о чём, соратники?
- Они оба со злостью посмотрели на мою довольную физиономию.
- Гудок, понимаешь, ему не нравится, - Возмущается Иван. - Собакам нравится, вохра боится! Что ещё ему надо?
- Да ведь куры смеются! - Пытается убедить своего помощника Перегудов. - Такого гудка по всем дорогам Страны не имеется! Не положен такой гудок!
- Покажи документ, - требует Иван. - За подписью Сталинского наркома, товарища Когановича Лазаря Моисеевича. Будет документ — враз переделаю!
- Тьфу  -  машинист  лезет  в  будку. – Не вздумай гудеть!
Мы  тихо  начинаем  движение  домой,  в Краснотурьинск.
Мать сидит на кровати, бессильно опустив руки. Вот уж действительно — выжатый лимон. Рядом с ней на одеяле лежат справка и паспорт.
 На справке штамп::

Дополнение:

    Паспорт выдан IV  7 Я № 576824

- Я могу ехать хоть завтра, а тебя не отпускают. Ты оформлен материально-ответственным лицом за перемещаемые грузы. Но это так. Они просто издеваются над нами.Сколько это может продолжаться! – Свирепеет мать.
- Не волнуйся, ма! Ну и пусть потешатся. Аня же ждёт нас к Новому году. А за это время я что-нибудь придумаю. Новый год мы будем встречать в Москве! Это я тебе, как мужчина, гарантирую!
- Ты даже не представляешь себе, как ты изменился.
- Ну, почему? - Не соглашаюсь я с ней. - Представляю. Аня, когда я уезжал, вдруг сказала, что всё мне пойдет на пользу. Я теперь  вполне с ней согласен.
- Но наши с тобой отношения к сожалению лучше не стали.  - Вдруг сказала мать и глаза её стали влажными.
- Мне вставать завтра чуть свет. - Я начинаю раздеваться. - А отношения? Нормальные отношения у нас с тобой. Мы даже с ни разу за два года не поругались. А ты говоришь!

ДО СВИДАНИЯ ИЛИ ПРОЩАЙТЕ?

Они в конце концов договорились до того, что, если у Ивана родится дочь, то он переделывает гудок. Я должен быть этому свидетель.
А пока мы пугаем округу и заставляем задуматься машинистов в Карпинске, Рудничном и Серове.
Говорят, что по этому поводу было специальное совещание в Управлении дороги, но там, на этом совещании, каким-то образом оказался большой процент железнодорожников-меломанов и они привели довод: паровоз типа «Ку» № 1853 — ведомственный, и, если у кого есть желание обратиться в это ведомство, чтобы мелодию гудка изменили то — пожалуйста. Никто возражать небудет!
Один большой железнодорожный начальник резко махнул рукой и сказал:
- А-а-а! Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не палками!
Такая интерпретация этой поговорки всем очень понравилась и вопрос, на время, был закрыт.
Мы с Володей ходим по будущей набережной. По самому краешку берега.
- Тебе нравится мотаться на этом паровозе? - Интересуется он.
- Нет. Но делать-то что-то надо. Я люблю печатную машину. Она умная. Правда, паровоз тоже не дурак, но это всё-таки не то.
- Но каждый день эта машина, пусть умная, выбрасывает одни и те же раскрашенные бумажки. Сегодня одни, завтра другие, но бумажки. Это же очень скучно!
- Нет. Эта умная машина без моих мозгов работать не может.  А иногда  она артачится и надо её  заставлять работать.
Она же говорить не умеет и молчит, о том что её не устраивает. Почему она такие фортеля устраивает. Догадайся мол сам. Вот тут и встаёт вопрос, о твоём умении работать.
 Когда же ты переборол её, то чувствуешь себя победителем!  Она спокойно начинает работать, а у тебя освобождается голова для всяких мыслей, и можно, теоретически конечно, путешествовать там, где хочешь, встречаться с людьми приятными тебе и даже дорогими. Можно уноситься в прошлое или в будущее. 
Получается вроде «Машины времени».
- А потом обо всём этом можно написать?
- Нет, я не думал об этом. Я же корову через ять пишу!
- Помнишь, - Он улыбается. - Когда мы встретили этих бутылочных девиц, и они рассказывали, про ваш детский дом, они упомянули, что с одной стороны, тебя звали молчуном, а с другой — лучшим рассказчиком.
Я не льщу тебе, но мне нравится, как ты строишь фразы. Про таких рассказчиков говорят, что у них «язык неплохо подвешен».
Теперь к этому языку хорошо бы пристроить ручку, рядом поставить чернильницу и желание изучить грамматику, синтаксис.
- Ты, конечно, прав. Может быть, у меня действительно есть талант. Только вот закавыка: о чём писать, чтобы это кому-нибудь понадобилось или было интересно?
- Вот! - Он ткнул пальцем меня в грудь. - Об этом и думай!
- Я подумаю, но почти уверен, что додумаюсь до чего-то такого, что перечеркнёт все мои задумки.
- Посмотрим, - Сказал Володя.
- Посмотрим, - Сказал я. - Вы когда уезжаете?
Он стукнул отломанной веткой о землю.
- Матери, чтобы увезти всё добро, вагон требуется. Да ещё с квартирой не очень ясно. А вы?
- Меня не отпускают. Нюра забеременела и меня сделали ответственным за перемещение грузов.
- Издеваются?
- Это уж как положено. Разве эти ребята от такой радости могут отказаться?
 - Ладно, - Сказал Володя. - Подумаем!
Чёрт меня понёс на кладбище. Шёл и думал, Бог знает, о чём и не заметил её. Мы столкнулись у самой ограды. Первое желание было — пройти мимо, а я  вместо этого, поздоровался с ней.
Она  мне ответила, вначале отвернулась и собралась уже уходить, но вдруг повернулась ко мне.
- Ты Аркадий?
Я кивнул головой.
- Искорка много о тебе рассказывала. Она говорила, что из тебя слова вытянуть невозможно.
Я опять кивнул головой.
- Молчун, - Улыбнулась она. - Ты первый раз сюда приходишь?
Ещё раз кивать головой я посчитал неприличным и поэтому сказал: «Да».
- Вот мы хотели уехать отсюда и никак не получается. - Она погладила венок из еловых веток на могиле. - Не отпускает она нас. Расскажи мне о ней, - Попросила она.
Рассказать о ней? Да это невозможно! У меня и слов ещё таких нет, чтобы рассказать о девочке, одно прикосновение которой... Да какое там прикосновение! Одно то, что она находится рядом, заставляет сердце замирать. Да я ей в глаза не смел смотреть! Попробуй-ка рассказать об этом!
- Мы с ней лучше всех танцевали вальс. Вы знаете, это замечательно! Других девочек с места сдвинуть невозможно. У них спины какие-то деревянные. А с ней мы просто вместе летаем. Даже пола не чувствуем. Словно невесомые!
Вот, я точно знаю, какое па она сделает в следующее мгновение.
Но самое удивительное то, что именно это же па хотел сделать и я.
В парах во время танца всегда один ведущий, ну, как-будто главный,  а  у  нас с Ириской  выходило так, что ведущие мы оба.
Наш музыкальный руководитель Рахиль Абрамовна говорила, что вальс это самый волшебный танец. Это правда! Я вам не могу объяснить это состояние, которое овладевает нами. В голове ни одной мысли. Одно только это волшебное чувство, что мы вместе. Я не знаю, что чувствовала она, но думаю, что, то же самое. Мы никогда об этом не говорили. Не может быть, чтобы мы чувствовали по-разному. Иначе танец не получился бы.
Мы, молча стояли около могилы.
- Расскажи  ещё что-нибудь, - Снова попросила она.
- Я не знаю. Мы всегда сидели рядом и молчали. Она иногда скажет что-нибудь, а я потом думаю, к чему она это сказала. Иногда догадываюсь, а иногда нет. Чаще не догадываюсь.
Я собрался было рассказать ей, как Ириска плакала в кабинете директора детского дома, когда получила письмо от матери о брате, но вовремя спохватился.
- Знаете, - Я решил её немного позабавить. - Когда мы искали, где находится Краснотурьинск, Марик застрял в своем пальто в окне женского туалета. Мы еле-еле его оттуда вытащили.
Она улыбнулась.
- Ты сын Любовь Аркадьевны?
- Да.
- Старший?
Она это так спросила, что я проклял тот момент, когда я задумал идти на кладбище.
- Искра с тобой говорила об этом?
- Нет.
Она мне не поверила.
- Это убило её, - Она смотрела куда-то выше могильного креста. - Ты прости меня. Прости и не суди.
Я не понял к кому она обращается. Ко мне или к Ириске?
- Вы не можете судить! Не имеете права! Ещё не выросли. Простит и поймёт, к сожалению, только тот, кому суждено будет вырасти и прожить жизнь. И не дай вам Бог, такую жизнь, какую проживаем мы. А пока, вы молодые, вы безапелляционны, безжалостны, беспощадны и до вас не достучаться.
Вы всегда в своём мире и вам дела нет ни до чего, кроме этого вашего мира.
Она пошла вдоль ряда могил, придерживаясь рукой за ограды.
Остановилась.
Оглянулась.
- Прости!
- Кого я должен простить? - Вдруг прозвучало у меня в голове.
Стоял, смотрел ей во след. Я давно узнал, где у меня сердце находится.
Перегудов высовывается в окно.
- Смотри, я тебя ждать не буду. Пойдёшь по шпалам.
- Дмитрич! - Говорю я ему, спрыгивая с паровоза. - Да куда вы без моих документов? Раз я вместо Нюры, значит — старший. С завтрашнего дня начну проверять, как вы ноги вытираете перед паровозом. - И не сметь спать в моем кресле! Всё продавили. У Нюрки зад — загляденье, а у вас с Иваном — чёрт знает что!
- Я тебе дам, зад загляденье! – Заводится Иван. - Болтаешь много, - Выговаривает  он мне  -  Язык у тебя Левин, что помело!
До почты минуты три хода.
- Клавочка, деточка!
- А! Явился, не запылился! В Москве у тебя Аня, а кто в Петушках? Ну, ты и ходок!
- В Петушках у меня тетка любимая. Ты не вздумай Ане чирикнуть! С тебя хватит. - Скажи-ка, красуля. С чего бы это твоя лучшая подруга Наталья с фингалом под глазом ходит?
- Это всё от темперамента, - Хохочет Клава. - Чем больше темперамента, тем больше фингалов. Со мной ссорится — дороже себе обойдется! Ты это мотай себе на ус, молодой
- Уже намотал, лапушка. Давай письмо.
Надо будет в следующий раз что-нибудь привести ей, решил я.
- Ты, вот что, - Клава передает мне письмо. - На станции у вас в городе тётка есть. Николаевной зовётся. Стрелочница она на входных стрелках. Домик у неё казённый. Зелёный такой. Запомнил? От меня привет передашь, а она тебе для меня мешок картошки продаст. Ты ей заплати, а я тебе тут отдам.
- Всё сделаю! - Бодро пообещал я.
- Ну вот. Ты мне мешок привезёшь, а я, может, тебя тогда к себе переночевать пущу. Всё лучше, чем в общежитии. Вот в расчёте и будем.
Я, аш, задохнулся от злости. Откуда же я денег на целый мешок картошки найду? Вот, стерва! И расплата у неё, по-видимому, будет своеобразная!
Бегу к паровозу, не успев прочитать письмо.
- Нет, какова зараза! Я ей мешок картошки, а она мне... Может, больше этой почтой пользоваться не придётся? Дай бог!
 - Ты это о ком так нежно? - Иван потянул за верёвочку. Паровоз исполнил свою партию.
Перегудова, как всегда, перекосило. Чего он нежный такой? Я, например, к таким завываниям давно привык.
 - Поехали! - Я устроился в кресле.


Здравствуйте уважаемая Любовь Аркадьевна!
Мы получили от вас очень подробное письмо и  к Вам, у нашего руководства вопросов нет. Ваш вопрос решён положительно.
Вашу ситуацию, о которой в подробностях рассказала нам Анна Андреевна, мы понимаем. Тем более, что наш технический руководитель в своё время обитал в Ваших краях.
Предприятие наше производит работы по источникам минеральной воды. Начиная с изысканий, проектирования, непосредственно бурения, с обустройством и обслуживанием скважин.
Мы уверены, что Вы скоро войдете в суть работы в плановом отделе.
Единственное, что вы должны иметь ввиду, что пока Вы будете жить с сыном у меня в доме, то удобства, как во всякой деревне ,  с  городскими   сравнить   нельзя.   Но  мы живём.
Школа находится буквально в ста метрах от дома. Есть  группа продлённого дня с горячим питанием. Все дети довольны
О Вашем приезде сообщите нам, пожалуйста, заранее, что бы мы могли Вас встретить.
С уважением,
Гурова Нина Николаевна.

Я вложил письмо в конверт.
Из всего написанного можно сделать вывод, что намечается следующая рокировка. Игорь — к матери, меня — к Ане.
Конечно, обидно, что они всё решают сами, без меня, будто я совсем несмышлёныш какой.
Такую обиду я, конечно, могу проглотить. Если решение, с моей точки зрения, правильное – ради Бога! Но, всё равно, неприятный осадок остаётся.
Прощай, Клава!
Извини, что не привезу тебе мешок картошки. Не стоишь ты его. Мир большой, паровозов много, а на них и машинисты, и помощники, и кочегары. Попадаются даже, ответственные за перемещение грузов.
Не грусти! Обязательно найдётся кто-то вместо меня.
Все наши вещи – один чемодан матери и мой, ещё детдомовский, мешок с привязанными к нему сверху  валенками.
Точно  так  же,  приехал  я     когда-то в Москву из   детского   дома.
На станцию нас провожать никто не поехал, но проводы организовали по первому разряду!
Совершенно неожиданно народу в нашей моечной набилось — не продохнуть! И прекрасные речи говорились о прошлом, о настоящем и, естественно, о будущем.
Как каждые проводы они закончились слезами, искренними и не очень.
Старый газогенераторный автобус довёз нас по той же раздолбанной в дребезги  дороге. Мимо водохранилища, мимо зоны для руководящего состава  до вокзала.
А вокзал преобразился. И здание новое (конечно — голубое), и даже часы на столбе. Правда ещё не работают.
Я хотел было помочь матери подняться по лесенке в вагон, но в это время где-то вдалеке прозвучал такой родной звук.
- Постой, пожалуйста, - Попросил я мать. - Послушай. Это очень важно.
- Над железнодорожным узлом города Краснотурьинска пронёсся торжествующий гудок паровоза. Это был совершенно необыкновенный гудок. Второго такого не было ни на одной из железных дорог Союза.
Сначала что-то защёлкало, потом он призывно закричал на высокой, высокой ноте и, постепенно, перешёл на свирепый, торжествующий рык победителя.
Ему с восторгом вторили собаки всех лагерей Управления Бастроя НКВД «Д»
- Ура! - Закричал я. - Мальчик родился!
Восторженному сигналу «Кукушки» ответил басовито наш паровоз, словно радуясь вместе с ней еще одному гражданину этой страны.
Мы поднялись в вагон.
Буфера вагонов лязгнули. Здание вокзала поплыло в окне. Ещё какая-то часть жизни закончилась.



КАНУНЫ


СЛОЖНОСТИ.

Подожди, - я придерживаю мать за локоть и прислушиваюсь.
Над городом, словно победный клич, восторженно поёт гудок моего паровоза. А вот и собаки к нему присоединились.
- Ура! – Кричу я. – Мальчик!
- Вот теперь пойдём. Ваня безуловно выйграл.
Мама всё время оборачивается и спрашивает меня:
- Какой мальчик? О каком мальчике ты говоришь?
Я помогаю матери взобраться по лестнице в вагон. У нового вокзала Краснотурьинска перрон был не доделан до конца.
Не успели. А наш вагон предпоследний. Мужчинам — ничего, терпимо, а женщинам, да ещё в юбке — целая проблема.
Мы находим свое купе. Мама на нижней полке. Моя полка - верхняя.
- Так какой мальчик и при чём тут Ваня? - Мама никак не может успокоиться.
- У Ивана родился мальчик. - Объясняю я ей. - Поэтому он свой паровозный гудок не переделал.   Дмитрич теперь с ума сойдёт. Они поспорили, что если у Ивана родится мальчик, то он гудок переделывать не будет.
Мама улыбается через силу. - Мальчики. Всё играетесь!
Руки её продолжают дрожать.
- Да успокойся ты, мама! Все будет нормально!
- Они ещё могут нас по дороге высадить. Ты же видел, что он куда-то стал звонить.
- Да пусть он звонит! Спросит про Величко — нарвётся на неприятности. Ему там прочистят уши и он будет умнее.
Она волнуется так потому, что около вокзала нас остановил милиционер, посмотрел мамин паспорт и препроводил нас в помещение милиции при вокзале.
- Что там у вас ещё? - Недовольно спросил совсем молоденький милиционер с погонами лейтенанта, хлебавший из алюминиевой кружки горячий чай и откусывавший хлеб прямо от буханки.
- Проверить их надо — сказал его бдительный подчинёный
Лицо лейтенанта становится страдальческим. Он достаёт газету, стелет её на стол, кладёт осторожно недоеденную буханку хлеба на неё и начинает тщательно проверять материнский паспорт, справки, трудовую книжку.
Лицо у задержавшего нас милиционера непроницаемо, а в глазах светятся довольные искорки.
Правильно! Одно дело в любую погоду таскаться по перрону, выискивая всяких подозрительных личностей, и совсем другое дело нежиться в теплом кабинете и жрать неизвестно откуда взявшуюся буханку хлеба. 
Вот он, бдительный страж, и тащит всех подряд, чтобы начальство не скучало.
Ладно! Это их игры! Я стараюсь спокойно сидеть и демонстрировать, что меня происходящее совершенно не беспокоит.
Лейтенант отодвигает материнские документы на край стола.
- А что у молодого человека имеется?
Теперь надо было отвечать так, как мы договорились с мамой.
- Я сопровождающий. Моя мать не здорова.
- У сопровождающего тоже документы должны быть. - Лениво возражает офицер. Я понимаю, что он надеется хоть на этом нас поймать.
- Пожалуйста, - Я протянул ему свой паспорт и одновременно забираю документы матери.
У лейтенанта дернулись, было, руки, но я успел взять материнский документы первым и спрятал во внутренний карман.
- Что же, ты из самой Москвы за матерью ехал?
- Из самой, - подтвердил я.
- Дорогое удовольствие! - Офицер продолжает вертеть в руках мой паспорт. - И сколько дней ты тут прожил?
Все, что  в дальнейшем, я говорю, вылетает у меня изо рта совершенно непроизвольно. Мысли в голове — это отдельно, а слова, вылетающие из меня — отдельно. Как это происходит — я не знаю. Длинный Шер сказал бы, что это настоящий экспромт. Он знает всякие разные умные слова.
- О, чёрт! - Я перестаю обращать внимание на лейтенанта и обращаюсь к матери. – Убиться можно и не встать!
Лейтенант угрожающе поднимает на меня глаза.
- Что ещё у тебя? Что ты ещё натворил? - Раздражённо спрашивает меня мать.
- Я забыл отдать книгу Величко!
Милиционер, сопроводивший нас в отделение милиции, насторожился.
- А голову ты там не забыл? Ты думаешь, что успеешь сбегать до отхода поезда и найти своего Володю?
- Знаете, - Я решительно вынимаю свой паспорт из рук лейтенанта. - Вы позвоните ему и скажите, что Порт-Артур лежит у меня на кровати.
- Кому я должен звонить? Кто такой Величко? 
Лейтенант явно растерялся. Он никак не может разобраться в происходящем. Наконец он принимает какое-то решение и кричит на меня.
- Что вы мне тут цирк устраиваете? Какой ещё, к чертям собачим, Величко?
- А у вас тут что, сотня Величко? - Насмешливо спрашиваю я его и делаю удивлённые глаза. - Вы что, тут новенький? Я вам про товарища Величко толкую. 
Лейтенант, очевидно, начинает соображать.
Теперь  он  должен решить, что ему с нами делать дальше.
- Только вы звоните, конечно, не отцу, а сыну. У вас, я вижу, ума хватит. И по домашнему телефону. Звонить надо вечером, а то он сейчас в школе. От меня ему привет! Да, я ему телеграмму пошлю с первой остановки, что просил вас позвонить ему.
- Пропадёт книга. Как ты думаешь? - С беспокойством спрашиваю я мать.
Доставивший нас в отделение милиционер, исчез, словно его и не было вовсе. Парень оказался разбирающимся в особенностях службы, и кто тут есть кто, сообразил быстро. А меня несёт дальше.
- Документы в порядке? - Делано спокойно спрашиваю я у лейтенанта.
Он молчит. И я прямо чувствую, как ворочаются у него мозги.
- Пошли, - Говорю я матери, вставая со стула, и сердито дёргаю её за рукав пальто. - Набрали новичков. Своё начальство не знают!
Мать входит в роль и начинает мне на ходу выговаривать:
- Люди в таких чинах к нам со всем вниманием, а ты... В твоём возрасте надо быть более внимательным! Нельзя быть таким растяпой!
Всё это она говорит мне, стремительно выходя из помещения милиции. Я подхватываю материнский чемодан и свой мешок.
Лейтенант провожает нас подозрительным взглядом.
- До свидания! -  Говорю я ему.
Он мне ничего не отвечает и начинает крутить диск телефона.
Когда поезд тронулся, мать перевела дух,
- Ты совсем взрослым стал, сын. Посмотрел бы ты на себя со стороны. Прямо артист! - Она рассмеялась - Даже я в эту историю с Порт-Артуром поверила!
Пожалуй, я первый раз за два года вижу её смеющейся.
- Это у меня, насколько я понимаю, наследственное, от бабушки, от дедушки. Конспираторы ведь были. Опытные люди. Как ты считаешь?
- На этот раз, вроде, удачно всё получилось, - Мать постепенно успокаивается. - Только причём тут конспираторы, я не понимаю. У уголовников это называется «взять на понт».
- Слово «конспираторы» красивое, а удача случается только тогда, когда к этому прикладываешь руки! - Назидательно говорю я и убираю наши вещи под полку матери.
- А ещё, ты, не обратила внимание на то, как я одновременно что-то шептал три раза, потом делал вид, что плевал через левое плечо тоже три раза и постучал по деревянному стулу.
- Три раза? - интересуется мать.
- Непременно! Это же самое главное.
- Как можно говорить одно и одновременно шептать совершенно другое мне не доступно, - Сомневается мать.
- Вопрос в тренировке. У меня это тоже получилось не сразу.
Мать смеётся.
Чем дальше уносит нас поезд от Краснотурьинска, тем она становится спокойнее. Даже лицо её неуловимо меняется. Молодеет?
День в пути, второй, третий. Наконец-то Москва.
Нас подхватывает толпа приезжих и встречающих. В конце перрона наряд милиции внимательно смотрит на проходящую толпу. Я смотрю на мать и вижу, что она опять начинает нервничать.
Нас почему-то никто не встречает, и мы стараемся, как можно быстрее покинуть вокзал. На площади перед вокзалом настоящее столпотворение.
 Я всего два года не был в Москва, а успел отвыкнуть.
- На троллейбус? – Спрашиваю я мать и тут я вижу вывеску «Маршрутное такси»
Я указываю на неё матери.
- Давай  шиканём!  Гулять,  так гулять!  В  Москве же  мы!
- Давай, - соглашается она со мной. – Праздник - так праздник!
Она совершенно растеряна таким количеством людей вокруг нас, шумом, гамом, сутолокой, гудками автомобилей. Её вполне устраивает, стоять в очереди на такси, спрятавшись за широкую спину впереди стоящего мужчины.
 К началу очереди подъезжает обыкновенная «полуторка», покрашенная в ярко жёлтый цвет. Вдоль кузова довольно удобные мягкие лавки. Крыши нет, и Москва смотрится во всей своей красе. Интересно, как люди на ней ездят во время дождя?
Около института Склифосовского мы просим остановиться.
Охранник у калитки внимательно нас осматривает. У матери опять начинает дрожать рука.
- Привет, - Говорю я охраннику. - Давно не виделись.
- А, это ты! Привет. Действительно тебя давно не было. - Он равнодушно зевает, поворачивается и уходит в свою будку.
Открыла нам дверь Аня, и они с матерью долго стоят, обнявшись, в коридоре.  Я думал, что они сейчас заплачут, а они просто молча стояли, прижавшись друг к другу.
- Ты думаешь, что это кончилось? - Тихо спрашивает мать у Ани.
- Я надеюсь.
- Знаешь, - Мама начинает снимать пальто, а Аня помогает ей раздеться, словно маленькой. - Я, за эти годы, стала совсем другая. Сама удивляюсь! От меня, прошлой, ничего не осталось.
- Ты думаешь, я прежняя? - Аня с удивлением смотрит на мать. - Ты так торопишься мне об этом сказать?
- Нет, нет! Я не тороплюсь. Сколько лет мы с тобой не разговаривали, мамуленька! Ты на меня так смотришь. Я совсем плохо выгляжу? Что ты так нервничаешь, это просто с дороги.
- Просто я вижу, в каком ты состоянии.
- Только ты, пожалуйста, ни о чём плохом не думай! Я не зачеркнула ту жизнь, но она была «Та» и «Там» же осталась. В прошлом. Теперь я живу «Тут». В этом кошмаре! - Голос у матери дрожит. – И совсем я не уверена, что это когда-нибудь кончается.
- Ну, успокойся, доча! Ты от той жизни уже ушла, поверь мне, и пришла в новую жизнь. Здесь очень много прекрасных людей. Ты познакомишься с ними.
Всё будет очень хорошо! Петушки это временно. И это мы с тобой переживём.
- А где Игорь? - Заволновалась мама. - В детском саду? С ним всё в порядке?
-  Господи! Да что же я тебя в коридоре держу. Пошли! - Аня обняла мать за плечи. - Да не беспокойся ты! Тут он, — Очень громко сказала Аня. - Переживает. - Она подмигивает матери.
- Игорь! Ты, в конце концов, может быть, выйдешь к нам? Мама приехала!
Я скинул пальто и пошёл в большую комнату. Ничего не изменилось. Портрет отца на своём месте над пианино. Зато в моей комнате всё не так.
Прежде всего, на письменном столе, на полу, на подоконнике — игрушки. Разные машины, целая рота оловянных солдатиков, пистолеты, мой танк, подаренный отцом. Короче говоря, всё, что необходимо мужчине в раннем возрасте.
На моей кровати сидит изрядно похудевший плюшевый мишка с чёрным носом. За эти два года и его, видно, жизнь изрядно потрепала.
Тут, скорее всего, прямо перед нашим приездом, произошёл какой-то конфликт, потому что Игорь сидит в маленькой комнате на стуле, поджав губы. Весь его вид выражает страдания.
Он посмотрел на меня исподлобья, ожидая чего-то, очень неприятного для себя.
Мы молча разглядываем друг друга. Мальчик, как мальчик! Очень похож на мать. Губа обиженно оттопырена.
- Теперь будет снова твой стол?
- Не-а! Если он тебе нужен – забирай его! - Говорю я ему небрежно.
Он немного повеселел.
Мать вошла в комнату, прислонилась к косяку двери.
- Познакомились?
Игорь соскочил со стула, бросился к ней и обнял её ноги.
- Что же ты меня, сын, не встречаешь? Совсем забыл меня?
Игорь уткнулся ей в колени.
Вошла Аня. Подошла ко мне и потрепала по голове.
- Ты изменил прическу?
- Ага! Давно. Как волосы отрасли.
- Он теперь спит в косынке, - Комментирует мать.
- Раньше у тебя была чёлка, а теперь ты зачесываешь волосы назад и стал ещё больше похож на отца. - Аня разглядывает меня. - Совсем другой! И ты, по прежнему, считаешь, что письменный стол тебе будет не нужен? - С грустью спрашивает она меня.
- Не-а! Меня ждёт Венцбраунд, и для брата мне ничего не жалко.
Аня прихватила прядь моих волос, подёргала, словно проверяя, крепко ли они растут.
- Дурачок ты мой! Переделать тебя невозможно.
- А нужно? Понимаешь, если переделывать, то может получится ещё хуже. Что тогда делать будем?
Игорь, словно испуганный зверёк, продолжал выглядывать из-за маминой юбки.
Я освободил голову из Аниных рук, вышел в коридор и накинул пальто. Мне очень не хотелось присутствовать при первом  разговоре  Ани  с   матерью,   а  ещё  я, почему-то, боялся увидеть,   как   мать   будет   смотреть  на  портрет   отца.
- Ты когда вернёшься? Я приготовила праздничный ужин. - Аня подала мне шапку. Мне показалось, что она стала меньше ростом и очень похудела. Почему-то, так стало её жалко, ну, просто ужасно жалко.
Вот уж никогда не мог подумать, что мне придётся её жалеть, да так, что даже слёзы у меня навернулись.
 Я всю жизнь знал, что Аней можно гордиться, восхищаться, в конце концов, сердиться на нее, но жалеть...
Не могу понять, что происходит у нас. Прошло столько лет и мама, пройдя через столько бед, благополучно вернулась домой. Должен быть праздник. А его нет. Что-то сдавливает внутри и постоянное опасение разговоров. А вдруг затронут тему, от которой будет нестерпимо больно?
Я не хочу при этом присутствовать. Длинный Шер в таких случаях говорил: «Табу».
Как-то жизнь не по-человечески получается. Наверно, такое бывает не только у нас, но разве от этого легче? Разве мы в этом виноваты?
Вот Ириска умерла. Дора Моисеевна сказала, что она не хотела жить. А почему? Теперь я уже никогда этого не узнаю.
Мы живём среди параллельных миров. Притерпелись?
А Ириска не смогла. Может быть, поэтому и ушла от нас? Уехала от бабушкиного дома к матери в барак и – умерла.
Я чмокнул Аню в щёку.
- Обязательно! Праздничный ужин это великолепно! Всю дорогу ехал и мечтал о праздничном ужине.
- Трепач!
Ах, как хорошо чувствовать, что тебя любят!
И уже закрывая за собой дверь, еле выдавил:
- Прости!
- Ладно! Я всё понимаю, - Ответила она мне и стала прежней Аней. - Тебе надо победить себя!
 - Стой, - она сунула мне что-то в руку. Я посмотрел. Это были часы «Тиссот». Те, что подарил мне когда-то офицер, у которого я должен был угнать велосипед на авторынке у нас в переулке.
- Не позже семи часов, - Приказала Аня.
Перепрыгивая через ступеньку, я побежал вниз по лестнице.
- Паспорт с собой? А деньги у тебя есть? - Крикнула она мне в след.
- Ты имеешь дело с почти машинистом паровоза, а железнодорожный транспорт почти никогда не опаздывает!
- Трепач! - Повторяет она. - Передай привет Каршиловой и дяде Лёле!
- А как же!

ХОРОШИЕ ЗНАКОМЫЕ
И НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ НОВОСТИ

 Я как-будто и не уезжал никуда. Кажется, всё что было, просто пригрезилось. Вышки, колючая проволока, собаки, кровать, перегораживающая до половины дверь, параллельные миры.
 Эх! Милая моя Сретенка! Машин стало больше, людей стало больше, а тротуары стали совсем узкими. Или это я вырос? Вот и холодный сапожник Ваграм-со-Сретенки сидит на своем ящике на углу у Даева переулка, опустив свою голову с громадным носом. Дремлет, наверно.
 Я останавливаюсь перед ним и ставлю правую ногу на его ящик.
 Он взмахивает щётками и поднимает голову.
- Им тха! - Он смотрит на меня снизу вверх и лезет за носовым платком. Оглядывается вокруг и тихо спрашивает: - Тебя так скоро отпустили или...?
Что-то он раньше вроде бы смелее был.
- Нас всех отпустили, дядя Ваграм. - Успокаиваю я его. Всё законно.
- И отца и мать? - Он поднимает руки вверх, к своему богу.
- Нет, дядя Ваграм. Только меня и мать. Всё по закону!
- Ну да, - Говорит он тихо и руки падают на колени. - У нас прекрасные законы!
Он опять начинает сморкаться в свой большой клетчатый платок.
- Как тетя Аревик?
- Да ничего! Спасибо за внимание и память, ду лав тхаес! Только болеть стала. Идут годы, течёт жизнь. - Он поправил свои ящики. - Как твоя Аня? Я её видел тут недавно мельком. Такая женщина! Она со мной раскланялась! Очень уважаемая женщина!
Я вижу, когда она утром едет на машине на свою работу, и ни разу не видел, чтобы она возвращалась. Я знаю, она возвращается, когда все уже спят.
Приведи её к нам. Аревик опять ей что-нибудь сошьёт, а я посмотрю на её туфли.
- Приведу. - Я присел рядом с ним на корточки. - Слушай, а как Степан и Ахмет? Степан всё табуретки сколачивает, а Ахмет хлеб печёт?
- Теперь у нас в их комнатах живёт милиционер. - Ваграм снова переходит на шёпот и опять топит свой нос в платке, таком большом, больше похожего на полотенце.
- Они, как ушли тогда, так больше не вернулись и никто не знает, где они. Были люди, и нет их. Войну прошли, смерть прошли, мир наступил, а они исчезли. Такая жизнь!
- А доктор всё лечит зубы людям дома?
- Нет. Как приехал к нам милиционер, он больше домой людей не водит. Лечит у себя в поликлинике. - Тебя два года не было?
- Два, дядя Ваграм. Я теперь совсем взрослый.
- Сколько изменилось! Сколько изменилось! Вишт! И ты стал совсем другим. Ты прошёл большую школу?
- Разную. Но, ты знаешь, не жалею. Всё пойдёт на пользу. Увидел и узнал очень много разных людей и всего прочего. Теперь знаю, что люди стоят по-разному.
Я там встречал таких людей, которые за несправедливость наказывали подлецов. Жестоко наказывали! Чтобы там выжить, надо быть человеком, а не дятлом!
- Зачем дятлом? - Он морщит лоб. - А! - Ну, да, Дятлом. Это понятно. Сначала послушай, потом подумай, потом молчи. Так? Да?
- Да! И не смей стучать! Я зайду повидать тётю Аревик. Ладно?
- Ты же знаешь, джан, как мы тебе рады! Мы всегда рады тебя видеть в своём доме.
Я махнул Ваграму рукой, перебежал Сретенку и у Урана успел вскочить в троллейбус.
- Здасьте! – Сказал я кондукторше. – Я очень рад вас видеть! Честное слов!
- Граждане! Платим за проезд! – Сурово ответила она мне, а потом, вдруг, улыбнулась.
Порывшись в кармане, гордо протянул кондукторше пригоршню мелочи. - До конца!
Она аккуратно одетыми на руки шерстяными перчатками взяла у меня деньги. 
Это такие специальные перчатки придумали сами кондукторши. Я их вспомнил. Они у них отрезают самые кончики пальцев, чтобы зимой можно было выбрать нужные монетки, а потом от висящей на ремне катушки оторвать билет. Из отрезанных кончиков перчаток высовывались крашенные в красный цвет ногти. Очень удобные, в холод, перчатки!
На Дзержинке перебежал площадь и пересел в метро. Спустившись по эскалатору вниз, я на мгновение оцепенел. Мне показалось, что на станции потолка нет, и прямо через открывшееся пространство светит солнце.
Но потолок был на месте, а вот лампы, спрятанные в нишах под потолком, были какие-то особые. Длинные трубки светились дневным, солнечным светом.
Таких ламп я ещё не видел. Чудеса!
Доехал до «Дворца Советов».
Бегом по Волхонке, на Ленивку и в свой Лебяжий переулок. Первая арка налево.
Как лежали эти брёвна во дворе, так и лежат.
- Господи! - Резальщица Полина Ивановна выносит ведро с грязной водой. Наверно, мыла посуду после обеда. - Ты чего так быстро вернулся? Или сбежал? Мы-то думали, что тебя на полную катушку засадили.
- За что меня на полную катушку? - Возмутился я. - И сажать меня не за что. Может кто-то что-то сказал про меня не то, но вроде я ничего такого не делал. Ты-то это знаешь, небось!
- Ты что, дурак? Как это не за что?  За что нужно, за то и сажают! А если сбежал, то на две катушки намотают.
- Да ты что, я не сумасшедший, тётя Поля! Сбегать – дело последнее! За это не то, что две - сто катушек намотают.
- Я наклонился к ней и шепчу, что хорошо помню, как она однажды мне сказала, что следит за мной.
Она уставилась на меня, видно соображая, к чему я это сказал.
- Всё у меня честно и благородно, дорогая Полина Ивановна! Как у людей. Сколько начальство посчитало мне отбывать там, столько и отбыл.
- Не боись! Я пошутила, а ты сразу какую-то чушь понёс.  - Она пошла, выливать помои. Я ей не поверил.
- Иванов вернулся! - Заорал на весь цех Гаджиев.Но пройти в цех мне не удалось. Распахнулась дверь директорского кабинета.
- Заходи! - Приказала Прасковья Никитична. - Паспорт принес? Твою трудовую книжку и справку из домоуправления о прописке, Анна Андреевна на днях мне отдала. Ты большой стал!
- На Венцбраунд? - Она хитро посмотрела на меня. - А у нас появилась новая машина. Она, правда, больше твоего Венцбраунда и посложнее будет, а ты два года не работал. Прямо не знаю, что с тобой делать! - Притворно вздыхает она.
- Здравствуй, путешественник, - Дядя Лёля приоткрыл дверь Каршиловского кабинета. - Ты ко мне зайди. Расскажешь, где был, что делал.
- Елизар Вениаминович! Он потом к вам зайдёт, Ладно? Пусть   он   срочно  в  отдел кадров пойдёт.  Там  уже  ждут  его.
Готман понимающе кивнул головой.
- Это в здании музея Изобразительных Искусств. Мы ведь их типография. Они там должны тебя оформить на работу. - Объяснила мне Прасковья Никитична.
В отдел кадров я идти не хотел. Я не люблю ходить в отделы кадров, так же как в отделение милиции или в Управление ИТЛ.
Это параллельный мир, который смотрит за мной и может сделать всё, что захочет.
Но делать нечего!
Я подошёл к решётчатым воротам в чугунной ограде.
Около ворот стоял милиционер и с любопытством разглядывал меня.
- У-у-у! - Подумал я. - Начинается.
- Тебе куда, в кадры? - Милиционер приоткрыл створку ворот и вышел на улицу. - Вот смотри. Иди, малец, прямо вдоль здания. В самом конце увидишь маленькую дверь. Вот туда заходи, а дальше тебе скажут.
- Спасибо!
- Пожалуйста! - Странный какой-то милиционер. Какой-то вроде, как бы, человеческий. Разве такие бывают?
Наверно бывают, но только в музеях. Так решил я и пошёл туда, куда он мне показал.
- Садись, голубчик! - Сказала мне, вся такая кругленькая, чистенькая, похожая на сдобную булочку из коммерческого магазина, старушка. – Давай, мы с тобой заполним анкету. Напишем заявление, и я тебя оформлю.
Она положила передо мною бланк анкеты.
Что-то я раньше не замечал, чтобы у меня дрожали руки. Но делать нечего, начал было писать, отвечая на вопросы анкеты,
Кругленькая старушка-булочка посмотрела на мои каракули, страдальчески сморщилась и сказала, что это похоже на то, что всё это нацарапала курица лапой.
- Ты, наверно никогда анкет не заполнял и поэтому волнуешься. – Предположила она. - Давай, я буду писать, а ты мне подсказывай ответы на вопросы. - Предложила она мне.
Она написала мою фамилию, имя и отчество, год моего рождения, что я имею незаконченное среднее образование. Затем она, недолго думая и не спрашивая меня, написала, что я сирота и воспитывался в интернате Наркомата угольной промышленности СССР, а с 1947 года работал в типографии Музея Изобразительных Искусств имени А. С. Пушкина, сначала в качестве ученика, а потом — печатника.
Я сидел и хлопал глазами.
- Подскажи мне, пожалуйста, свой домашний адрес, попросила она. -  А теперь распишись вот в том месте. – И показала пальчиком, в каком месте я должен поставить свою подпись.
- Очень хорошо, - Она полюбовалась своей работой. – Теперь, мой милый, прежде всего, сходи в научную часть музея, найди Ирину Антонову. Она с тобой хотела поговорить. А потом пойди, сфотографируйся. Фотография около метро «Дворец Советов». Фотографии принесёшь мне. А когда на работу выходить, скажет тебе товарищ Каршилова.
- Ты всё понял?
Первое, что я увидел, поднявшись по лестнице в зал музея, была статуя совершенно голого мужчины ростом с двухэтажный, а может быть даже и трёхэтажный, дом. А рядом с ним был, ну прямо как настоящий, всадник в латах и на коне. 
У всадника я постоял гораздо дольше, чем у голого мужика. На него смотреть мне не хотелось. Стыдно мне было за него.
- Ты Левин?
Черт знает что! Куда я попал? Я таких девушек вообще не видел. Хотя Ириска иногда бывала такой. Особенно когда мы с ней танцевали вальс.
Что касается той, что подошла ко мне, так она прямо излучала что-то очень мягкое, доброе. Я бы ни на минуту не удивился,  если  бы  вокруг  неё  вдруг   появилось  бы   сияние.
Это тоже было «Чудо чудное», но совершенно другое.
Ничего яркого. Светло-серенький халатик. Волосы, забранные на затылке в пучок. Получилось так, что её мягкой, совершенно не агрессивной красоте, без всяких подкрасок или висюлек было вполне достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.
- Я Ирина Антонова. – Представилась она и я ужасно испугался, что она сейчас протянет мне свою руку и я должен буду её пожать. Слава Богу, она это не сделала, а сказала, что  кроме всего прочего, является секретарём комсомольской организации музея.
Моё самое большое желание было увести её как можно быстрее из этого зала с этим голым мужиком. Но очевидно, она уже успела притерпеться к такой демонстрации мужской красоты, потому что, стоя рядом с ним, совершенно не смущалась.
- Пойдём, - Сказала она мне и, открыв массивную дверь напротив лестницы, по которой я только что поднимался, пропустила меня вперед.
Это очевидно было её рабочее место. В уголке комнаты, уставленной большими столами, на которых лежали разные папки и отдельные листы бумаги с рисунками, стоял её маленький столик.
- Ты оказывается давно работаешь в типографии, но мы как-то тебя упустили. - Как будто извиняясь, сказала Ирина Антонова. - До сих пор ты у нас не комсомолец. Куда это годиться?
Я не знал, куда это годится. Сначала мне показалось, что я ослышался и в недоумении посмотрел на неё.
Наверно   эта   девушка    понятия  не имеет,  кто  я такой.
- Что ты  так удивляешься? – Спросила она меня  Разве ты не хочешь быть комсомольцем?
Вот тут меня понесло!
Это  она так на меня  подействовала своей улыбкой, своими глазами, с такими ресницами, что можно было просто обалдеть, запахом, который еле-еле улавливался, совершенно отсутствующей краской на лице и коротко постриженными ногтями на маленьких пальцах.
Я даже не мог сказать ей, что мы одной крови, потому, что она мне казалась совершенно неземной, обитающей в каких-то совершенно неизвестных мне и никогда не достигаемых мирах.
И тут, сам не отдавая отчет в том, что  делаю, я торопливо выложил ей про параллельные миры, и про 101 километр, и про «врагов народа»
Я рассказал ей про академика, варившей в прачечной отвар против цинги для зеков; о том, что её убил элементарный вор в погонах; про профессора, которому не в чем было идти преподавать математику в школу; про Белочку, лежащую на земле и бывшего прокурора Зинаиду, ушедшую однажды в никуда...
Я говорил и говорил и никак не мог остановиться.
Она слушала меня внимательно, чуть склонив голову, иногда морщась, словно от боли.
- Ты зря так нервничаешь! Я всё поняла, - Спокойно сказала она мне. - Пойдём, ты напишешь заявление. - Она обняла меня за плечи. - Успокойся, пожалуйста. Ты же хочешь быть в первых рядах Ленинцев? Тем более, что ты потомок настоящих революционеров!
Заявление я написал, но что-то с головой у меня случилось. Собрать в кучку все мысли и ощущения от увиденного, услышанного у меня никак не получалось. То, что происходило, было за гранью моего понимания о мире, в который я попал.
Эта бабушка-булочка, в отделе кадров музея, написавшая за меня анкету, эта девушка-видение, в его научной части, предложившая мне стать комсомольцем, в конце концов, доброжелательный милиционер с совершенно неподходящим для его профессии выражением лица, Каршилова, которая как наседка пестовала меня.
Я шёл по Волхонке, и у меня закралась мысль, что никаких чудес нет а просто я ведомый. Впереди меня постоянно идёт Аня а я за ней по дороге, которую она мне протаривает.
И не только впереди меня она идёт. Вдруг, я отчетливо стал понимать,  кем был населён наш детский дом, каким образом нашлась мать бедной Ириски...
Аня, каким-то образом находила людей в ещё одном, другом,  переллельном мире, помогающем жить другим людям в этом, мало приспособленном для нормальной жизни, мире страха.
На фото я мало был похож на себя.
Сидя во дворе типографии на брёвнах, я ждал, пока ребята закончат смену, а в это время  на втором этаже нашего дома, там где живёт Роза, бегали какие-то люди. Пахло пирогами и ещё чем-то очень вкусным.
Полина Ивановна, отдуваясь, села рядом со мной и, по своему обычаю, навалилась на меня своей обширной грудью, обдав меня запахом водки и пота.
- Опоздал ты самую малость, милок! - Она радостно кивнула головой в сторону суматохи на втором этаже. - А может и вовремя приехал. - Подумав немного, изменила она свою точку зрения на происходящее.
- Что они там празднуют? - Лениво спросил я, тщетно пытаясь отодвинуться от неё. Это может и получилось бы у меня, но, не думая о возможных осложнениях, я сел на самый край бревна. Отодвигаться было некуда. Оставалось страдать
- Свадьба, - Полина Ивановна придвинулась ко мне ещё ближе. - Розочка твоя тю-тю! Но ты не кручинься. Никогда неизвестно, кому повезёт. Ты с ней повозился, теперь пусть другой позабавится! - И она заржала, довольная собой.
- А ты, малец, мне верь. Мало ли, что я там болтать буду, а ты молчи. Тогда ведь промолчал и теперь промолчи.
- Всё правильно, Полина Ивановна. Меня всегда Молчуном   звали. – Согласился я с ней.
Она поднимается и уходит в типографию, бурча что-то себе под нос.
И чего это я  такой непутёвый, что девчонки от меня уходят. Не интересен я им. Тогда, на вокзале, Роза поцеловала меня, словно прощаясь совсем. Так и получилось. На втором этаже притихли. Послышался звон рюмок. Чокаются.
На часах было пять часов. Пойду я домой.

 ПЕТУШКИ. И ТАК В ЖИЗНИ ТОЖЕ БЫВАЕТ

- Когда тебе на работу?
- Завтра, - соврал я, и Аня тут же поймала меня. Врать ей было совершенно бесполезно.
- Точнее! – Потребовала она.
Пришлось сказать ей правду.
За столом собрались все жильцы квартиры.
- Ну, вот, - Сказала тётя Тося Пископпель. - Собралась почти вся семья. - Давайте выпьем за то, чтобы вернулись наши мужчины. Чтобы были живы и вернулись!
Я очень осторожно посмотрел на мать. Лицо её ничего не выражало.
Мы все сидели очень тихо. И Эдик, и Алик, и Марина, и Игорь, и я. А взрослые говорили о всяких не серьёзных вещах. Что крыша у нас стала протекать и, очень хорошо, что это в ванной комнате, что на пятый этаж стало тяжело подниматься. Мама сказала, что дорога была не очень утомительной и два раза в день давали сладкий чай.
- Завтра рабочий день, - Аня поднялась из-за стола. - Дети — спать.
Мы устраиваемся спать.
Я занимаю свою кровать. Игорь немного подождал, повозился с игрушками и тоже стал разбирать свою постель.
Лежим. Молчим. О чём мне с ним разговаривать? Спрашивать его как он живёт? Но, честно говоря, меня это мало интересует. Наверно, это не нормально. Как не крути, а брат.
- Аркадий, ты, правда, мой брат? -  Спрашивает он меня.
Я  поворачиваюсь  к  нему,  -  Конечно брат. Настоящий
- Старший?
- Старший.
- Я поеду в Петушки, а ты останешься тут?
- Наверно. Я ведь в Москве работаю.
- Значит я — мамин, а ты — Анин?
- Ты что! - Постарался успокоить я его. - Мы все общие. Одна семья.
- Нет, - вздыхает он. - Так не получается. – И, поворачиваясь к стенке, начинает сопеть.
В комнату вошла мама. Подошла к Игорю и, укрыв его, как следует, одеялом, поцеловала в щёку. Потом проходя мимо моей кровати, потрепала меня по голове.
За окном совсем темно.
На кухне тихо разговаривают женщины. Тётя Тося рассказывает маме про Фердинанда, что хотела навестить его, но ей не разрешили и даже не сказали, где он находится, что на её маленькую зарплату в детской саду она еле-еле сводит концы с концами. Трое детей — не шутка.
Конечно, Анастасия Константиновна ей помогает, как может, но это не решение проблемы. Так, латание дыр, и надо что-то придумать.
Вздыхают женщины. У каждой свои проблемы, и кроме них самих, решать их некому. Они крайние.
- Ну, тётки, надымили, - Ворчит тётя Тося. - Анна Андреевна, ты мне скажи, как ты эти Петушки нашла?
 - Мы искали родителей, детей которые были у нас в детском доме. Нашли у нас внучку Нины Николаевны. А мать её, кстати, сидела вместе с Любой на Бастрое.
Мир тесен. Её тоже отпустили?
- Нет. Она не хочет оттуда уезжать. – Нехотя говорит мать.
- Неужели привыкла? - Удивляется Тося
Я насторожился.
- Вроде того. - Мама вздыхает. - Очень многие верят, что скоро построят красивый город, будет комбинат громадный. Со временем, наверно, там можно будет жить. Уже сейчас там относительная благодать!
Вот когда нас туда привезли, это зимой было, один добрейший остряк называл нас «Ротой вдов» - Усмехается мама. - И продержал нас на морозе наверно часа три, а может больше.
Потом, он сказал, что из роты теперь получился взвод, и мы все влезем в барак и приказал нам отнести тех женщин, которые не выдержав  упали, убрать и сложить их в сторонке.
У нас там было много весельчаков.
Что это вдруг она заговорила об этом? Первый раз. Об этом у нас говорить было не принято. Зачем это знать Ане?
Ко мне в окно глядит совершенно круглая жёлтая луна. На ней пятна, которые делают её похожей на человеческое лицо. Она пристально смотрит на нас, как-будто знает, что с нами будет дальше.
А что будет? Что будет, то и будет? Думать об этом совершенно бессмысленно. Параллельные миры. И нам выпало жить в том мире, где ты полностью зависишь от случая. Но главное, печалиться не надо и твёрдо верить, что всё будет в порядке.
 Если же что случится и судьба сыграет, в который раз, злую шутку, то, как однажды сказала профессор Бовси, надо сжать зубы, стиснуть руки и верить, что всё, в конце концов, наладится. А ещё я знаю теперь, что жить можно в любых условиях и везде люди. Хорошие и плохие.
Почему-то вспомнилось, как Сёма-моторист кричал, когда его волоком тащили под руки двое вохровцев, что это я подсыпал песок в двигатель дрезины, а ещё, как вышибли из-под меня табуретку, и я со всего маху шлёпнулся на пол.
Я свой зад после этого долго чувствовал.
Аня однажды рассказала мне притчу о двух лягушках, попавших в крынки с молоком.
Одна сложила лапки и утонула, а вторая стала изо всех сил барахтаться, чтобы попасть на волю. Билась она так, билась и сбила молоко сначала в сметану, а потом в масло.Тут уж ей выбраться из крынки не представляло никакого труда.
Есть, о чём  подумать! Есть с кого пример брать!
Накануне вечером разразился грандиозный скандал. Игорь требовал, чтобы танк, подаренный мне отцом, он взял с собой в Петушки. Мать не разрешила.
Он стал громогласно реветь. В восемь лет так орать неприлично. Ревел, а сам одним взглядом косил на меня.
Я в этом спектакле решил не участвовать. Этот танк —  последний подарок моего отца. Моего!
Успокоился он только тогда, когда понял, что на него никто не обращает внимания. И мама, и Аня что-то делали, проходя мимо него.
Наконец, он устал орать и сидел в маленькой комнате на стуле, надувшись как мышь на крупу. Точно так же как тогда, когда мы только приехали и нас никто не встртил. Видно тогда он Ане какой-то скандал закатил.
В кого он такой?
Но эту мысль я тут же прогнал. Табу!
А матери надо будет помогать, и часть зарплаты надо будет пересылать ей.
С этой мыслью я засыпаю.
- Завтра ты на работу не идёшь, - Предупредила меня Аня. - Поможешь матери перебраться в Петушки. Ты договорись с Прасковьей Никитичной.
- Я выхожу на работу с понедельника. – Успокаиваю я её.
Аня внимательно смотрит на меня.
- А чего же ты из дома без конца мотаешься?
В квартире мы вдвоём. Мать повела Игоря покупать обувь на зиму. В коридоре два чемодана и мешок с кастрюлями, сковородками, ложками, вилками и сумка с игрушками.
- Как у тебя с матерью? - Аня мнёт папиросу и поглядывает на меня.
- Нормально.
- Были недоразумения?
- Ни одного.
Аня закуривает свой «Норд» - Это плохо, когда не бывает никаких недоразумений. Ты согласен?
Я молчу.  Не  настроен  я  продолжать  развивать эту  тему.
- Отсутствие недоразумений, с моей точки зрения, - Аня выпускает изо рта тонкую струйку дыма.
Это ужас, сколько она курит!
- Так вот насчёт недоразумений.  Либо вы оба идеальные люди, либо, что хуже, просто равнодушны друг к другу. Вам очень долго придётся идти навстречу друг другу. Что-то вы однажды не так сделали. Или ты просто молчун, а мама не поняла этого?
- Ты же поняла.
В дверь позвонили.
- Пришли! Пойдём встречать. - Аня смяла папиросу в пепельнице и открыла пошире, окно на кухне. – Иди, одевайся. До поезда у вас осталось не так много времени.
Я возвращался в Москву, а перед моими глазами - фотография Ириски, стоящая в рамочке на комоде.
Узенькая фотография, вырезанная из большой, где была сфотографирована вся наша группа. Это нас фотографировали ещё до войны, когда мы жили на даче в Ильинском. Совсем дети.
Это всё, что от неё осталось. И память. И могилка в далеком Краснотурьинске. И мать, которая от этой могилы уехать не может. И бабушка, вынужденная жить одна в своих Петушках.
На фотографии рядом с Ириской стою я.
Разрезая фотографию, от меня  оставили только половину.
Я сначала расстроился, а потом подумал:
- Разве, дело в этом? Половина меня на фото или три четверти. Она ведь до сих пор рядом со мной, и, чем взрослее я становлюсь, тем всё больше разбираюсь в своих чувствах к ней.
Когда я знакомлюсь с девушками, Ириска будто всегда стоит рядом и чуть-чуть сзади.
Я  отдаю  себе  отчёт,  что всё время сравниваю их с ней.
Я решил, что она - самая большая потеря в моей жизни, но потом подумал об отце.
А потом подумал обо всех своих потерях, сколько их было.

НОВАЯ МАШИНА. ВОЛОДЯ. ПРОБА ПЕРА.

- Да-а-а! Это тебе не «Венцбраунд»! Это классом выше. - Я хожу вокруг новой машины.
- Ну? - Спрашивает меня Филиппок, поглаживая рукой станину новой печатной машины. - Гайдар «Венцбраунд» тебе хоть сейчас отдаст.
- Хоть сейчас, - Подтверждает Гайдар. - Как обещал. Джигит своё слово держит. - А сам улыбается. И Филиппок улыбается. Чего это они радуются?
- А как эта штука называется? - Небрежно спрашиваю я.
- Штука! - Возмущаются Гайдар и Филиппок. - Ты что, совсем там одичал на своём Урале. Это же MAN! Ты понимаешь это?
- Ну, если MAN, тогда совсем другое дело. – Говорю я, опрометчиво позволяя себе усмехнуться.
- Нет! - горячится Гайдар. - Он ничего не понимает. Про такую машину сказать «Штука»! Ему выдуло все мозги, пока он ездил на своём паровозе.
- Не выдуло, - Поправляет его Филипок – Они у него все ушли в пар! Фу, и нету!
Гайдар демонстрирует, что полностью с ним согласен, и они презрительно начинают  меня разглядывать и делать всякие предположения о моих умственных способностях.
- Ты соображай. – Подходит к нам Пушкин - На таком формате тебе тут помощник будет полагаться. Смотри! Я вот отошёл, а моя Елена кладёт и кладёт. Я гуляю, а деньжата капают!  MAN вообще самонаклад! Автоматика! Я бы перешёл, но на «Пионере» платят больше. Мне сейчас деньги во как нужны!
- А вчера? - Живо интересуется Гайдар
- Что вчера? - Не понимает Виктор
- Я тебя  о чём спрашиваю?  Вчера  «во» не  нужны  были?
Виктор, моргая,  смотрит на Гайдара. Потом машет рукой и высказывается в том духе, что если у кого язык как помело, то тут уж ничего не поделаешь и гордо уходит к своему «Пионеру».
- Что вы решили? - Подходят к нам Прасковья Никитична и Готман. - У нас совершенно ненормальная демократия. Завтра приходит ученица. Будет учиться на помощника печатника, а печатники торгуются, как на Центральном рынке.
- Пусть Гайдар решает. Как он скажет — так и будет. - Говорю я, а сам смотрю в открытую дверь цеха 
Я вижу, как по двору. Идёт Роза. Солидный дядечка идёт рядом, нежно поддерживает её под руку. Они чинно проходят мимо нашей двери. Мужчина поворачивается к нам спиной, и я вижу приличную лысину.
- Она за него выскочила. - Усмехается Гайдар, следя за моим взглядом. - Смотреть тошно. Куда эти женщины смотрят, чем думают?
  - Откуда-то я его знаю. - Я напрягаюсь, чтобы вспомнить. - То, что я его видел где-то, это точно.
- Конечно, - Виктор залезает на мостик своей машины и смотрит, точно ли кладёт бумагу его Елена. Она  дёргает плечиком, возмущенно фыркает, словно говорит: нашёл, кого проверять! 
- Он заведующий сосисочной на Ленивке.
- Подождите, - Растерянно говорю я, - Но ему же лет пятьдесят!
- А чего ты волнуешься? - Усмехается Пушкин. - Не тебе же с ним жить. - И гордо добавляет — Во, как я сказал! Смешно, да? Смешно? – Ему, очень нужна наша оценка.
- Мужиков-то нет после войны, - Филиппок осуждающе посмотрел на нас. - Нашли повод позубоскалить!  Это же беда!
- Ну, что же. У каждого свой выбор. - Я протягиваю руку Гайдару. - Что решили? Забирай MAN.
- Это временно! - Я осторожно прокручиваю машину вручную. Звонко пощёлкивают клапана. - Через год мне в армию.
- А через два года уйду я. - Сообщает Гайдар. - Останутся наши машины сиротами. Я в кавалерию пойду. Все джигиты в кавалерии.
- Свято место не бывает пусто, - Изрекает Пушкин. - Придут другие. Может, лучше вас.
- Лучше нас не бывает! - Наставляет Пушкина Гайдар. - Раскинь своими мозгами и посмотри на нас.
Смена кончилась. Мы идём пешком до метро и, попрощавшись, каждый уходит в свою сторону.
- Тебя к телефону, - Говорит Анна. - Какой-то молодой человек.
- Эгей! - Послышалось в трубке. - Я в Москве.
- Здорово! - Кричу я. Даже удивительно, что я его сразу узнал, хотя никогда с ним не говорил по телефону.
- Когда увидимся, - Интересуется Володя.
- Слушай! А ты приходи ко мне на работу. Это интересно. А потом куда-нибудь завалимся. Приходи часам к трём.
Володя сначала с любопытством, а потом, я это чувствую, равнодушно, наблюдает, как работает моя машина.
- И это так постоянно? Лист за листом, лист за листом. Целый день? - Он покачивает головой. - С тоски можно офонареть. Сколько в смену она шлёпает?
- Двадцать тысяч!
- С ума можно сойти!
- Зато тут, - Я стучу себя по лбу. - Когда у меня большой тираж,  я  совершенно  свободен. О  чём  хочу,  о  том  и думаю.
- Зачем?
Мы выходим на двор и садимся на брёвна.
- Вот послушай, только наберись терпения, а потом скажешь мне правду. Ты первый, кто это услышит. Если ты скажешь, что это чего-то стоит - буду продолжать. Если оценишь, как «чушь собачью», - на этом и закончим. 
Я достал из кармана несколько листков бумаги и начал читать:

Мама пыталась накапать в маленький стаканчик пятнадцать капель лекарства от болей в сердце, но это у неё плохо получилось. Дрожали руки.
 Двенадцать, тринадцать, - Дрожащими губами считала мама. - Четырнадцать...
В это время она налетела на стул, рука её дрогнула и в стаканчик выплеснулось всё содержимое пузырька.
Мама заплакала и вылила лекарство на свой любимый цветок Моплидакцию рацензию вульгарис.
Рацензия вульгарис тут же выросла на целых три сантиметра и немедленно расцвела ядовито-жёлтыми цветами.
В это время, в передней щёлкнул замок на входной двери, и в комнату вбежала бабушка.
- Вот, - Закричала мама - Это всё твоё воспитание! Это ты довела ребенка до того, что он сбежал из дома в неизвестном направлении. Да-да, мама! В неизвестном направлении! Что мы будем делать?
- Скучный ты человек, - Сурово сказала бабушка. - Ты способна только капать себе капли. А всё потому, что у нас в доме нет мужчины, и я его заменила!
Да, это я его так воспитала и горжусь этим. Он будет настоящим мужчиной. Разве он не написал тебе письмо, чтобы ты не беспокоилась? Разве он не взял с собой тёплые вещи, чтобы не замерзнуть на Южном полюсе?
И пока ты тут капаешь себе разные капли и до сих пор не позвонила  в милицию, я сама иду его искать на тот случай, если ему понадобиться помощь.
С этими  словами бабушка гордо вышла из комнаты. Она не стала ждать пока подойдёт лифт, а бегом спустилась по лестнице и отправилась к себе домой.
Придя домой, она взяла из кладовой большую дорожную сумку с надписью «Чемпион», положила туда зубную щётку, мыло, намотала на бумажку чёрные и белые нитки, воткнула туда две иголки. В чистую салфетку завернула ложку, вилку и нож.

Я перевернул страницу и с надеждой спросил у Володи
- Продолжать?
- Давай, - он уселся поудобнее.
Особого восторга в его голосе я не почувствовал и хотел уже было прекратить чтение, а потом передумал.
- Ладно, - решил я  - Всё равно, дочитаю до конца. Тебя не убудет!
 
Когда сумка наполнилась совершенно необходимыми для путешествия вещами, бабушка на минуту задумалась.
 К сожалению, у неё не было в настоящее время палатки, а отправляться в такое путешествие без палатки — полное безумие.
Но выход был найден.
В прошлом году, когда бабушка уходила на пенсию, ей её товарищи подарили огромный сине-жёлто-красный зонт со столиком, чтобы можно было под ним пить чай на улице, когда идёт дождь или светит солнце.
Бабушка сняла свои самые модные туфли и надела походные ботинки с подошвами, похожими на гусеницы танков. Привязала зонт к сумке, столик она решила оставить, и вышла из дома.
- Послушайте, любезнейший! - Обратилась она к постовому милиционеру, - Как мне проехать до ближайшего морского порта? 
- Без проблем! - Ответил милиционер, слегка ошарашенный таким вежливым обращение к себе. - Вы сейчас сядете на трамвай № 18, а потом пересядете на автобус № 36 красный, который идёт без остановок до Морской улицы, а там уже спросите у знающих людей.
Он отдал ей часть и пожелал счастливого пути.

- Ты чего молчишь? - Я внимательно посмотрел на Володю.
- Продолжай!
- Ну, смотри. Чтобы потом не жаловался.

- Спасибо! - Сказала бабушка и уже через сорок пять минут она шла вдоль больших кораблей, стоявших у причала.
- Мне нужно попасть в страну Тудамию, которая находится по пути к Южному полюсу, - бабушка  моряков.
Но один корабль только что пришёл из дальних стран и собирался немного отдохнуть после долгой дороги. Другие, потрёпанные бурями и штормами, нуждались в ремонте.
Так шла бабушка от одного корабля к другому, и все были рады взять её в страну Тудамию, но в следующий раз.
Наконец, она подошла к последнему, не очень большому, паруснику.
На капитанском мостике стоял моряк в белоснежных брюках, в кителе с золотыми погонами на плечах и шевронами на рукавах. Громадная фуражка была украшена золотым якорем.
- Господин капитан! - Обратилась к нему бабушка.
- Я пока не капитан, - Ответил ей моряк. - Но скоро им буду. Я пока второй помощник капитана.
- Возьмите меня с собой, - Мне очень надо в Тудамию.
Во-первых, мы плывем не в Тудамию, а в Сюдамию, - Сказал второй помощник капитана, а во-вторых, мы женщин на борт не берём потому, что от женщин одни неприятности и катастрофы.
 Но если у вас есть знакомый кок, повар по-вашему, который с первого взгляда может отличить макароны от селёдки, а тыкву от котлет, то мы его с удовольствием возьмём в рейс.
Старого кока мы вынуждены были прогнать потому, что капитан до сих пор мается животом.
Бабушка немедленно уверила второго помощника капитана, что у неё есть именно такой знакомый.
- Тогда ведите его быстрее, - Сказал второй помощник капитана. - Мы отправляемся в путь с первым попутным ветром.
Бабушка побежала в город, а второй помощник капитана вызвал к себе юнгу Рынду Булиня и приказал ему следить за подозрительной гражданкой.
Юнга крался за бабушкой, прячась за деревьями и столбами, что бы она его не увидела.
А бабушка вбежала в первую же попавшуюся на её  пути парикмахерскую, села в кресло к мужскому мастеру и приказала сделать ей причёску «Полубокс».
Парикмахер удивился, поинтересовался у бабушки её здоровьем. Но работа — есть работа. На своём веку парикмахер в портовой парикмахерской видел и не такое!
Рында прибежал на корабль первым и рассказал всё, что видел второму помощнику капитана.
- Пусть эту женщину, которая будет притворяться мужчиной, возьмёт на борт сам капитан, а потом мы откроем всем этот ужасный секрет.
И когда все всё узнают, мы капитана прогоним и я стану самым главным, а тебе разрешу покрутить штурвал, когда мы будем стоять в порту. Честно слово! Ты же меня знаеш! Я человек слова!.
Когда бабушка с причёской «Полубокс», похожая на маленького мужчину, пришла снова к кораблю, второй помощник капитана спрятался в своей каюте и велел юнге отвести её к капитану.
Капитан был страшно рад новому коку, а когда бабушка приготовила на обед настоящий флотский борщ и котлеты с картошкой, вся команда стала хвалить нового кока.
После того, как на третье был подан компот, все закричали «Гип-гип!» и ещё «Ура!» и побежали ставить паруса, тянуть шкоты, отдавать сначала носовой конец, а потом кормовой. Ветер надул паруса, и корабль направился в Сюдамию.
Корабль уходил от берега всё дальше и дальше, а погода становилась всё хуже и хуже.
Тут на палубу поднялся второй помощник капитана и сказал очень громко так, чтобы слышали все матросы:
- Что происходит? Почему, когда в прошлом году мы шли в Никудамию, стояла хорошая погода, а сегодня плохая? Почему сейчас надвигается шторм. А может быть и буря?
Кто в этом виноват? Надо разобраться и наказать!
Все матросы пожали плечами и сказали, что у них нет ответа на эти вопросы, а юнга Рында Булинь стал кричать: «Наказать! Наказать!
- Не зна-а-ете? - Закричал второй помощник капитана. - Так я вам открою страшный секрет! У нас на борту женщина!
Все матросы растерялись, стали смотреть друг на друга, стараясь понять, кто из них женщина, а капитан поднялся на мостик и, скрестив руки на груди, гордо стоял с поднятой головой.
Он был старый и опытный капитан и сразу догадался, что произошла подлая измена.
Второй помощник капитана приказал юнге привести кока и, когда бабушка поднялась на палубу, он указал на неё пальцем.
- Вот женщина, которая сделала себе прическу «Полубокс», чтобы обмануть всех нас. Я  сразу догадался, но мне было некогда.
Вы знаете, кто взял эту женщину на борт?
 Он!  Капитан!  Из-за  него  мы  все можем погибнуть.
Тут все матросы стали говорит, что это не хорошо, что флотские традиции не позволяют. И делать что-то надо.
Если второй помощник знал, но ему было некогда, вот пусть он и решает, что делать с женщиной и как поступить с капитаном.
Но флотский борщ... Но котлеты с картошкой... А компот?
- Позор вам всем! - Закричал второй помощник. - Из-за какого-то борща и котлет вы готовы погибнуть?

Я обернулся потому, что кто-то дышал мне в затылок.
- Ты чего? - Спросил я Пушкина.
- Давай, продолжай! А то домой идти надо.
- Продолжай-продолжай, - Приказал мне Гайдар. - Здорово излагаешь!

Все матросы решили, что даже из-за компота не стоит расставаться с жизнью и погибать в бурю.
Они спросили у бабушки, почему она дошла до жизни такой и какие изменнические планы у неё были, когда она постриглась под «Полубокс» и пробралась на их корабль.
- Послушайте, любезнейшие! - Сказала бабушка. - У меня есть прекрасный внук, - который отправился покорять Южный полюс. Но он ещё недостаточно опытен. Мне надо его немедленно найти и догнать, чтобы в минуту опасности оказать ему помощь.
Ни одна серьезная экспедиция не обходится без команды поддержки. Вот, я и являюсь такой командой.
- Ага! - Сказали все матросы. - Как зовут твоего прекрасного, смелого, но малоопытного внука, и какие штаны на нём были одеты?
Бабушка сказала, что внука зовут Петя, а одет он был в штаны серого цвета с большой заплаткой на правой коленке. Чуть поменьше заплатка была у него на левой коленке. А когда он на той неделе падал с дерева, то порвал эти штаны сбоку, и дырка эта была зашита чёрными нитками.
Тут все матросы зашумели и наперебой стали рассказывать бабушке, что точно такого же мальчика милиция нашла у них в трюме, что он сопротивлялся как лев, но милиция оказалась сильнее и увела его с собой. Да ещё пообещала, что привяжет его к батарее центрального отопления у него дома такой крепкой верёвкой и таким узлом, что он не отвяжется до конца каникул.
- Так что вы не беспокойтесь, - Сказали матросы. - Найдёте его у себя дома. Милиция слово держит.
Второй помощник капитана забеспокоился и сказал, что все отвлеклись от основной темы, и поинтересовался, какие будут предложения.
- Вот что, - Сказала бабушка. - Предложение будет одно. Раз вы такие мнительные, что боитесь женщину на корабле и бури на море, а внук мой привязанный находится дома, то немедленно дайте мне свою лодку которую вы называете баркасом, и я уплыву от вас. Тогда буря успокоится. Тем более, что борща вам хватит до завтра.
Второй помощник капитана сказал, что этого мало и недостаточно. Бабушка искупит свою вину. А как же главный виновник?
- Да-да! Виновник, - Закричал Рында Булинь, которому ужасно хотелось покрутить штурвал хотя бы в порту на стоянке.
- Можете, не беспокоится! - Гордо сказал капитан. - Я ухожу от вас вместе с бабушкой.
Вы не достойны, чтобы вами командовал такой человек, как я, а обеды готовить эта пренкрасная женщина. Мелкие интриганы! Судьба вас накажет!
И они пошли собирать свои вещи. А матросы по приказу второго помощника стали спускать баркас на воду.
Капитан спустился в баркас по веревочной лестнице, которая называлась шторм-трапом, и подал руку бабушке.
 Потом на верёвке им спустили их вещи и оттолкнули баркас от борта корабля.
Корабль уходил от баркаса всё дальше и дальше, становился всё меньше и меньше. Только мачты качались над волнами как две палочки.
- Как же так! Возмущенно сказал бывший капитан. - Они нам дали только вёсла.
На баркасе нет ни мачты, ни паруса, а на вёслах мы с вами не скоро вернемся на Родину.
- Когда ты серьёзно готовишься быть Бабушкой Настоящего Внука, - Сказала бабушка, - то готовишь себя к любым ситуациям.
Быть настоящей бабушкой внука это большая и серьёзная наука и шкиперское дело — только малая часть его.
С этим словами бабушка подошла к своей сумке с надписью «Чемпион», отвязала от нее громадный сине-жёлто-красный зонт, раскрыла его, и получился очень весёленький парус. Потом они нашли крепкую верёвку и привязали зонт к лавке баркаса, которая называется «банкой».
Когда мимо плывущего баркаса проходили корабли, то вся команда и пассажиры высыпали на палубу и с удивлением смотрели на необычный круглый парус, на сидящего у руля старого моряка и маленькую фигурку то ли женщины, то ли мужчины с причёской «Полубокс».
- Давайте мы возьмём вас на буксир! - Кричали им с проходящих кораблей!
- Вот ещё! - Гордо отвечали им с баркаса — И не подумаем! Мы сами, кого хочешь, возьмём на буксир!
- Вы представляете, милейший, - Говорила бабушка капитану. - Что я скажу своему внуку, если меня приведут в порт на буксире? Как я его после этого буду воспитывать?

- Это ты сам? - Недоверчиво спросил меня Пушкин.
- Ты что. Не понимаешь? А? - Закричал на него Гайдар. - Конечно сам!
- Пойдём в метро «Библиотека имени Ленина»? - Предложил Величко. - Я там ещё не был.
- Пошли, - Сказал Пушкин.
- Пошли, - Сказал Гайдар.
- Ты с нами? - Спросили они Филиппка
- Нет. Я хочу в кино.
- Тогда, и мы в кино. - Меняют они своё решение. - А вы куда? - они остановились, и стали ждать, что скажем мы с Володей.
- Мы пойдём дальше. – Решаем мы.
- Ладно. До завтра!
Ребята от нас отстали, на прощание, заявив, что я писатель, и думать тут не о чем.
- Володя шёл и задумчиво пощёлкивал пальцами.
- Как её зовут?
- Кого?
- Бабушку
- Это же я просто выдумал.
- Не валяй дурака!
- Ладно, - Сказал я. - Анна Андреевна.
- Я частенько слышал о ней от отчима. Я понимаю, почему ты это написал. Забавно это у тебя получилось.
 Мы медленно бредём мимо Большого театра, поднимаемся на площадь Дзержинского.
В громадном светло-жёлтом здании загорались огни в окнах.
- Твой отец теперь тут сидит?
- Отчим, - Поправляет меня Володя. - Откуда я знаю, где его контора находится?
Я хотел спросить про его отца, но вовремя прикусил язык. Табу. На эту тему может говорить только сам Володя.
- Ты  серьёзно собираешься стать писателем?
- Откуда я знаю? Вот взял и придумал. Ты слышал первую пробу пера. Чего она стоит?
- Если крепко подумать, то поработать над ней очень стоит, а если не очень думать, то для детского журнала вполне сойдёт.   Но   учиться тебе надо. - Мы  спускаемся  к Неглинке
- Дело не в этом. Учиться чему? Писать, это, я так думаю, можно только о том, что знаешь, на своей шкуре испытал, был участником и имеешь способности излагать. В любом другом случае, надо быть гением. Я так чувствую, что до гения мне далеко. Согласен?
- Насчёт гения — я согласен. Всё остальное спорно. Я могу писать о том, в чём я был участникам, а ты, сам понимаешь, об этом не напишешь. А, если напишешь, то не напечатают, а отправят для дальнейшего накопления впечатлений.
- Тогда, ты меня извини, я не понимаю тебя. – Володя остановился и вцепился в пуговицу на моём пальто
- Помнишь  наш разговор там у ручья. Я сказал, что не буду никогда в жизни подчиняться дуракам, и для этого буду всегда первым, и ты сказал, что дуракам тоже подчиняться не будешь, и поэтому встанешь за печатную машину.
Ты ещё такой аргумент привёл, что дурак железке не прикажет.
Другими словами, ты предпочитаешь быть последним. Но тогда я не понимаю, для чего ты всё это написал. Моё мнение -это бредятина!
- Тебе не понравилось? - Упавшим голосом спросил я его. – А что, это действительно никуда не годиться?.
- Я не об этом. Я о твоей философии. Скорее всего, это совершенно патологическая лень.
- Но работать-то мне не лень!
- Подумаешь, работа. Стоять и смотреть, как машина жуёт бумагу.
- Нет, ты скажи мне честно, тебе понравилось? - У меня уже больше не хватало терпения узнать его мнение. - Только говори, что думаешь!
- Давай сюда мне твои листочки. Я дома почитаю. Потом скажу.
Он отпустил мою пуговицу.
- Встречаемся в субботу. Я тебя с одним парнем познакомлю. Судя по всему, вы одной крови. Вроде бы забавный товарищ.
Как мне теперь отсюда выбираться?
 Дальше мы пошли опять вместе


ВОЛОДЯ, ИГОРЬ, Я
И ЦЕНТРАЛЬНОЕ ОТОПЛЕНИЕ

- Вот, ещё один философ. Знакомитесь! Это Аркадий, это Игорь.  Сижу с ним за одной партой . –  Объяснил мне  Володя.
Этот парень, наверняка, был ровесником Величко. На то, что Володя назвал его философом, он еле заметно среагировал. Не очень это ему видно понравилось.
- Он живёт, как и ты, с бабушкой. Сечёшь?
Я понимаю, что хочет сказать мне Володя.
Похоже,  что  мы  с  Игорем  действительно  одной  крови.
А ещё я усёк, что весь этот разговор Игорю не понравился. И на меня он смотрел без любопытства. Да и я что-то не пылал к нему чувством. Не заинтересовал я его.
- Куда рванем? - Сменил Игорь тему.
Мы с Володей пожали плечами.
- Мы москвичи «без года неделя». Предлагай.
- Идея такова. У меня есть знакомые в Доме композиторов. Сегодня там вечер. Ну, концерт небольшой, танцы там всякие. Можно закадрить вполне приличную подругу.
- Что же, - Сказали мы с Володей. - Пошли кадрить подруг.
Я аккуратно толкнул Величко в бок.
- Это что, вроде Буси?
- Да вроде нет, Я ещё не разобрался как следует.
Я посмотрел на свои руки. Краска прочно въелась в кожу на ладонях и под ногтями. С такими руками ничего путного закадрить не удастся. Ну, и чёрт с ним. Танцевать-то я умею. Может, это спасёт?
Дом композиторов располагался в подвале большого дома на Миусах. Около входа суетились с озабоченными лицами, какие-то ребята и девчата. Они, то забегали в парадные дома, то с какими-то пакетами исчезали в подвале.
У входа стояла женщина в накинутой на плечи побитой молью шубе. И женщина, и шуба, скорее всего, были ровесниками. Она строго следила за тем, чтобы в подвал проникали только известные ей лица. Мы к таким не принадлежали. 
- Стойте тут, - Распорядился Игорь. - Это дети композиторов. Они устраивают сегодняшний вечер. - Просветил он нас и исчез.
Мимо нас продолжала пробегать местная молодёжь. Мальчики на нас никакого внимания не обращали, что касается девочек, то тут я однозначно сказать не могу. Всё-таки. складывалось впечатление, что нас тщательно оглядывали.
Игорь появился с каким-то высоким прыщавым парнем.
- Вот, - Сказал он. - Это Володя. Он из органов. А это Аркадий. Он из музея.
Очевидно, он успел обратить внимание на состояние моих рук, потому, что добавил, что я реставратор.
- Понятно, - Сказал прыщавый и исчез.
- Всё будет нормально, - Успокоил нас Игорь. - Это Гутик и у него тут девушка.
На улице зажглись фонари. Аборигены прекратили свою беготню. Женщина в шубе закрыла входную дверь. Становилось холодно.
- Знаешь, - Начал было Володя, но в это время появился Гутик. Женщина в шубе открыла одну половинку двери, и мы проникли в Дом композиторов.
Нас отвели в зал и посадили в последнем ряду, хотя свободных мест впереди было достаточно. Мы с Володей переглянулись и решили, что ладно, пусть будет так!
- Небось, не баре, - Прокомментировал Володя. – И обратно из провинции. Пимы носим!
Это был обыкновенный концерт народной самодеятельности. Отличался он лишь тем, что ведущий с пафосом объявлял
- Выступает Покрасс! - Он делал многозначительную паузу и добавляет: - Тася! Или кого ещё кого-то, владеющего не менее звучной фамилией. Надо быть честным. Девчонки и мальчишки вполне прилично пели и играли на пианино, читали стихи. Зал восторженно им хлопал. А я согрелся, и меня потянуло в сон.
Володя толкнул меня в бок. - Не демонстрируй!
- А я не демонстрирую. С закрытыми глазами я лучше воспринимаю музыку. Особенно, классическую. Ты что, не знаешь? Реставраторы все такие. Это вы, которые из органов, не погружаетесь в волны звуков.
- Но ты хотя бы не похрапывай. – Просит Володя.
- Это у меня так от восторга, - Объяснил я ему.
После концерта в фойе начались танцы, и мы с Володей честно отстояли целый час, прижавшись спинами к стене.
Каждый раз, выбрав себе партнершу, я делал движение в её сторону и тут же, её приглашал какой-нибудь абориген. Я выбирал себе другую жертву, но всё повторялось вновь и вновь. Единственное, что меня примиряло с этой ситуацией, это то, что у Володи получалось не лучше, чем у меня.
- Ты знаешь, - Сказал он мне. - По-моему, против нас заговор. Нас пасут! Это как дважды два!
- А чёрт с ними! - Успокоил я его. - В следующий раз мы пойдём с тобой в Дом инженера и техника. Во-первых, ты увидишь, как  там прекрасно, а во-вторых, мы будем там хозяевами.
- Последний танец, - Объявила женщина, одетая в платье до пола, которая раньше была в шубе.
- Давай, Сказал мне Володя, отлепляйся от стенки. Пошли домой.
- Ну как? - Подбежал к нам счастливый Игорь.
- Отменно, - Володя показал ему большой палец.
- Что, кого-то закадрили? - Он с любопытством посмотрел на нас - У меня сегодня пустышка, - Пожаловался он.- Рыба не клюет.
- Всё впереди, - Ободрил его Володя. - Пошли домой!
Горели фонари на столбах.  Кружась  снежинки.
- Ничего себе! – Вдруг охнул Игорь. – Попали девочки! Нарочно не придумаешь!
 Прямо перед нами из открытой двери парадной вытекала парящая река воды, а около неё подпрыгивали от холода две девушки. Они были без пальто и в туфельках. Очевидно,  только что веселились в доме композиторов.
На лицах у них было написано такое отчаяние, что не остановиться и пройти мимо, было просто невозможно. Мы подошли к ним.
- Слушайте! Можете объяснить мне, что такое судьба? - Поинтересовался у нас Игорь.
- Девочки, что случилось? - Володя заглянул в парадное. Из лопнувшей трубы хлестала горячая вода. - Вы тут живёте?
- Да, - В полном отчаянии сказала чёрненькая.
- Живём, - Подтвердила, чуть не плача, беленькая.
Они были наши ровесницы. Обхватив себя руками, они подпрыгивали на морозце, постукивали ножкой о ножку. Надо прямо сказать, что платьица, одетые на них, совершенно не соответствовали погоде.
Игорь осторожно заглянул в парадное и присвистнул.
- Эх! - Крикнул он и, подняв на руки беленькую, пошлёпал по воде в подъезд.
- Эх! - Крикнул Володя, скинул свои ботинки и, подхватив на руки чёрненькую, в одних носках двинулся вслед за ним.
- Эй! - Закричал я им в след. - Я сейчас пригоню такси.
Единственное, что я успел заметить, пока они не скрылись в подъезде, что девушки не сопротивлялись, а если и  повизгивали, то, по-моему, от восторга.
- Д-1-01-38, - Пропел Игорь. - Девицы живут в одной квартире.
Они с Володей сидят на краю ванной в квартире Игоря, опустив ноги в тёплую воду. А перед этим бабушка Игоря мазала им ноги какой-то мазью.
- Господи! - Причитает бабушка Игоря. - О чём ты, Игоряша, думаешь? О чём вы,  думаете, молодые люди? 
Вот Аркадий, умный мальчик, достал ведь он такси, и надо было этих девочек везти сюда и подождать пока там починят эту трубу.
Носить девиц по кипятку, кому такое приключение ещё нужно?
- Сейчас, - Возразил ей Игорь. – Ба! Они что, сумасшедшие с незнакомыми людьми ехать куда-то.
- У вас достаточно интеллигентные лица, - Не очень уверенно возразила бабушка.
Она достала из буфета четвертинку водки, два кусочка хлеба и, разрезанную пополам, луковицу.
- А тебе, - Сообщила она мне. - Не полагается.
Мне вообще ничего никогда не полагается! Чёрт бы всё побрал на этом свете! Их что, не могло оказаться там не две девицы, а три? На то, что я бегал за такси, они даже не обратили никакого внимания. Это им не интересно! Они будут охать и ахать о том, как их таскали на руках люди с интеллигентными лицами, а мы, пролетарии, нужны только для того, чтобы сбегать куда-нибудь.
- Ты знаешь, им это очень понравилось. По-моему, их никогда до этого не носили на руках! - рассказывает мне Игорь. - Они не возражали бы, чтобы их донесли до самой квартиры. А беленькая, это та, что я нёс, очень даже ничего!
Володя вздохнул и сказал, что он даже разглядеть, как следует, не успел то, что нёс.
- Она так в меня вцепилась, что я думал — задушит.
- Вылезайте, - Скомандовала бабушка. - Можете выпивать. И рассматривайте это как лекарство против простуды.
Носки Володи бабушка высушила под утюгом.
- В следующее воскресение Аркадий приглашает нас в дом инженера и техника. Пойдёшь? - Спросил Игоря Володя
- Посмотрим, - Неопределенно сказал Игорь. Очевидно, он планировал на воскресение нечто другое.
- Он посмотрит, - Сообщил мне Володя. - А я согласен.
- Созвонимся!
- Д-1-01-38, - Сказал я про себя. – Телефон я запомнил. Только вот как её зовут, эту беленькую?
- Я, Володя, знаешь на что ,обратил внимание?  На то, что Игорь сказал насчет судьбы. Главное не то, что сказал, а как!
- Ты о чём это? - Не понял Володя.
- Да, так. Мысли вслух и чувства всякие!
Он посмотрел на меня и покачал головой.

СТРАДАНИЯ. НОВАЯ ДЕВОЧКА

Мы гуляем по улице Горького. От площади Маяковского вниз к Манежу.
 Среди молодёжи, обитающей тут вечерами, это участок улицы Горького, называется «Бродвей»
Не совсем ясно, сколько человек в нашей компании. Впереди идут девочки, держась «под ручку». Сзади наша тройка.
Баланс, явно, не выдержан. В народе говорят, что третий – лишний.
 Мы поймали их, когда они выходили из дома, и девицы милостиво согласились с нами погулять.
 Прежде всего, они уцепились друг в друга «под ручку» и двинулись вперед.
Послушайте, девочки! - Возмутился Игорь. - Может быть, мы как-нибудь по-другому построимся?
- В следующий раз, когда лопнет батарея, - Пообещала беленькая.
- Вы знаете, - Решил проявить инициативу я. - Ваши танцы в доме композиторов это такое убожество! Хотите пойти на танцы в Дом Инженера и Техника?
Девицы остановились и оценивающе посмотрели на меня.
- Я слышала об этом доме, - Сказала тёмненькая. – А вы не врёте?
Я небрежно пожал плечами и сказал, что последний раз врал, когда отвечал по билету на экзамене по немецкому языку.
- Может   быть,   мы   познакомимся,  -  Предложил Игорь.
- Маргарита, - Сказала беленькая.
- Беба — Сказала тёмненькая.
- Теперь наша очередь представиться. – Начал, было Игорь.
- Не надо, - Возразили девочки. - Вы так часто называли друг друга по имени, что мы уже ваши имена наизусть выучили.
Мы гуляем с девочками по улице Горького. От площади Маяковского вниз к Манежу и обратно. Они без конца раскланиваются со знакомыми парами. Мы втроём идём сзади.
Наконец мы останавливаемся около их парадного.
- Вы сказали правду насчёт Дома Инженеров? - Спрашивает Беба.
- Я позвоню вам. Договорились? - Предложил я.
- До свидания, попрощались они с нами. - Спасибо за компанию.
 Как мы договорились заранее, Володя заходит за мной. Время у нас ещё есть, и мы решаем попить чай.
- Ты знаешь, еле-еле уговорил Игоря идти с нами. - Я разливаю заварку. - Не могу понять, в чём дело? Девочки согласны. Что он упирается?
- Если ты будешь смотреть на мою будущую жену такими глазами, какими ты смотришь на его Маргариту, я тебя просто убью. - Володя играется с моим танком. – Таких, я никогда не видел.
- Глаз? - Равнодушно спрашиваю я.
- Танков! – Уточняет он.
- Я до сих пор не уверен, что они пойдут с нами в Дом инженера. У меня такое чувство, что он просто прячет её от меня. А чего прятать! Если у них отношения, то я тут причём?
- А он правильно делает, что прячет её от тебя? – Володя лезет под диван за убежавшим от него танком.
- Да, что я, супостат какой? – Возмущаюсь я.
Аня сварила совершенно фантастическое варенье из «Райских яблочек». Варенье называлось «Царское».
Собственно говоря, варили мы вместе. Накалывал каждое яблочко я сам.
 - Хватит тебе играть в игрушки! Накладывай, - Я пододвигаю к нему банку с вареньем и розетку.
- М-м-м! - Мычит Володя, облизывая ложку. - Я теперь к тебе буду каждый день приходить, пока банка не кончится.
- А ты считаешь допустимым ухаживать за девушкой своего приятеля? – Между прочим, интересуюсь я. Просто так, без всякого интереса.
- Дело не в этом. Вот я тебе скажу и, учти, охаивать никого не хочу. – Он тщательно изучает банку из-под варенья.
- Тут на днях во время переменки, это когда мы только что с этими девицами познакомились, Игорёчек сказал мне такую фразу. Мол, Маргарита живёт с матерью, которая торгует лекарствами в киоске, и у них, кроме долгов, ничего нет. Чтобы пойти на свидание она кофточки у подружек одалживает.
Откуда он всё это узнал с такой скоростью, я не знаю. Но факт остаётся фактом! - Володя накладывает вторую розетку варения.
- Ну и что из этого следует и откуда он об этом узнал? - Интересуюсь я
- Я не знаю, что из этого следует и как он это узнаёт, но у меня таких мыслей в отношении людей, и девочек, в том числе, с которыми я дружу, даже возникнуть не могут. А у тебя?
- Разве дело в кофточках? Важен же человек. Разве тогда, когда  ходил в галошах, я был другой? Если ты чувствуешь, что вы одной крови с человеком то, причём тут долги и прочее?
Зазвенел телефон. Средний Пископпель с укутанным шарфом  горлом  постучал  в  дверь  и  просипел,  что  это меня.
Я взял трубку.
-  Аркаш, - Услышал я голос Маргариты. - У Игоря какие-то неотложные дела, а пойти потанцевать мне очень хочется. Ты с Володей? Может, я возьму подругу, и мы встретимся? А?
- Где? Ты предлагай. Меня всё устраивает. Хочешь, я к дому твоему подъеду?
- Нет, не надо! У метро Маяковская.  Это  тебе подойдёт?
- Мы сейчас выезжаем, - Сказал я и повесил трубку.
- Ты блестишь, как начищенный самовар. Что произошло? - Володя облизал розетку. - Маргарита звонила?
- Понимаешь, это она звонила, а не он. Предполагаю, что они поссорились. Марго берёт какую-то подругу, и мы с тобой сейчас же едем на Маяковку.
- Ты считаешь, что это правильно?
- Я считаю. Что тебе давно пора прекратить жрать варенье, вымыть руки и лицо и двигаться за мной. Тем более, что есть шанс, что мы тебя, наконец, к кому-нибудь пристроим.
- Телефон зазвонил опять, и средний Пископпель снова просипел, что зовут меня.
- Да!
Она очень спешила и говорила что-то о погоде и о срочных делах, которые совершенно случайно навалились на неё, что в следующий раз…
- Хорошо. До свидания! Я всё понял! Большое спасибо что позвонила.
Я стою в коридоре и для чего-то стучу по ладони телефонной трубкой. 
 - Ну что? - Спросил Володя.
- Они помирились.
- Тогда я ещё немного поем варенья, а ты расскажи мне что-нибудь интересное.
И я начинаю рассказывать ему про Ириску.
- Ты знаешь, Я тебе уже говорил, что когда я знакомлюсь с девушками, Ириска всегда стоит рядом. Как тень.
Когда  я  знакомился  с  Маргаритой,  её  рядом  не  было.
- Мистика?
- Нет. Тут что-то другое. Она, по-моему, ко всему относится очень серьёзно. Вот Беба – ветер в поле, а Маргарита… Что я могу сказать, если мы всего два раза виделись, да и то, я был в роли лишнего. Вот это меня и смущает очень. Видел я её всего два раза, а вот…
- Ты что, действительно так влюбился?
- Откуда я знаю?
Володя навзничь валится на диван и орёт что есть мочи::

- Я страдала, страданула.
С моста в речку сиганула!

Он переворачивается на живот.
- «Сигать» по-русски это значит кончать жизнь самоубийством. – Объясняет он мне. – Я считаю, что ты пропал!
Я кидаюсь на него. Диван угрожающе скрипит.
В понедельник Каршилова привела в цех ученицу.
- Аркадий! Очень тебя прошу отнестись к обучению товарища Анастасии самым серьёзным образом. Я уверена, что Настя в самое короткое время станет твоей помощницей.
Я очень боялся этой девицы. Придёт фифа, а мне с ней мучиться!
Первое, что примирило меня с ней — она не испугалась печатной машины. Очень быстро усвоила, куда нельзя совать руки во время работы. Очень быстро научилась заряжать бумагу и не побоялась испачкаться во время ежедневной смывки красочных валов.
Через неделю она принесла две маленькие щёточки, на одной из них было написано «Аркаша».
- Это чтобы руки мыть. А то, на ваши руки, смотреть страшно. - Объяснила она. – Но сначала надо отмыть руки мелкими деревянными опилками вместе с мылом.
Я быстро выучил наизусть, что зовут её Анастасия или просто Настя, что  она носит синюю юбку и  красный  свитерок.
Когда я первый раз увидел её, то первое, что мне бросилось в глаза - её обувь. Мне почему-то вспомнился наш детский дом и мальчиковые ботинки, которые выдали и мальчикам, и девочкам.
Никаких излишеств, в виде бус, серёжек, колец и прочего, на ней не просматривалось, губы у неё  был нормальные, человеческие,   а   не цвета   запрещающего  сигнала светофора.
Когда я что-то объясняю ей, она смотрит прямо в глаза и шевелит губами, словно заучивает то, что слышит от меня.
Сперва, всё было спокойно, и я ей был доволен. Первый эксцесс произошёл перед самым праздником  седьмого  ноября.
Я сидел на брёвнах и мирно курил. Кто-то тихо подошёл ко мне сзади. Я поднял голову. Рядом стояла Роза.
- Здравствуй! - Она сказала это совершенно спокойно. Ни капли смущения.
- Привет, - Сказал я.
- Как живёшь?
Я пожал плечами и сказал, что нормально живу, не жалуюсь.
- Ты на меня в обиде?
- Нет, что ты!
- Знаешь, я, зачем-то, всё хожу вокруг да около. Очень мне хочется напроситься к тебе в гости. Пригласи! Прошлый раз у нас это получилось неудачно. Что молчишь? - Она положила руку мне на плечо.
- Мы должны встретиться! - Сказала она решительно и пошла к себе, чуть поводя бёдрами.
Вот тут это и началось.
- Что ей надо? - Резко спросила меня Анастасия, когда я вернулся в цех.
- Ничего. Ты что так взволновалась?
- Она не имеет права! - Настя посмотрела мне в глаза. - Я всё про неё знаю!
Вот с той поры я потерял свободу.
- Слушай! - С удивлением говорит мне Гайдар. - Она пасёт тебя, как чабан, а ты, вроде бы, как овца. А, может быть ты   не овца, а баран?
Я не успеваю обидеться. Подходит Филиппок. Дружески обнимает меня за талию.
- Ты это зря! - Осуждает он меня. - Туманить девушке мозги — последнее дело. Она молодая, не опытная. Говорят, из деревни. Юбки такие синие или зелёные носит. Обратно же, кофточки красные.
- Причём это, ребята?
- А как же! - Поясняет мне Пушкин. - Это вроде светофора! Специально для тебя, а ты не понимаешь и позволяешь себе дурить девочке голову. Всякие вещи ей рассказываешь.
- Да какие вещи! - Кричу я. - Я устройство машины ей объясняю!
- Нужна ей эта машина! Если уж у вас всё так складывается — женись, - Высказывается Пушкин.
- Ребята, вы что? Да я ни сном, ни духом.
- Знаем мы вас, городских, - Осуждает меня Гайдар и вся компания печально покачивает головами. - Девушку жалко! Погубишь ты её! А она специально зелёную юбку себе купила. С красной кофтой смотрится зашибенно! - Наперебой высказывают они мне.
Пушкин не выдерживает и прыскает в кулак.
- Тьфу! Разыграли!
- Разыграли-то, разыграли, но у неё, судя по всему, дело серьёзно складывается. Ты подумай. - Предупредил меня Филиппок
Этого мне только не хватает!
Самый нудный день, если я не встречаюсь с Володей, - воскресенье. А у него заканчивается полугодие. Ему не до гулянки. Сплошные контрольные.
Конечно, можно сходить на рынок и принести то, что попросит Аня. Или завести патефон, поставить весёлую пластинку  и поплясать со щётками на ногах, натирая паркет мастикой.
В конце концов, можно вынести мусор, хотя это обязанность Пископпелей младших. За это два раза в месяц они получают от меня мороженное. 
Но это половина дня. А дальше что делать? Конечно, можно почитать…
Д-1-01-38.
Ну, наберу я этот номер, а что дальше? Здрасьте! Вы меня видеть не хотите ли?

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ВОЖДЯ И ДРУГИЕ СОБЫТИЯ

-Товарищи! Все на месте? - Прасковья Никитична строго посмотрела на нас.
- Все! - Сказал Виктор, развалившись на стуле около приёмки своей машины
- Вы прекрасно знаете, что весь мир готовится 21 декабря отметить семидесятилетие великого человека, нашего вождя, Генералиссимуса товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.
Виктор поспешил встать со стула. За ним поднялись и все остальные. Так стоя и слушаем, что нам говорит Прасковья Никитична..
- Времени осталось совсем мало, и руководство музея обратилось с просьбой к нашему коллективу, помочь убрать всю экспозицию, все экспонаты из залов музея, чтобы можно было организовать выставку подарков товарищу Сталину.
Типография на это время закрывается. Прошу законсервировать все машины на это время.
Я сейчас не могу вам сказать, какой у вас будет рабочий день. Готовьтесь к тому, что он будет не нормированный.
- То есть до упора, - уточняет Филиппок.
- Да, - Сказала Прасковья Никитична. - Наверно будет так. Работы в музее начнутся с этой субботы. До этого времени вы должны будете принести две фотографии. Вам выдадут новые пропуска.
Я не спрашиваю у вас, будут ли вопросы. Их не может быть! Информация о работах, которые вы будете производить, не должна выходить за стены музея. Это серьёзно, товарищи. Работа в музее начинается в семь часов утра.
- Мы заканчивает работу ежедневно с таким расчётом, чтобы успеть на последний поезд метро.
Но зато, нас бесплатно кормят обедом. Правда, один раз в день.
Если использовать выражение Филиппка, мы целыми  днями круглое таскаем, а плоское катаем.
Вокруг нас бегают совершенно перепуганные старушки. Раньше они мирно дремали в залах, а теперь им приходится сопровождать нас, пока мы несём каждую картину или скульптуру. Ужасно нервная стала у них работа. 
И научные работники, которые раньше водили экскурсии и ещё чем-то занимались в хранилищах и кабинетах, тоже бегают за нами следом.
Под сводами залов висит коллективный вопль: «Осторожно!». К вечеру звонкий призыв к аккуратности трансформируется в мрачный сип.  Связки у милых женщин не выдерживают.
Я прихожу домой, что-то жую и рушусь в кровать.
Утром Аня старается запихать в меня как можно больше продуктов в виде каш, бутербродов — всего, что можно жевать, глотать и пить. И никаких вопросов не задаёт.
Однажды, в субботу вечером, когда работа по «тасканию и катанию» закончилась, и залы были девственно чисты,  нас собрали и сказали, что первый этап закончен, поэтому, нас отпускают на один день домой.
Мы уже успели отбежать от здания музея на приличное расстояние, как раздался обращенный к нам клич: «Только на один день!» - Прокричали нам в след.
В воскресение у нас дома телефон начал звонить с утра. Сквозь дрёму я слышал, как Аня шипела в трубку, чтобы звонили попозже.
К часу дня она, наконец, решила, что я уже выспался, и мне пора вставать.
- Иди, - Она стукнула мне в дверь. Володя звонит уже наверно в десятый раз.
- Ты куда исчез?
- Работаю.
- Я вчера  заходил  к тебе  в  типографию,  но  она закрыта.
- Мы вкалываем в другом месте. Что нового?
- А! Понятно! Слушай, - Он на минуту замялся, словно соображая, стоит ли мне говорить эту новость. - Тут я на днях Игоря встретил после школы на Чистых прудах.
- Тебе  очень  повезло.  -  Зевнул я.  -  Как  он  поживает?
- Кому повезло, я не знаю, но он был с девицей. - Он ещё помолчал немного. - А можно я к тебе забегу?
Я прошептал ему, что бабушка дома и варенье ему не обломится.
- Грущу. Через часик буду.
- Володя, - Спросила Аня. - Вы чай попьёте? У нас есть совершенно изумительное варенье. Вы такое никогда не пробовали. Ваш приятель Аркадий исхитрился съесть две банки. Как это вам понравиться?
Володя потупил взор.
Когда первая чашка с чаем и первая розетка с вареньем закончились, Володя откинулся на спинку стула и сказал, что у него со мной серьёзный разговор.
- Я хорошо помню, что однажды рассказал тебе про Игоря, про его отношение к... - Он на минуту задумался, подыскивая слова. Тема для него была явно новая и совершенно неизученная.
- Ну, скажем так: его отношение к приданному девушки и благосостоянию её семьи как - определяющий фактор для знакомства.
- Мудрёно излагаешь!
К чему бы это он клонит, забеспокоился я.
- Когда он мне про Маргаритины кофточки говорил, которые она одалживает у подруг, я не очень обратил на это внимание. Ну, бред какой-то нёс человек. А тут, встречаемся мы случайно, и знакомит он меня с новой девицей и шепчет на ухо, что у неё мать директор овощного магазина. Он мне не про глаза её и интеллект шепнул. Понимаешь? Он про мамашу с деньгами речь завёл. Ты как к этому относишься?
-  Д-1-01-38, - Говорю я
- Что? - Не понял он.
Я поднял трубку телефона и набрал номер.
- Алло! Риту можно к телефону? Кто спрашивает? Скажите, что Аркадий.
- А она ушла в театр.
- А вы не можете сказать, в какой?
- Ну, почему же? Она пошла в оперетту.
- Спасибо!
- Ну, и чего ты добился?
- Она пошла в оперетту. Ты со мной?
Володя с сожалением посмотрел на пустую чашку, тяжело вздохнул и пошёл одеваться.
- Учти! - Сказал он мне, когда мы спускались по лестнице. - Иду, только из любопытства. А ты не боишься что...
- Я буду ужасно удивлён, если встречу там Игоря.
Билеты мы взяли у какого-то молодца, который, получив от нас деньги, тут же смотался. Наши места были заняты, а проданные нам  билеты были на вчерашний спектакль. Пришлось расположиться на ступенях балкона.
Разрази меня гром, если меня интересовало действие на сцене. О чём они там пели друг другу? Зачем девицы в пышных юбках задирали свои ноги выше головы, демонстрируя белое бельё? Я пристально просматривал ряд за рядом партер.
В первом ряду – нет, во втором – нет, Где же она сидит?
- Ага! Нашёл! Шестой ряд.
На меня зашикали соседи.
  С одной стороны около неё сидела дородная дама, а с другой - девушка. Игоря не было.
Встретились мы в фойе во время антракта.
- Это же надо! - Удивленно воскликнул я, а Володя потом сказал мне, что я оказывается неплохой актёр. - Перст судьбы! Нарочно не придумаешь! Что вы тут делаете, девочки?
Маргарита улыбнулась, ну точь-в-точь как умела улыбаться Ириска, давая понять, что всё понимает.
Девица, стоявшая с ней рядом, немедленно сделала мне глазки, но быстро сориентировавшись, переключилась на Володю.
- Жанна! - Представилась она и протянула Володе руку. – Как вам нравится спектакль. Не правда ли, это смелое режиссерское решение?
Зазвенел звонок. Антракт закончился.
- Мы вас будем ждать после спектакля. Ладно?
Маргарита снова улыбнулась, и мы с Володей пошли на свои ступеньки. Он - досматривать спектакль, а я – думать о том, что будет дальше.
Они вышли из театра и даже не оглянулись, не убедились, что мы ждём их. Маргарита взяла Жанну под руку, и они заспешили по морозцу.
Что нам оставалось делать? Мы пошли следом.
- Ой, девули! - Им навстречу из магазина вышли двое парней. - А мы с вами. Или вы с нами?
- Нет, друзья! - Сообщил им Володя. - Это не ваш вариант.
- Ага, - подтвердил я. – Ваши дамы, идут сзади.
Конфликт погас, не успев разгореться.
Так мы и шли. Девушки впереди, а мы, словно на буксире, сзади. Они о чём-то живо беседовали, а мы молчали. Иногда только, Володя сообщал мне, что он дурак и связался со мной зря, и что это в последний раз.
- А как ты думаешь, - Вдруг спросил он меня. - Из чего у них ноги сделаны?
- В каком смысле, - не понял я.
- А в таком. На улице мороз, у меня на правой ноге большой палец уже отваливается, а они в одних чулочках и туфельках. Тут валенки впору одевать. Как они всё это выдерживают?
На углу Миусов девушки остановились. Чмокнули друг друга в щёки, и пошли в разные стороны.   
- Мне с ней не по дороге, - В отчаянии зашептал мне Володя. – Мне заниматься надо!
- Я тебе сочувствую, но чем я тебе могу помочь?
Не оставишь же ты девушку одну в такое позднее время!
- Что бы я ещё когда-нибудь пошёл в театр! - Володя в отчаянии махнул рукой и побежал догонять ту, что назвала себя Жанной, успев на ходу сообщить мне, что кончается полугодие, а он занимается чёрт знает чем.
- Знаешь, - Сказал я Маргарите. - Теперь нам долго не придётся видеться.
- Да? - Она постаралась сказать это как можно равнодушней.
- Если я смогу, то позвоню тебе. Ладно? Ты не думай. Мне просто сейчас это очень трудно сделать.
- Ладно, - Смилостивилась она. - Позвони.
- А ещё я хочу попросить тебя, 22 декабря придти к музею изобразительных искусств. Часа в четыре. Там будет очень много народа, но ты не беспокойся, я тебя найду. Ты только будь где-нибудь у главного входа.
Мы подошли к её дому.
- А что там будет?
- Узнаешь. Запомни, 22 декабря. Не 21 и не 23. Это очень важно.
- Какие-то тайны! - Недовольно сказала она и, сняв варежки, стала дуть, чтобы согреть руки.
- Только приходи одна. Ладно?
Ничего она мне не ответила, повернулась, открыла дверь парадной, на секунду замерла, словно чего-то ожидая, и ушла.
- Телок! - Оценил я себя и тоже отправился домой.
Воскресенье кончилось, и с понедельника мы начали перетаскивать с приезжающих автомашин ящики и коробки. К старушкам, кричащим нам, чтобы мы были осторожными, присоединились парни в штатском. 
Помогать нам, перетаскивать ящики, они не стали, а молча, следили, чтобы каждый ящик был поставлен строго в то место, которое им указывал их начальник, сверяя что-то со своими документами.
Очень их интересовали замки и печати на ящиках. С нами они не разговаривали, а только молча, тыкали пальцами, указывали куда надо ставить тот или иной ящик.
Наконец, и эта работа закончилась, и пришли новые люди.
Они раскрывали ящики и коробки. Доставали оттуда удивительные вещи.
Расставляли   их  на  специальные  подставки  или  столы.
Потом пришли осветители. Стали развешивать маленькие и большие прожектора и направлять их свет на подарки.
Два самых больших прожектора поставили на выступающие площадки высокого цоколя перед колоннадой фасада, слева и справа от лестницы главного входа в музей, и направили их свет на громадный портрет генералиссимуса, висевший между двумя центральными колоннами.
Нас всех прогнали из залов. Приехала комиссия. После её отъезда что-то переставили, что-то повернули чуть-чуть, что-то убрали обратно в ящики.
Наконец, в музее наступила тишина. Погасли почти все огни. Были слышны только мерные шаги людей в штатском, обходящих залы.
Завтра 21 декабря 1949 года.
- Чтобы завтра духу вашего не было около музея, - Посоветовал нам тот, что командовал ребятами в штатском. - А 22, как штык, явиться в музей прилично одетыми.
- Аркадий! - догнала меня Ирина Антонова. - Ты не волнуйся. Вся эта суматоха закончится, и мы вручим тебе комсомольский билет.
- Я не волнуюсь. Спасибо.
Говорят, что поздней ночью 21 декабря подъехали к главному входу несколько машин, и тут же в залах вспыхнул свет, далеко видный через стеклянную крышу музея.
Она сама подошла к телефону.
- Привет!
Я вдруг забеспокоился. Узнает ли по голосу?
- Привет!
Похоже, узнала.
- Ты про завтра помнишь?  Только,  пожалуйста,  приходи!
- Конечно.
- Я буду очень рад тебя увидеть!
- Наверно, это очень интересно? Я догадываюсь, что это такое.
- Очень!  Ты  даже  смутно  не   можешь себе представить!
- Как же ты меня проведёшь?
Я помолчал, а потом ляпнул.
- Я тебя, куда ты хочешь, проведу!
Она засмеялась.
- Ладно! До завтра!
- До завтра!
И в телефонной трубке частые гудки. Так, наверно, у меня сердце стучит.
Позвонил Володя.
- Когда ты меня на выставку проведёшь?
- Завтра приходит она. Одна! Следующая очередь твоя.
- Удачи!
В четыре часа уже смеркается. Вокруг ограды музея плотная очередь. Музей открылся в десять часов. За шесть часов прошло наверно тысяч десять. В очереди стоят, наверно, ещё столько же.
Я выхожу на выступающий цоколь и стараюсь разглядеть её в толпе. Ничего не получается. Я поднимаю руки и начинаю ими махать. Должна же она обратить внимание. Или она не пришла?
- Нету её что ли? - Спрашивает меня Гайдар. - Давай я побегу туда.
- Так ты же её не знаешь!
- Я кричать буду!
- А-а-а! - Я подхожу к одному из прожекторов, освещающих генералиссимуса, поворачиваю его и медленно веду по толпе.
- Вот она!
Я машу ей рукой, показывая, что надо идти к двери выхода из музея. Там уже всё договорено с дежурным милиционером.
- Ставь прожектор на место! - Орёт на меня Гаджиев. - Шайтан безмозглый! Правильно поверье, что влюблённые сумасшедшими становятся!
Я видел всё это уже десятки раз, но всё равно на третьем зале обалдел.
Случайно я коснулся её руки. Она не отняла её. Так мы и ходили, молча взявшись за руки, как дети. Останавливаясь иногда около поразившего нас экспоната.
Мы спустились в гардероб.
- Кто это? - Маргарита сжала мою руку.
Я обернулся. У ниши стояла Настя в своей зелёной юбке и красной кофте.
- Это моя помощница.
- Как она смотрит на нас!
Я подал Маргарите пальто.
- Я провожу тебя?
- Проводи.
- Подожди меня тут. Я быстро только пальто возьму!
Мы так и шли, держась за руки, и говорили о том, что нас поразило больше всего.
- Там был один экспонат, из-за которого я чуть не заплакала.
- Я знаю. Когда я его увидел – поразился. - Как я догадался - понять не могу. - Ты имеешь в виду тот письменный набор, обшитый бисером? Подставка, две чернильницы и ручка. Её обшила женщина, не имеющая обеих рук. Пальцами ног! Я прав?
- Как ты узнал?
Мы подходили к её подъезду.
- У меня есть одно подозрение. Знаешь, Маргарита, похоже, что мы с тобой одной крови. Ты и я.  А ты как считаешь?
- Ты так думаешь?
- Я так надеюсь.
- Ты знаешь, - Она взяла меня под руку, - А я подумала, что тебя больше всего поразил тот занавес, который соткали из  нитей чистого золота. Ты ещё сказал, что он закрывает дверь, за которой работают реставраторы.
- Почему ты так подумала? Занавес же просто из золота.
- Я ошиблась.
Опять она на секунду задержалась, прежде чем закрыть за собой дверь подъезда.


АХ, ЭТИ ТАНЦЫ, ТАНЦЫ
И СЕРЬЁЗНЫЙ РАЗГОВОР

Ты меня радуешь! - Аня  вернула мне комсомольский билет. - Это ко многому обязывает! Конечно, можно просто отбыть, как говорится, номер, но вряд ли ты на это способен.
Я пожал плечами. Откуда я знаю, на что я способен? От меня только жди!
- О чём ещё хотела попросить тебя, - Она прикуривает папиросу. - Та девочка, которой ты часто звонишь, а она тебе ни разу. Или я не права? Нет? Хорошо! Может быть, ты пригласишь её к нам на чай? Я спешу, чтобы успеть угостить её, пока Володя ещё не  съел всё варенье.
- Ань! Прежде, чем приглашать её в гости я должен с ней серьёзно поговорить? Как ты считаешь. Она серьезная девушка.
- О чём? - Аня аккуратно стряхнула пепел.
- Обо всём. Например, о нас. Обо мне. Тем для разговора более чем достаточно! Человек должен знать, с кем имеет дело.
- Это мудро, - Соглашается Аня. - Это ответственно и честно, ведь у тебя впереди приключений ещё будет достаточно.
Я повестку из военкомата каждый день жду. 
Она прикуривает следующую папиросу. - А кто у неё родители?
- Отец от них ушёл, насколько я знаю давно, а мать работает в аптеке
- Они не слишком богаты? – Аня, прищурившись от дыма сигареты, изучающее смотрит на меня.
- Совсем не слишком, - Соглашаюсь я.
- А что она делает?
- Учится.
- Где?
- Я не знаю. Только не в школе. У них бывают сессии и курсовые работы. А ещё я знаю, что она чертит дома чертежи. Подрабатывает. На сколько я понимаю, на зарплату её матери прожить невозможно.
- Она старше тебя?
- Я думаю, что мы ровесники.
Аня удовлетворенно кивнула головой. Очевидно, она узнала всё, что её интересовало.
- Д-1-01-38? Риту можно?  Привет! Ты как-то говорила мне, что хочешь пойти потанцевать в приличное заведение. Как ты смотришь, чтобы в это воскресенье сбылись твои желания? Ты что молчишь?
- Я думаю.
- Там танцы только в это воскресенье. Обидно будет пропустить.
- Наверно, обидно. Ты дай мне твой номер телефона. Я тебе в субботу перезвоню.
- К-4-89-53.
- Пока!
- Пока!
- Ну и мотает она тебе душу! - Возмущается Володя. - Пошли на Сретенку!
- Зачем?
- С девчонками знакомиться! Так же дальше мыкаться, как ты, невозможно! И Анна Андреевна варенья больше не даёт. Это жизнь?
- Тебя, - Сказала тётя Тося. - Первый раз в жизни женский голос!  Это надо где-то  записать!  Взрослеешь,  Аркашенька, а?
- Аркадий? Я согласна. Где мы встретимся?
- Да я зайду за тобой.
- Нет. Давай в метро Дзержинская.
Только бы у неё не оказалась деревянная спина! Так ругала  девчонок в детдоме наша музыкальный работник Рахиль Абрамовна.
- Девочки, милые, - Страдала она. - Освободите ваши спинки. Они же у вас, как у солдат,  деревянные. Это не танец. Это маршировка на плацу.
Я помог ей снять пальто. Она повернулась на каблучке, отражаясь в десятке зеркал. И засмеялась.
- Пойдем! - Она подала мне руку.
Мы поднялись по белоснежной мраморной лестнице на второй этаж. Оркестр уже играл какое-то танго.
- Здесь совсем взрослые люди – Испуганно шепнула она мне.
- Да, и мы уже не маленькие.
Из-за того, что три стены зала были зеркальными, он казался бесконечным.
Она положила руку мне на плечо.
На какое-то мгновение мне показалось, что я обнимаю Ириску. Та же легкая спина, неуловимый запах кожи и полное совпадение движений.
- Давай отдохнём, - попросила она. - Знаешь, - Маргарита положила свои ладони мне на грудь. - Только ты не задавайся. Я никогда так не танцевала. Даже не знала, что так можно танцевать.
- Подожди. Вот, скоро будет вальс.
- Я боюсь.
Она не кокетничала. Мы на секунду встретились глазами.
- Я, правда, боюсь. – Серьёзно сказала она.
- Устала?
- Нет. Ещё! Спасибо тебе за этот праздник!
Гаснет в зале свет, и от вращающегося под потолком зеркального    шара    полетели   на    нас   тысячи   «Снежинок».
Она закрыла глаза.
Раз-два-три, раз-два-три...
- Не боишься?
- Нет. Я тебе верю. Ты же меня не уронишь?
Полное ощущение, что мы единое целое. Она предчувствует каждое моё движение и полностью отдаётся танцу.
- Устала? Закружилась голова?
- Да!
- Прости!
- Ты с ума сошёл! Я не могу передать словами, что чувствую. Это такой праздник. Тут так чудесно, необыкновенно!
- Пойдём.
Мы проходим красную гостиную, синюю. В белой гостиной никого нет.
- Ох, какое блаженство! - Маргарита садится в кресло и протягивает ноги. - Я никогда не была в такой обстановке. Похоже, что я Золушка на балу у короля. А ты принц?
- Давай поговорим.
Она сразу становится серьёзной и настороженно смотрит на меня.
- Прости, если я тебе испорчу вечер.
- Слушай, не порть.мне его.  А? Разве без этого нам не обойтись? - Просит Маргарита.
- Прости. Другого случая у меня не будет. Чем раньше я тебе всё расскажу, тем проще будет.Ты знаешь, что такое ЧСИР?
- Да! - Она что-то решает про себя. Перебирает складочки на юбке. - Мне Игорь рассказывал про тебя всё. - Говорит она, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.
- Ну, - Усмехаюсь я. – Всего и он не знает. Но поторопился товарищ, поспешил.
Она очень внимательно меня слушает. И лицо у неё становится печальным.
Кажется, я действительно испортил ей вечер.
Но у меня другого выхода не было. Мы уже не маленькие дети.
- Мы уже не маленькие дети. А в следующем году я уйду служить в армию. Это значит, меня не будет, как минимум, три года.
- Аркадий, а почему ты мне всё это говоришь? Ты, как-будто, раздеваешься передо мной. Зачем тебе это надо? Я же вижу, как трудно тебе всё это даётся. Ты что, каждой знакомой девушке всё это рассказываешь? - Она попыталась улыбнуться.
- Нет. Тебе первой.
У нее чуть дрогнули руки, лежащие на коленях.
- Ты должна знать, с кем ты имеешь дело.- Мне показалось, что она ожидала от меня другого ответа.
Но к этому я ещё был не готов. Я просто боялся за себя, за неё.
- Тридцать первого января у меня день рождения. Придёшь? - Она опускает голову и водит пальчиком по подлокотнику кресла.
- С одним условием, - Серьёзно говорю я.
- С каким? - Пугается она.
- Ты придёшь ко мне домой, попить чай. Аня очень хочет с тобой познакомиться.
Мы возвращаемся в зеркальный зал.
Я очень боялся, что после нашего разговора у нас пропадёт чувство единства. Я ошибся. Теперь я чувствовал всё её тело.
Странно, но я могу ей смотреть в глаза. Ей - первой.

ОЧЕНЬ НЕРВНЫЙ ВИЗИТ

- Я тебе поражаюсь!
Когда Володя приходит ко мне, его, как магнитом, притягивает к себе танк, подаренный когда-то мне моим отцом. Он готов играть с ним с утра до вечера.
Больше всего его восхищает тот момент, когда танк наезжает на препятствие и с первой попытки не может его преодолеть. Тогда, цепляясь гусеницами за препятствие, он встает вертикально какое-то время балансирует и всё-таки переворачивается на спину.
Но упрямое движение его вперёд   продолжается. Дело в том, что это особый танк. Гусеницы опоясывают весь его угловатый корпус. А пушечные башенки расположены на его бортах.
Володя садится на пол и как маленький, строит для танка различные препятствия из книг, коробочек, из всего, что ему удаётся найти у меня в комнате.
Он ползает за ним на коленях, ложится на живот, вытаскивая его из-под кровати.
- Очень символичная игрушка! - Володя откладывает танк в сторону.
- Так о чём я говорю? Ты написал вещицу. Как ты говоришь, первый раз в жизни взявшись за перо. Отдал черновик мне и ни словом, ни жестом не показываешь, что тебя может интересовать моё мнение.
Может, оно тебя просто не интересует? Может, тебя больше интересует мнение товарища Эренбурга или, на худой конец, товарища Полевого?
- Ты ошибаешься!
- Тогда я тебе скажу своё мнение. Напиши ещё что-нибудь. Одно произведение может написать любой. Сюжет с неба свалился. Язык подвязан, и есть способность переносить этот трёп на бумагу.
Это не я сказал. У меня на такое ума бы не хватило бы. Где-то, у кого-то прочитал, но полностью с этим согласен!
Вот напишешь ещё что-нибудь — тогда поговорим
- Володь!
- А?
Он уже очень хорошо меня знает и, по этому, насторожен.
- Пойдём вместе на день рождения к Маргарите!
- Друг мой!  Я  не  помню,  что  бы  она меня приглашала?
- Я тебя приглашаю!
- А ты кто такой?
- А чёрт меня знает, кто я такой! Только я очень прошу тебя, пойдём!
- Господи! В какие только афёры ты меня не втягиваешь! Но на день рождения надо что-то дарить.
- У меня есть идея. Мы подарим ей будильник. Она как-то сказала мне, что просыпает на занятия. Я уже присмотрел. Такой маленький-маленький и голубой.
Вся хохма в том, что мы его  спрячем в коробку и так отрегулируем, что он зазвенит в тот самый момент, когда мы его ей будем отдавать. Она очень будет рада.
- Будильник - это ты. А я?
- О! Тебе, как настоящему мужчине остаётся подарить цветы.
- Когда у неё день рождения?
- Тридцать первого.
- Ну, до этого ещё надо дожить!
Но ещё до её дня рождения, я дожил до того, что Маргарита согласилась придти ко мне в гости!
- Так и быть, нанесу вам визит! - Сказала она.
Аня проверяет, как я одет. Мне приходиться два раза чистить ботинки и доказывать с пеной у рта, что носовой платок у меня чист.
Я подхожу к телефону и набираю номер.
- Володя!
Аня подходит сзади и нажимает на рычаг аппарата.
- Ты с ума сошёл? Ты приглашаешь девушку к себе в дом и звонишь приятелю, чтобы он приходил тоже.
- Откуда ты знаешь, что я хотел ему сказать?
- Иди! - Аня сердито толкает меня в спину.  - Ты можешь опоздать на свидание.
Маргарита опять мне не разрешает зайти за ней к ней домой, и мы встречаемся у Маяковки.
По дороге она два раза спрашивает меня о том, кто у меня будет дома. Три  раза мы останавливаемся, и я её уговариваю, что Аня совсем не страшная и очень хочет с ней познакомиться.
- Я сваляла дурака, - печально признаётся Маргарита. - Мне надо было взять с собой подругу.
- Сейчас уже поздно! - Уговариваю я её. - Подругу ты возьмёшь в следующий раз. Можешь даже двух!
- А бабушка твоя точно будет дома?
- Точно!
- А как мне её называть?
Мы поднимаемся на наш пятый этаж, подходим к двери квартиры, и она тут же превращается из перепуганной овечки в уверенную в себе женщину. Или мне это показалось?
Мне захотелось сказать ей, что она молодец, но не успел, потому что дверь открылась, и Аня, протянув ей руку, сказала, что очень рада её видеть.
- Маргарита! - Сказала Маргарита.
- Анна Андреевна, - Сказала Аня. - Раздевайтесь и проходите в комнату.
Тётя Тося успевает подхватить Марину за подол её платья и водворить за  дверь их комнаты.
- Здравствуйте, - Говорит тётя Тося Маргарите. - Извините нас, пожалуйста! - и уходит разбираться с Мариной.
Маргарита смотрит на портрет отца.
- Это... - Начинает говорить она.
- Да, - перебиваю я её.
- Ты очень похож на него.
- Да, - Соглашается с ней Аня.
- Очень! - Повторяет Маргарита.
- Давайте пить чай, - Предлагает Аня и ставит на стол вазу с вареньем.
 - Через пару минут они совершенно перестают обращать на меня внимание и обсуждают способы приготовления варенья из  райских яблочек. Потом Маргарита стала рассказывать, как её научила мама заваривать чай.
- Я вам расскажу прекрасный еврейский анекдот про то, как надо заваривать чай. - Аня дотрагивается до руки Маргариты.
Такой я Аню никогда не видел и начинаю чувствовать себя несколько лишним в этой компании.
Я им так об этом и сказал. Они с удивлением на меня посмотрели, словно вспомнив о моем существовании, переглянулись, пожали плечами, и продолжали разговаривать между собой, забыв меня напрочь.
Господи! Какие темы они только не обсуждали! Начиная с того, удобно ли Маргарите добираться до своего учебного заведения. О том, что эти ботики, с красной подкладкой, Ленинградского треугольника, для нашей зимы не очень подходят, и о том, что Маргарита варит совершенно новые капроновые чулки, которые только что купила, вместе с луковой шелухой.
- Это не только для того, чтобы придать им телесный цвет, - Поясняет Маргарита. - Хотя это тоже важно, но в это время происходит фиксация узлов.
Оказывается, что фиксация узлов капрона тема курсового проекта Маргариты, а, со временем, может быть и диплома. Только, конечно, в курсовом проекте речь идёт совсем не о чулках, а о громадных капроновых морских тралах, у которых необходимо фиксировать узлы ячеек.
- Луком? - Я же должен как-то обратить их внимание на меня.
- Хромпиком, - Снисходительно информирует Маргарита и смотрит на меня с сожалением.
- С чулками, это просто восхитительно! - Аня оперлась подбородком на руку и внимательно слушает Маргариту. – Вот, что значит наука! И вам нравится ваша будущая специальность?
- Наверно она не хуже других. - Убеждённо говорит Маргарита. - Везде есть свои плюсы и минусы.
- Да, - согласилась с ней Анна. - Тут вы совершенно правы.
В этот момент беспокойство, которое вроде бы исчезло, вдруг опять почувствовалось у Маргариты.
Наверно это поняла и Аня. Она встала из-за стола и, извинившись, сказала, что ей совершенно необходимо уйти потому, что …
- Ой! - Немедленно вспомнила Маргарита. - Мне тоже совершенно необходимо идти домой.
- Я провожу тебя? - Спрашиваю я её потому, что совершенно не уверен, что она решит по этому поводу.
Мы вышли на Садовое кольцо.
Пешком или на троллейбусе? - Я уверен, что она скажет, что на троллейбусе. Не понравилось ей у нас дома, и Аня ей не понравилась своим допросом. Это же ясно было, что она изучала Маргариту прямо, как под микроскопом, и, в какой-то момент, переборщила. Вот к какому мнению я пришел.
- Пойдем, - Она взяла меня под руку. – Как я завидую  тебе.
- Почему?
- Потому, что я думала, что умру от страха. Я ещё ни разу не знакомилась с взрослыми людьми, а Анна Андреевна оказалась мировой тёткой и совсем не бабушкой. Ну, какая из неё бабушка! Весь вопрос — понравилась ли я ей?
Когда я начну разбираться в женщинах?
- А это для тебя важно?
- Аркаш, я не знаю. Мы ведь уже взрослые люди. Мне нужно думать. У нас всё так сложно! И у тебя, и у меня.
- Ты имеешь в виду, что я ЧСИР, работающий обыкновенным печатником, - человек без перспектив.
- Нет.
- Тогда что?
- Сколько времени мы знаем друг друга?
- Полгода, это  точно!
- Приходи ко мне на день рождения.
Аня вернулась раньше меня. Сидела около настольной лампы и штопала мои носки.
- Она тебе понравилась? Что ты молчишь? Говори честно!
Аня откусила нитку.
- Она взрослая, умная девушка. Насколько я поняла, вы ровесники. Значит ей сейчас исполниться 19 лет. Ей учиться ещё три  года, а тебе три года служить. А может быть и дольше.
Она закончила штопать один носок и принялась за второй.
- Пойми, через три года она станет совершенно самостоятельной женщиной. У неё будет диплом и работа. Вот тогда она, хочешь ты этого или не хочешь, должна будет думать о достойном муже, о семье, о детях.
Это природа! Об этом думает почти каждая женщина и далеко не каждый мужчина. 
Насколько серьёзны её намерения, я сужу по тому, что она решилась познакомиться со мной. Наверно, это не так просто ей далось. Ой, как она нервничала, бедная девочка!
Ты даже представить себе не можешь, какой это был для неё экзамен. И весь этот щебет о варенье и чулках в луковой шелухе был через силу. Хвала ей. Выдержала.
- Ань! А как она ко мне относится? Тебе, как женщине, это же видно.
Ты ей, по-моему, нравишься, но какая гарантия у неё, что через три года у тебя не появятся другие планы? И какой ты вообще будешь через три года? А так, — она вполне хороша. Думающая она, не пустышка. Что такое жизнь — знает. Очень трудно живёт. Это видно. Самостоятельная. А тебя она ещё не знает совсем. Очень боится, что ты совсем маленький.
- Не понял? Что значит маленький?
- Мужчины развиваются гораздо позднее женщин. Маленький, это не о возрасте, а о том, что у тебя в башке. Как она подхватилась, когда я собралась уходить и оставить вас одних! - Аня рассмеялась. - Ты приводи её в наш дом почаще и, думая о будущем, знай, что оно не предсказуемо.
- Издеваешься?
- Да нет! Завидую! Как ни крути, а вы счастливые!
Я позвонил ей накануне дня рождения.
- Слушай! - Я зачем-то переложил телефонную трубку к другому уху. - А можно я приду к тебе с товарищем?
- С каким? - Как у неё может меняться голос! Вот сейчас он сухой, напряжённый. Спросила меня, как совершенно постороннего человека.
- С Володей.  Ты ведь его помнишь. Он  Бебу  тогда  нёс.
- С Володей можно. - И тут же голос изменился. Оттаял. - А что, одному страшно. - С ехидцей спросила она.

ЕЩЁ ОДИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Мы остановились около двери в её квартиру.
- Давай! - Володя держит коробку с будильником. Я устанавливаю время на часах
- Сейчас семнадцать двадцать семь. – Учит он меня. -Устанавливай звонок на семнадцать тридцать одну.
Надо успеть до звонка передать ей коробку в руки. Тогда будет эффект!
- Готов!
Я звоню в дверной звонок два раза.
Открывает нам дверь длинный парень, когда-то пропускавший нас в Дом композиторов. Он тут же исчезает. Мы с Володей мнёмся в прихожей. Наконец, выходит к нам Маргарита.
- Мы от всего сердца поздравляем вас с таким прекрасным  праздником,  -  Володя передает ей букет цветов . -  Это от нас.
- А это от меня, - Вступаю я и передаю Маргарите коробку. - Теперь и ты,  и мы будем абсолютно спокойны, что...
- Что это? - Любопытствует Маргарита, и в этот момент будильник начинает верещать.
Маргарита взвизгивает и роняет коробку на пол. Слышится звон разбитого стекла, и наступает тишина.
- Что это было? - Тихо спрашивает Маргарита и смотрит то на меня, то на Володю.
Я поднимаю коробку, встряхиваю её. В ней что-то загремело.
- Эффектно, - Комментирует Володя.
Совершенно расстроенный развязываю ленточку.
- Ой! будильничек. – Восхищается Маргарита.
- Ты был прав, - Насмехается надо  мной Володя. - Когда говорил, что Маргарита будет очень рада твоему подарку.
- Мальчики! Я вам так благодарна! Не грустите. Мы его починим. Вот клянусь вам, что в следующий раз вы придете и услышите, как он тикает.
Она подтолкнула нас в комнату.
- О-о-о! - Бросилась навстречу Володе Жанна. - А от меня скрывали, что вы придете. - Как я вам благодарна, что вы тогда меня проводили. Одной очень страшно ходить вечером по улицам.
- Да, - Согласился с ней Володя и посмотрел на меня. - Дружбой надо дорожить! А то ведь некоторые товарищи просто эксплуататоры, а прикидываются друзьями.
- Я полностью с вами согласна! - Прощебетала Жанна.
- А ты? - Поинтересовался у меня Володя.
- Ты насчёт дружбы? - Уточняю я.
- Отменно сказано, друзья! С таким подтекстом!
Мы оглянулись.
В углу дивана пристроился в небрежной позе полноватый парень в немыслимо пёстрой кофте.
С ним рядом, держа его за руку, сидит девица увешанная бусами, браслетами, кольцами, брошками. При малейшем движении вся эта амуниция игриво позапнивает.
- Я не жду, пока меня представят, - Он вяло помахал нам рукой, не поднимаясь с дивана. - Лорен Лещинский. Будущий актёр. Наслышан о вашем подвиге. Прямо как Христос — пёхом по воде!
- Почему ты говоришь, что актёр в будущем? - Девица прозвенела своим снаряжением. - На актёра нельзя выучиться, им надо родиться. Талант не воспитывается. Он ниспослан свыше. Вы со мной согласны? - Спрашивает она меня.
Я не успеваю ответить ей, как дверь без стука отворилась и в комнату вошла та тёмненькая, которую нёс Володя. Вместе с ней вошёл  длинный парень, что открывал нам дверь в квартиру и пропускал в Дом композиторов.
- Густав, - Он пожал руку мне и Володе. - Вы, ребята, герои. Я бы ни за какие коврижки не стал бы, варит свои ноги.
- Даже из-за  меня? - Кокетливо спросила его спутница.
- А как же! - Заржал Густав.
- И это за него я собралась замуж, - Взгрустнула тёмненькая
- Давайте, все за стол. - Густав чувствовал себя тут хозяином. - Марго испекла какой-то совершенно умопомрачительный пирог. Поверьте мне, это было сделать не так просто.
- Ты можешь промолчать о подробностях, - Разрешила ему Маргарита. - Прошу всех за стол!
- Мне вот тот кусок, Изабеллушка. - Не то попросил, не то потребовал будущий актёр с дивана. - И чашечку чая, пожалуйста!
- Вы знаете, - Пережевывая свой кусок пирога, сообщила Изабелла, - На первый тур Лорен готовит настоящую бомбу. Он работает над этой вещью уже целый год!
- Полтора, - Поправил её Лорен. – Но над этим произведением надо работать всю жизнь.
- И теперь я, - решительно заявила Изабелла. - то есть мы, считаем, что она готова. - Изабелла поправила свою амуницию.
- Ой, Лоренчик! Прочти, - Пролепетала Жанна - Я так  люблю, когда ты читаешь.
Лорен доел пирог, выпил чай и, встав с дивана и усмехнувшись, оглядел присутствующих.
- Вопрос в том, доросли ли вы, чтобы принять это с горящим сердцем. Да-да! Его надо слушать горящим сердцем.
Совершенно гениальное произведение! Когда эта вещь будет у меня окончательно готова, публика будут сходить с ума.
- Давай, будем считать, что это твой подарок к моему дню рождения. Я думаю, что мы доросли. - Маргарита отошла от стола и присела на край дивана. - Читай Лоренчик. Мы готовы.
- Лорен встал, медленно поднял руку, сложив пальцы, словно держал в ней  большую чашу.

За всех вас.
 
 Он  обвёл нас высокомерным взглядом.

  Которые нравились или нравятся,

Его рука легла на то место, где, судя по всему, находилась его душа.

  Хранимых иконами у души в пещере,


Рука его вновь стремительно взметнулась вверх.

Как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Он сделал паузу, словно решая, стоит ли с нами откровенничать, высказывая, самое сокровенное.

Всё чаще думаю -
Не поставить ли лучше
Точку пули в своём конце

Посмотрев на нас свысока, с горькой усмешкой закончил:

Сегодня я
На всякий случай
Даю прощальный концерт.

Я перестал глядеть на него, закрыл глаза и невольно стал вслушиваться в вязь слов. Такого мне ещё не доводилось слышать. Словно, оголился каждый мой нерв.
Стихи наполняли меня. Они были обо мне, о том, что я чувствовал. Бились в голове набатом. Они беспокоили меня и заставляли сжиматься моё сердце. Порой мне казалось, что я схожу с ума вместе с автором.

Вёрсты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
Выдумалась ты, проклятая.

Разве я смогу так написать? А если не так, то тогда зачем?
Какая тишина в комнате!
Мне захотелось немедленно посмотреть Маргарите в глаза, понять, что чувствует она.
Вот, посмотрю ей в глаза, и сразу буду знать о ней всё-всё.
И она обо мне тоже будет всё знать.
Но тут, словно перенеся нас на землю, в сегодняшнее, настоящее, в коридоре раздались два звонка.
- Кого ещё чёрт принёс? - Пробормотал Густав. Очевидно, стихи произвели на него такое же сильное впечатление.
Маргарита открыла дверь. Сделала шаг в сторону, приглашая кого-то войти.
- Прошу любить и жаловать!
На пороге стоял Игорь с букетом цветов.
Я хотел было встать, но Володя прижал меня к стулу.
- Браво! - Сказал Володя  Лорену. – Это, безусловно, бередит  душу, и читаете вы неплохо.   
Хорошо читаете и громко. - Подтвердил Игорь. - Стоял за дверью и всё слышал. Насколько я понимаю, это Маяковский?
- Спасибо, - Лорен повернулся к Володе, наклонил голову. -
Я рад, что встретил ценителя настоящей поэзии. Затем он снизошёл и, чуть кривя рот улыбкой, посочувствовал стоящему в дверях Игорю.- Дружище! А весь пирог уже съели! И есть у меня подозрение, что не только без пирога ты остался.
- Это тебе, - Игорь, словно не замечая Лорена, протянул цветы  Маргарите.  -  Поздравляю!  Здоровья  желаю, успехов!
- С чем? - Полюбопытствовал Лорен.
- Давайте, я поставлю цветы в вазу, - Засуетилась Жанна. Она взяла букет из рук Игоря и побежала наливать в вазу воды.
- Садись, - Маргарита кивнула ему головой в сторону стола. - Пирога действительно нет, но чаю выпить сможешь.
Игорь, как был в пальто, так и сел около стола.

Ты напейся воды холодной
Да про любовь забудешь!

Пропел Лорен.
- Тебе больше всех надо? - Поинтересовался у него Игорь.
- Я властелин человеческих душ! Мне надо очень много! Всё! Жизнь вокруг  — моя лаборатория. Оттуда я черпаю...
- Смотри, не зачерпни лишнего. Так можно и без черпака остаться.
Обстановка в комнате накалялась. Володя крепко держал меня за руку.
- Девочки! - Торопливо заговорил Густав. Спойте нам что-нибудь, девочки!
Жанна принесла вазу с цветами.
- Правда, давайте, споём.
Она подошла к Маргарите, обняла её за талию и запела высоким голосом.


О любви не говори,
О ней всё сказано.

Ей стала вторить Маргарита

Сердце верное любви
Молчать обязано.
Без причины не гори,
Умей владеть собой!
О любви не говори,
А молчать не в силах — пой!

В дверь постучали.
- Вам не кажется, молодые люди, что пора угомониться. Людям надо отдыхать.
- Ничего не поделаешь! Соседи бывают разные, - Начал объяснять нам Лорен. - Есть люди. Есть людишки.
- Марго, пойдём, поговорить надо, - Игорь кивнул головой в сторону двери.
- Кому надо? – Удивилась Маргарита. - Мне не надо. Нам с тобой говорить не о чём. - Она отвернулась к окну. – Уже обо всём договорились.
- Ты что тут сидишь в пальто? - Спокойно  спросил его Володя. - Тебе сказали, что не надо. Ну, значит и не надо!
Игорь долго, молча, смотрел на Володю.
- За друга стараешься?
- Ага, - Согласился Володя. - Очень даже стараюсь! Насколько я понимаю, овощная лавка ведь тебе предпочтительней? Это мне и развязало руки. Разве ты со мной не согласен?
- Мальчики! - Повернулась к нам Маргарита. - Спасибо вам за всё и спокойной ночи.
- Только он пусть уйдет первым! - Голос у меня почему-то стал хриплым.
- Иди, Игорь, - Подтвердила Маргарита.
-Тебе помочь? – Спросил я у Игоря. Очень вежливо спросил. Даже как бы с сочувствием.
 Густав поднялся и встал между мной и Игорем.
Лорен наслаждался ситуацией на диване. Изабелла побрякивала своей амуницией.
- Ты пожалеешь, Марго! – Игорь медленно направился к двери.
Маргарита ничего ему не ответила. Просто спокойно смотрела на него. Во всяком случае, мне показалось, что она смотрела на него спокойно.
 Мы стояли на лестничной площадке, ожидая лифта.
- А у неё глаза были на мокром месте. - Неожиданно сказал Лорен. - Не так всё просто в этой жизни, мой друг Гораций.
- Все вы мужики сволочи, - Безапелляционно продекларировала Изабелла и ухитрилась позвенеть под пальто своей сбруей.
 - О! Если бы земля могла беременеть от женских слез. - Закричал Лорен. - То каждая слеза рождала б крокодила!
Изабелла ударила его по голове сумочкой.
Мы вышли на улицу Горького. Набирая скорость, прогудел мимо нас троллейбус.
- Знаешь что, - Володя задумывается, очевидно, решая, говорить ему мне это или нет.
- У меня складывается такое впечатление, что Маргарита его любит не смотря ни на что. Но про новую его пассию – знает. Может он сам ей об этом сказал? С него хватит!. Чего мочишь?
- А что я тебе могу сказать?

СЮРПРИЗ. ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРОШЛОЕ И БУДУЩЕЕ

Это странно. Я до сих пор не могу понять, почему Аня ничего мне не рассказывала об этом. Да я бы, на её месте, взял бы меня за шиворот и притащил туда, даже если бы я очень упирался.
До причин мне надо додумываться.
- Вот что! - Володя сидит на полу около книжного шкафа и перелистывает том Большой Советской Энциклопедии. - Я знаю, что есть такие вопросы, которые не стоит задавать, но, всё-таки, ты мне скажи, кем был твой дед?
- Мой дед был революционером. Погиб он в том самом Ленинске-Кузнецком, где во время эвакуации был наш детский дом. Когда Аня приезжала туда ко мне, мы ходили с ней на его могилу. А ещё один раз возил меня на это кладбище директор шахты
- Всё? - Интересуется Володя.
- Ну, а что ещё?- Удивляюсь я. - А! Его звали Иванов Аркадий Фёдорович и меня назвали Аркадием в его честь.
- Всё? - Еще раз спрашивает меня Володя.
- Что ты ко мне пристал! Всё? Всё? Всё! Разве этого мало?
- Да, нет, не мало. Я бы, с удовольствием, узнал бы о своем настоящем отце, и о деде, и о прадеде. - Он закрывает том Энциклопедии и ставит его на место. - Есть у меня к тебе просьба.
- Одна? - Беспокоюсь я. - А то я вас, провинциалов, знаю Вам только дай повод, так вы сразу на шею садитесь! Знаешь такую присказку: «Люди добрые, дайте мне огоньку вашего табачку покурить, а то мне ночевать негде»
- Просьба пока у меня одна. А за провинциала ты мне ответишь.
- Выкладывай, - Милостиво разрешаю я.
- Давай посвятим одно воскресенье музеям.
- С чего это вдруг?
- А я там никогда не был. Стыдно, понимаешь, взрослый человек и совершенно не приобщён к культуре
- Ладно, давай! Музей Изобразительных Искусств, Третьяковская галерея...
- Прекрасно! Но я хочу начать с музея Революции. Это же здание — бывшее дворянское собрание?  Очень хочется посмотреть, где веселились дворяне
- Ну, начнем с Революции, - Соглашаюсь я без всякого энтузиазма. Когда и где встречаемся.
- Это не так всё просто Я тебе позвоню попозже
- Вот новости! А что, сейчас мы не можем договориться? Какие такие дела у тебя могут быть в воскресение?
- Потерпи.  -  Володя делает неопределённый  жест рукой.
Закрывая за ним дверь, я услышал, как он говорит сам себе:
- Он еще долго будет помнить меня!
Мне бы надо было быть постоянно настороже. Ведь от этого типа можно ожидать всего, что угодно. Чего это его в музей Революции потянуло?
В субботу, уже поздно вечером, Володя по телефону назначает мне свидание на завтра в одиннадцать часов.
- Встречаемся на Маяковке.   
И голос у него был такой ликующий, как-будто он уже сдал все экзамены, поступил в институт; закончив его, стал великим учёным, который не подчиняется дуракам.
Я ведь себя предупреждал. Мне бы надо было насторожиться. Уж больно голос у него был самодовольный. Но я как-то не придал этому большого значения.
Совсем я здесь, в Москве, потерял бдительность. В Краснотурьинске ему бы не удалось так провести меня.
- Вы куда? - Поинтересовалась Аня.
- В музей Революции, - похвастался я.
- Это Володина идея?
- Ага! Конечно! Ему прямо приспичело посмотреть дворянское  собрание.  Как  там  сливки  общества  веселились?
- То-то он, последнее время, вокруг меня всё ходил да выспрашивал. Заговорщик!
Володя стоял на ступеньках у колоннады зала Чайковского и кого-то высматривал..
- Привет! – Крикнул я ему. – Я здесь! Кого ты там ищешь? Пошли быстрее! Может быть  ещё в Пушкинсукий музей успеем. Развиваться, так развиваться! Посвятим этот день прекрасному!
- Подожди!
- Чего ждать, - Разозлился я. - Время — деньги! Что я тогда так рано припёрся. Мог бы ещё поспать!
- Обернись, - Предложил он мне.
К нам подходила Маргарита.- Я  не  опоздала?  У нас  сегодня  культпоход, мальчики?
Они с Володей перемигнулись.
- Удивительное совпадение! Жизнь полна неожиданностей! Больше никого не будет? - Поинтересовался я.
- Тебе нужен ещё кто-нибудь? - Володя взял Маргариту под руку. - Догоняй!
Он даже не подпустил меня к ней в гардеробе. Сам помог ей снять пальто. Кавалер чёртов! Что это за игры? Может быть, я тут лишний?
- За мной! - Скомандовал он. - Сразу на второй этаж!
- Может быть, мы начнём изучать экспозицию с первого этажа, так сказать, от печки? - Я попытался взять и инициативу в свои руки.
Эти двое даже не посмотрели на меня. Фантастическая наглость! Но, главное, Маргарита за ним ходит, как овечка. И под руку его берёт! А он перед ней таким фазаном ходит! Я тут, определённо,  лишний? Коварные змеи! Он что, позвал мпеня, чтобы я ими любовался? Его надо будет предупредить, что в ярости я страшен!
Я плетусь за ними, и, потихонечку, у меня начинает прорабатываться план страшной мести.
В это время мы вошли в небольшой зал и первое, что я увидел, — портрет моего деда.
- Аркадий Фёдорович Иванов - тихо начал Володя. - Родился в 1881 году. Погиб в 1918. Член Российской социал-демократической партии с 1893 года, делегат Лондонского съезда РСДРП, агент Центрального комитета партии.
Это, так сказать, начало. В 1918 году — Министр финансов Правительства Сибири.
25 октября белогвардейцы его вывезли на станцию Кольчугино и там расстреляли.
- Кстати, - Он посмотрел на меня. - Кольчугино теперь называется Ленинск-Кузнецкий.
- Это тот город, где в эвакуации был детский дом, в котором   он  воспитывался.   -   Объяснил   Володя  Маргарите.
- Это  же  надо.  -  Удивилась  она.  -  Такое  совпадение!
- Я не думаю, что это было совпадение. У меня, правда, было мало времени, но Анну Андреевну я, по-моему, изучил достаточно хорошо.
Подошла совсем молоденькая женщина.
- Здравствуйте, молодые люди! Что вас так заинтересовало?
- Это внук Иванова, - Ткнул в меня пальцем Володя. - Путешествуем с ним в прошлое.
- А вы внучка? - Она посмотрела на Маргариту.
- Нет, - Маргарита стала пунцовой.
- Если судьба Аркадия Фёдоровича действительно интересует вас, пойдёмте со мной. Я вам очень много интересного могу рассказать. Жизнь этой семьи совершенно необычайна и потрясающе интересна.
Мы прошли с ней в кабинет.
- Давайте сначала познакомимся. Я Линчук Людмила Романовна.
- Аркадий. - Представился я. – Мы в 1944 году были на его могиле.
- Вы сын Любовь Аркадьевны?
- Да.
- Понятно, - Сказала она. - А вы?
- Я Маргарита.
- А я Володя.
- Друзья?
- Да, - Подтвердила Маргарита и посмотрела почему-то на Володю, а могла бы, между прочим, посмотреть и на меня.
- Судьбу Аркадия Фёдоровича, его жизнь, нельзя рассматривать отдельно от судьбы и жизни его жены. Это единое целое, неделимое.
- Конечно, их знакомство, это не начало истории Аркадия Иванова. До этого происходило много разных событий. И в тюрьме он успел посидеть, и в партии сумел себя зарекомендовать  как  человек  отважный   и   предприимчивый.
Но мне хочется начать вам рассказывать именно с того момента, как они встретились.
Все началось с того, что в 1911 году ваш дед скрывался от царской охранки в городе Выборге и там он познакомился с вашей бабушкой.
Точно сказать её имя и фамилию я вам сейчас не смогу
Арестована она была как Ханна Иоффе, затем, что-то произошло, и уже судили её и на этап   отправили как Анну Ион-Оглы.
Единственно, что точно известно - она была дочерью фабриканта, и было ей тогда шестнадцать лет от роду. Положение усложняется тем, что я не смогла найти  фабриканта с такой экзотической фамилией.
В шестнадцать лет она сумела организовать в подвале фабрики отца подпольную типографию. Вникните, пожалуйста, в это. Конечно, организовывала типографию не она одна. Ей, безусловно, помогали опытные товарищи.
Сколько вам лет, ребята?
- Семнадцать, -почти шёпотом сказала Маргарита.
- Ну, вот и представьте себе, что вам в условиях царской власти надо организовать типографию. Печатную машину надо достать, шрифты, и, главное, людей, которые будут печатать листовки, прокламации.
Людмила Романовна открыла один из шкафов, стоявших по стене, и достала папку.
- Вы не удивляйтесь, - Она положила папку на стол. - Я собираюсь написать книгу о них. Вот посмотрите. Это рапорт о разгроме охранкой типографии. Выдали их провокаторы. А это приговор суда. И Аркадий Фёдорович и его жена были приговорены к пяти годам ссылки в Нарым.
Там, в Нарыме они познакомились с многими ссыльными, ставшими впоследствии создателями нашего государства. Прежде всего, это Иосиф Виссарионович Сталин, Валерьян Куйбышев.
Она на минуту замолчала, о чём-то думая, а потом сказала, что в Нарымской ссылке отбывали свой срок много большевиков, и всех их не перечислишь.
- Вот ещё документ: Свидетельство о рождении их дочери Любы в Томской тюрьме, но это было много позже, когда ссыльных в Нарыме судили за проведение первомайской демонстрации.
Вот, я вам расскажу одну историю, совершенно фантастическую.
Анна Андреевна — жена Аркадия Фёдоровича находилась после белого переворота в 1918 году в городе Томске на нелегальном положении.  Случилось так, что Аркадий Фёдорович был арестован и сидел в Томской тюрьме. Большевики-подпольщики готовили его побег.
В самый последний момент, когда для побега всё было уже готово, власти Томска передают его в руки белогвардейской контрразведке. Колчаковцы увозят Аркадия Фёдоровича на станцию Кольчугино и там расстреливают.
Об этом узнаёт Анна Андреевна и, сама находясь на нелегальном положении, едет в Кольчугино. А это совсем не близко. Километров триста надо проехать.
Учтите — на дворе ноябрь 1918 года. Идёт гражданская война. Она, находясь на нелегальном положении, приходит в штаб Колчаковской контрразведки и требует, чтобы ей выдали тело мужа.
Мне пока трудно в деталях рассказать вам, что происходило там и что ей стоило выиграть этот бой.
Я не оговорилась. Это действительно был бой молодой женщины с колчаковскими контрразведчиками.
- Она победила! –  Я как-то не замечал, что у Маргариты такие большие глаза.
- Мы можем себе представить картину, как по раскисшей лесной дороге на санях везут гроб с телом Аркадия Фёдоровича. За санями идёт его жена. За ней группа офицеров-контрразведчиков. Замыкают это шествие солдаты с лопатами.
- Откуда вам стало это известно? - Мне было так обидно, что я узнаю всё это не от Ани, а от совершенно чужого человека.
- Там был ещё один человек,  он  мне и всё это рассказал.
- Кто-то из местных? А, - Догадываюсь я. - Это сторож на кладбище.
- Нет, это не сторож. Он, вряд-ли, сумел дожить до наших дней. Есть не просто свидетель, а участник события – художник Николай Котов. Он дальний родственник Аркадия Фёдоровича и жил тогда в Томске. Анна Андреевна с дочерью прятались у него в мастерской.
Так вот, он не побоялся, и, рискуя жизнью, поехал с Анной Андреевной из Томска в Кольчугино. И присутствовал при перезахоронении.
Он мне рассказывал, что когда Анна Андреевна встала на колени около могилы мужа, а он стоял рядом и больше всего боялся, что контрразведчики сейчас возьмут её под руки и уведут с собой. А может и его заберут.
Анна Андреевна поднялась с колен, подошла к нему, обняла его, он, из-за её плеча, увидел как за кошёвкой, скользя по раскисшей дороге уходят офицеры и солдаты.
Это всё мне рассказал Коля Котов. Анна Андреевна товарищ не разговорчивый к моему очень большому сожалению.
Вот, такие люди есть в вашем роду.
Я, было, начал вставать, чтобы проститься, но тут Володя задержал меня.
- Людмила Романовна! А про красное знамя в Хельсинки расскажите.
Линчук рассмеялась. - Это был международный скандал.
В 1923 году финны пригласили нашу сборную по футболу на товарищеские игры. Анна Андреевна тогда работала в нашем полпредстве. Ей поручили помогать всячески нашим футболистам. В первый день приехала она вместе с командой на стадион. Футболисты вышли на поле. Финская команда тоже вышла. Построились, поприветствовали друг друга.
Трибуны полные. Освистывают наших футболистов.
Тут финны, организаторы встречи, выносят свой флаг. Поднимают  его  на  мачту.  Оркестр  играет  гимн   Финляндии.
Наши ждут, когда вынесут флаг СССР, но господа, стоящие у мачты с финским флагом, повернулись и пошли на трибуну.
Анна Андреевна спрашивает их, мол, в чём дело? Где наш флаг, а они, так вежливо, ей отвечают, что красных флагов в Финляндии нет. И руками разводят.
Анна Андреевна крикнула нашим футболистам, чтобы они ни начинали игру до её возвращения. Села в машину и привезла запасной флаг из посольства.
Машина была открытая. Анна Андреевна проехала по всему Хельсинки с развивающимся красным флагом, проехала по дорожке на стадионе мимо трибун. И вот тут произошло самое интересное. В полной тишине все зрители встали, словно приветствуя флаг первого государства рабочих и крестьян.
Я вам напоминаю, что это было в 1923 году, когда война между нашими государствами, только-только закончилась.
- Наши победили?
- Ого! - Людмила Романовна гордо подняла голову. - Первый матч в Хельсинки закончился со счётом 5:0 в нашу пользу. Всего мы сыграли в Финляндии десять матчей. Попробуйте отгадать общий счёт встреч.
- Не берусь, - Володя покачал головой.
- Держитесь покрепче, ребята. Общий счёт встреч 70:3. Впечатляет?
- Впечатляет, - Согласились мы.
- Потом был грандиозный дипломатический скандал из-за того, что Анна Андреевна проехала по Хельсинки с красным флагом.
Правительство Финляндии потребовало, чтобы она покинула Финляндию в 24 часа.
- Уехала?
- Конечно. Тут никаких вариантов не могло быть.
Есть воспоминания товарищей, что с этим делом разбирался сам Иосиф Виссарионович Сталин.
Он же был знаком с Анной Андреевной по ссылке в Нарыме.  Вот  ещё  одна из очень многих  историй из её жизни.
Мы попрощались.
- Заходите, - Сказала нам на прощание Людмила Романовна. - Вы думаете, что я вам всё рассказала? Что вы! Это ведь целый роман, где жизнь героев порой висит на волоске. Однажды, они тонули в апрельской Оби. Вы представляете Обь в апреле?
Есть ещё история большого зелёного сундука или про арест Томскского губернатора, но это в следующий раз.
- Ну, у тебя и бабушка! - Помотал головой Володя, когда мы вышли из музея. - Я вас сюда тащил и не думал даже, что всё так было. Если как следует разобраться, то эта тема для хорошего романа. - И он многозначительно посмотрел на меня.
Он повернулся к Маргарите.
- А ты что молчишь? Вот ответь нам, почему её контрразведчики отпустили.
- Я не молчу, - Маргарита взяла нас под руки. - Я, мальчики, думаю. Мне кажется, что они так поступили потому, что перед ними была настоящая женщина. Я глубоко уверена, что каждый из этих людей мечтал, чтобы у него была бы такая жена.
- Ну, ты и сказала! - Поразился я. - Так понять всё это может наверно только женщина.
- Да! - Согласилась со мной Маргарита.
- Мы с вами побывали в прошлом. - Володя остановился. - Сейчас мы пребываем в настоящем. Было бы естественным, перенестись в будущее.
- Величко!   Что   ты   имеешь  в  виду?  Может быть  вы мне что-нибудь расскажите. Ну, так, на всякий случай.
Я прямо почувствовал, как напряглась Маргарита.
- Вы что задумали, мальчики? Я вас очень прошу, не сказав мне, вы ничего, пожалуйста, не предпринимайте!
С чего это вдруг она так занервничала?
Володя оглянулся.
- А, вот то, что мне надо! Люди! Простите меня. Но я должен вас покинуть.
Мне  нужна  остановка  троллейбуса.   Да  вот    же   она!
Ах, хитрец! Такое устроил, а теперь бежит!
- Не сердитесь. Я не думал, что мы проведём столько времени в музее.
- Ну да, ты не думал! Вот сейчас я тебе поверил! – Крикнул я ему во след.
Он успел вскочить в троллейбус и мы остались вдвоём. Я и Маргарита.
- Как тебе всё это понравилось? Совершенно обнаглел парень! – Я ждал, что Маргарита поддержит меня.
- Хотела бы я иметь таких друзей, - Задумчиво сказала она. - Ты проводишь меня домой?

ТЕРРОР И ТЩЕТНЫЕ ПОПЫТКИ

- А не пойти ли нам, мальчики, всем  вместе после работы в кино, - Предлагает Настя. – Соглашайтесь! Это же просто здорово!
- Сегодня не могу, - клянётся Гайдар.
- У меня дрова кончаются, — Сообщил Пушкин - Мне их сегодня пилить, а завтра колоть.
- Ты-то хоть свободен, - С надеждой спрашивает меня Настя.
- Но ты же предлагала пойти нам всем вместе, - Выкручиваюсь я. – Вот, давай, спланируем на такой день, чтобы все смогли. А так, какой же это культпоход?
Настя вздыхает и говорит, что обязательно спланирует.
- Только вы тогда ничего не выдумывайте. Ладно?
- Ладно, - Соглашаемся мы хором. – Ты, главное, Планируй!
Д-1-01-38.
- Слушай Маргарита! У тебя такие интересные друзья. Я до сих пор под впечатлением, как читал Лорен. Я раньше вообще не читал Маяковского. И представить себе не мог, что у него есть такие вещи. А у меня есть патефон, пластинки и нормальные соседи. Давайте соберёмся. А? Ты бы спланировала.
- Я подумаю. Но беда в том, что сейчас все заняты. Собрать их будет трудно.
- Приходи одна! А?
- Но ты же противоречишь сам себе. То ты приглашаешь всех моих друзей и поёшь дифирамбы Лорену, а теперь зовёшь меня одну.
- Ничего я не противоречу. Не хочешь патефон, пойдем в кино или на чай. Аня про тебя спрашивала.
- Всей компанией?  А варенья хватит на всех?
Я почувствовал, что она пожалела о сказанном.
- Издеваешься?
- Да, нет, ну что ты! Я тебе позвоню.
Володя прав. Не знаю, что и делать? В Доме инженера, как назло, танцы не устраивают. Там всё конференции, конференции. Нужны они мне, эти конференции! А может быть плюнуть на всё? Она что, единственная?
- Аркаш!
Я оглянулся. Меня догоняет Роза.
- Как живёшь? Я вижу, что эта разноцветная Настя вас совсем достала.
- Как это? - Не понял я.
- Ну, она тут на днях подходит ко мне и говорит, чтобы я к тебе близко не подходила. Пообещала волосы выдрать. Ужас какой!
- Так и сказала? - Не поверил я.
- Так и сказала. Она у вас, по-моему, не совсем нормальная. Ты просто не видишь, а она тебя каждый раз до метро провожает. Идёт за тобой и в спину тебе смотрит.
- Ты  это  сейчас  придумала?  Что же, я, по твоему, слепой?
- Когда идёшь, оглядывайся. А ты хорошо помнишь, как мы с тобой на вокзале прощались?  -  Она берёт меня под руку.
- Помню.
- А ты помнишь, что я тебе сказала во дворе?
- Помню. Роз! А зачем тебе это надо?
- А ты меня к себе пригласи, тогда увидишь, зачем. Женщинам в  таких случаях не отказывают.
Что я могу в таком случае ответить?
- Ты чего покраснел. - Смеётся она. - Милый ты мой, я совсем другое имела в виду.
Не теряй времени даром, Арканя. Мы с тобой пока юны — живём, а потом только и будем, что вспоминать и ругать себя последними словами, за всё, потерянное в жизни. Согласен, милый? - Она поцеловала меня в щёку.
 - Володь! Я с этими бабами скоро с ума сойду. Они, меня просто, достали!
- Отбивайся! Что ещё я могу тебе посоветовать? За что я себя не люблю, так это за то, что мастак давать мудрые советы, а сам им не следую. Научись говорить «Нет». Это для человека самое главное. А если с девицами проблема, значит, даёшь им повод.
- Да, какой повод? Какой повод?! Я до Маргариты дозвониться не могу. Где её носит? Я видеть её хочу! Неужели, она этого не понимает?
- Думаю, что понимает, - Успокаивает меня Володя. - А ты перестань ей звонить. Когда ты в последний раз ей звонил?
- Сегодня. Три раза.
- Ну, вот и не звони ей больше. Сегодня. Перемучейся.Такой тебе мой совет.
- Мальчики,  - встречает нас утром Анастасия. - Я на всех купила билеты в кино. На семь часов в Ударник.
- Слушай! Так рабочий день начинать нельзя! - Выговаривает ей Гайдар. - Мы живые люди. Не овцы, а ты не чабан. Разве мы так договаривались? У нас нервная система есть.
- Что же мне теперь делать? - теряется Настя. - Я хотела как лучше! Последние деньги потратила! Мне сказали, что с билетами напряг.
Мы посмотрели друг на друга. Гайдар развёл руками.
- А что? - Неожиданно сказал Пушкин. - Можно и сходить.
- Когда мне говорят, чтобы я шёл в ту сторону, то я туда идти не хочу. - Кипятился Гайдар.
Мы подходим к Ударнику.
- Кому лишние билеты, - Кричит Гайдар. - Спешите! Ваше счастье у вас в руках.
Прохожие с недоумением смотрят на него.
- Нет желающих? - Энтузиазма в голосе Гайдара поуменьшился. - Отдаю за полцены!
- А в ответ — тишина - Напеваю я. - Ладно,  береги горло. Пойдём, попробуем сдать в кассу.
Как только мы подходим к кассе, окошко захлопывается.
- Я думаю, что стучать бесполезно, - предполагает Пушкин. - Чёрт с ним! Пойдём, посмотрим. Кино, всё-таки!
У меня была задача, чтобы не сесть рядом с Анастасией. Для этого я специально задержался около стенда с фотографиями знаменитых актёров. Зритель вяло бродил по фойе. Какие-то дядьки с усами и в папахах похохатывали в буфете.
Странная какая-то публика, не киношная. Ходят, разговаривают друг с другом. Вроде все друг друга знают. Наверно культпоход.
Я дал возможность ребятам пройти в зал и, только после этого, вошел сам. Наши места были в центре зала. Наш ряд был почти пуст. За исключением наших четвёрки  я насчитал  десятка два зрителей.
Рядом с Анастасией место было свободным.
Пробираясь к своему месту, я убеждал себя не говорить в слух  ребятам,  что  я  о  них  думаю.  Я найду для этого время!
Свет в зале немного приугас, но не до конца, как это положено.
Совсем его почему-то не погасили. Два крепких молодца вынесли на небольшую сценку перед экраном трибуну. За ними вышла женщина с графином  в одой руке и стаканом – в другой..
Мы переглянулись.
- Товарищи! - Звонким голосом, наполненным неподдельной радостью, начала женщина с графином и стаканом. – Давайте, дружно встретим товарища Нестигайло Поликарпа Андреевича. Героя гражданской войны, славного конника первой конной армии, прошедшего с боями весь славный путь борьбы вместе со славной частью. Давайте, все похлопаем!
В зале раздались хлипкие аплодисменты. Только, сидящие на первом ряду мужики, неожиданно крикнули «Ура»!
На сцену вышел высоченный дядька с пышными седыми усами и встал за трибуну.
Женщина с графином и стаканом в руках о чём-то пошептала ему на ухо и, после того как товарищ Нестигайло указал ей пальцем где, по его мнению, должен стоять графин и стакан, она выполнив его пожелания и, освободившись наконец от своего груза, исчезла за кулисами.
- Слушай, - Наклонился ко мне Гайдар. - А как же он на лошади мог сидеть? У него же ноги по земле волочились бы.
- Не знаю, - Сквозь зубы ответил я. - Спроси меня лучше что-нибудь про паровоз.
По мере развития рассказа о лихих конниках зал потихонечку пустел. Восторженно реагировал только первый ряд.
Мы четно додремали до конца. Свет зажёгся полностью. Первый ряд опять прокричал «Ура!» и послышался звон посуды.
Когда мы вышли из зала, свежий воздух тугой струей ударил нам в лёгкие, закружил головы.
- Ничего, - Пушкин сладко потянулся. - Меня бы сегодня наверняка заставили печку ремонтировать. Дымит, зараза!
- Это ты нарочно, дорогая? - Спросил Гайдар у Насти. Он собрался ещё что-то сказать, но посмотрел на неё и замолчал.
Настя тихо плакала.
- Не плачь! - Пушкин погладил Настю по голове. - Вот лёд растает, и мы все поедем кататься на пароходике. Ты только потерпи.
Д-1-01-38
Это я не звоню. Это я про себя говорю. Бреду по Сретенке. На витрины смотрю. В овощном магазине прямо в витрине разложили зелень — лук, редиску, укроп, а по стеклу пустили струйки воды. Словно летний дождик огород поливает. Здорово придумали!
Правильно мне Володя советует. Надо выдержать характер. Я уже полдня выдерживаю. Значит могу? И постепенно привыкну.
Кто сказал, что чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей? Не помню я, кто это сказал. Наверно умный был человек, только, я думаю, что он и понятия не имел, что такое любить. Не дано это ему было. Если бы любил, так не говорил бы. Как это у Маяковского?

И какому небесному Гофману
Придумалась ты, проклятая!

Густав на тёмненькой Бебе жениться собирается. А чем он лучше меня? Он на барабанщика учится. Это что, барабанщиком лучше быть, чем печатником на MAN?
Ну ладно, выше он меня ростом. Что из того? А она, хоть он и будет барабанщиком, всё равно его любит и замуж за него пойдёт. А вот за меня никто не пойдёт. Зачем за меня замуж выходить, если меня, не сегодня так завтра, забреют в армию.
У Маргариты Игорь есть. Наверняка она с ним встречается. Лорен же сказал, что у неё были глаза на мокром месте. Из-за кого? Не из-за меня же!
Он в армию не пойдёт. В следующем году аттестат получит. В институт поступит. Чем не муж? А что он с овощной девицей крутит, так это так. Для разнообразия. На день рождения не к той, овощной, пошёл, а пришёл, как миленький, к Маргарите. Нет! Лорен тогда правильно заметил, что у неё глаза на мокром месте. Это просто так не бывает. Надо всю эту ерунду из сердца вычеркнуть!
Скоро в армию. Быстрее бы это случилось. Попрошусь чтобы  на флот отправили. Если понравится — там и останусь.

По морям, по волнам.
  Нынче здесь, завтра там

Милое дело! Как раньше Филиппок ходил: брюки клёш, бушлат, тельняшка. А если ещё бескозырку на голову — девчонки штабелями по обе стороны будут укладываться. Выбирай — не хочу!
А, ну их, девчонок этих! Одна нервотрёпка. Как не мог я их понять раньше, так и до сих пор не понимаю. А вот, насчет флота, это надо подумать. Это серьёзно!
 - Ты нас, джан, совсем забыл, - Ваграм качает головой. - Совсем повзрослел! Небось, вокруг тебя столько девушек вьётся!  Не до нас, стариков, теперь тебе.
- Вьются, - Дядя Ваграм. - Но всё не те. Не обижайтесь на меня. Я к вам обязательно выберусь. Тёте Аревик привет большой передайте.
Я завернул в свой Панкратьевский переулок. Что-то у нас в большой комнате много света. И абажур, и настольная лампа. Гости, наверно.
- Ты где шляешься? - Грозно спрашивает меня Аня, а у самой глаза смеются. - Сколько можно тебя ждать?
Я снимаю пальто и иду в большую комнату.
- Аркань! Да  очнись ты ради Бога! - Толкает меня Аня. – Ты  что  в  дверях  встал?   Ау!  Ты же  домой пришёл,  мальчик!
 - Привет, Маргарита!
- Привет!
Маргарита ведёт пальцем по корешкам книг.
- У тебя книг много, а Маяковского нет.
- Будет! Обязательно! Я уже на в книжном магазине на Кузнецком  мосту  записался.  Там подписные издания продают.
А ты где пропадала? Я тебе звонил, но так и недозвонился.
- Я не пропадала. Мне надо было очень много чертежей сдать.
В этот раз мы поехали на троллейбусе. Стояли на задней площадке. Дышали на замерзшее стекло. Соревновались, у кого оттает больше. Я старался, чтобы она победила.
- Не жульничай! - Смеялась Маргарита. Иначе будет не интересно. Играть надо честно!
Мы уже подходили к её дому когда она сказала мне, что смотрела на меня, как я слушал Лорена.
- А почему с закрытыми глазами?
- Не знаю.
- Знаешь. Просто, говорить не хочешь.
- Не хочу.
Она вздохнула и взялась за ручку двери своей парадной.
- А когда-нибудь скажешь? - Маргарита поиграла дверью, то открывая её, то закрывая.
- Наверно. – Пожал я плечами. - Кто знает, как всё сложиться? Ты знаешь?
- Нет. - Она положила свои ладошки мне на грудь. - Аркашенька, всё это ерунда. Гадать бесполезно. Будущее  там, за таким плотным туманом, что его разглядеть невозможно.
Но есть одно правило: побеждает только тот, кто что-то делает, а не переживает и не гадает. Заруби себе это на носу.
Она пальцем нажала мне на нос.
Я хотел перехватить её руку, но она сумела во время отдёрнуть.
Мы немножко поборолись, но тут открылась дверь парадного и от туда вышла женщина.
- Не везёт мне – Пожаловался я.
Маргарита рассмеялась и, открыв дверь парадной, махнула мне рукой.

ШАМАН ЭТО СТРАШНО.
         ОСОБЕННО В ЧЁРНОЙ КЕЛЬЕ

 Почему она вдруг оказалась у нас, и о чём они с Аней говорили, пока меня не было, я так и не узнал, хотя пытал Аню с пристрастием. Но разве у Ани хоть что-нибудь узнаешь?
 Дальше – больше! В воскресенье Маргарита позвонила сама.
Подошёл к телефону я, она поздоровалась со мной, но попросила к телефону Аню.
Этого ещё мне не хватало! У меня всякое в жизни уже было, но такого!
- Ну и молодец! - Сказала Маргарите Аня. - Прямо на платформе «Дворец Советов» у головного вагона.
Маргарита, очевидно, что-то спросила её. Аня посмотрела на меня.
- А ты как думаешь? - Спросила она её. Послушала, что она ей ответ и посоветовала не хитрить потому, что с ней хитрить совершенно бесполезно.
В воскресение Аня подняла меня рано. Мы наскоро позавтракали.
- Одевайся прилично, - Приказала она мне. – Да, поживее! У нас очень мало времени.
- Может быть... - Начал я.
- Может быть, но по дороге.
Мы приехали первыми.
- Ань, это ты ей позвонила?
- Ты что не слышал? Она сама позвонила мне. И это не в первый раз. А потом, мы с ней даже встречались и тоже не один раз.
- Почему?
- Во-первых, потому, что у неё никого нет. Поговорить не с кем. Посоветоваться не с кем. Это уже от безысходности она ко мне обратилась, а во-вторых – она же умная девочка и сразу поняла, с кем имеет дело. Наверно я первый человек в её жизни, которому верить можно.
- Значит я тут совершенно не причём?
- Ну, почему? У нас с тобой, какие ни какие, а родственные связи есть. Я же твоя бабушка.
Она ещё и издевается надо мной!  Мне  этого не хватало!
- Хорошо! Ты моя бабушка, и потому она обращается к тебе? Это просто распрекрасно и дальше ехать некуда! Почему к тебе, а не ко мне? Объясни ты мне это, пожалуйста!
- А что ты так нервничаешь? Всё очень просто и логично. Я же тебе уже объясняла! Она девушка умная и видит, что я умная бабушка и верная бабушка. Очевидно, она это чувствует и верит мне. Поверила мне, что я не предам её, а помогу. Плечо своё подставлю.
- Ты её пригрела?
- Можно сказать и так.
- А зачем?
- Она же человек. - Аня с удивлением посмотрела на меня - Как ты мог задать такой вопрос? Ты можешь пройти мимо человека, который нуждается в помощи?
Я решил сменить тему.
- А куда мы едем и зачем?
- Нас пригласил дядя Коля Котов.
- Ань! Ты бы объяснила мне, что происходит. Ну что вы меня за болванчика держите?
- Мы тебя ни за кого не держим. Наши отношения с Маргаритой, это наши отношения, а твои отношения с ней, так ты с ними и разбирайся. Не маленький уже. Ещё он будет мне указывать, с кем мне дружить, а с кем – нет! Ты в уме?
Ну, женщины! И моя Аня тоже. Так повернут разговор, что хоть стой, хоть падай!
Подошёл поезд. Маргарита подбежала к нам, запыхавшись.
- На остановках я перебегала из вагона в вагон, чтобы выйти поближе к вам. Здравствуйте!
Она поцеловала Аню в щёку, а мне кивнула головой. Понимаете? Её поцеловала, а мне – головой! Ладно! И на том спасибо!
Они сидели рядом, а мне досталось место сзади них. Аня рассказывала о дяде Коле.
Забавно! Готов утверждать, что большинство девиц, слушая такой рассказ, взвизгивали бы либо от ужаса, либо от радости, в соответствии с сюжетом, закатывали бы к небу глаза и демонстрировали тому подобные женские ужимки. Маргарита же сидела и спокойно слушала. Иногда что-то тихо переспрашивала. И лицо её не было пустым или деланно внимательным! Она сопереживала!
Господи! Откуда в мою голову лезут такие слова, и как она заставляет меня следить за ней и стараться понять, что она думает, что она чувствует в этот момент? Какое мне до этого дело?
Я не знаю, красива она или уродка. Должно быть  она просто прекрасна! Да-да, она прекрасна в своём сереньком пальтишке и варежках, заштопанных так, чтобы казалось, что это не штопка, а рисунок. Ножки её в капроновых чулочках, розовые от холода...
Да что я в ней нашёл? Она самая обыкновенная. Таких девиц - пруд пруди! Тем более, у неё есть Игорь. Лорен же сказал, что у неё глаза на мокром месте. А теперь вот эта история с Аней. Это что значит? Убиться от них можно!
- Новодевичий монастырь — Объявила кондуктор. - Конечная.
Мы прошли под аркой во внутренний двор монастыря и стали подниматься по скрипучей деревянной лестнице прикрепленной прямо к монастырской стене.
Через дверку, такую низкую, что приходится сгибаться, чтобы не ударится головой о притолоку, мы проходим в крошечную прихожую.
Тонким, не привычным, странным запахом наполнено помещение. Я ни разу в церкви не бывал, но, наверно, там так же пахнет. Дверь из прихожей открыта и видна анфилада маленьких квадратных комнат.
От низких сводчатых потолков, от узких окон, напоминающих бойницы, от чёрных пятен, проглядывающих сквозь побелку стен, становится неуютно, скованно.
Кажется,  что  в квартире  так же холодно,  как и на улице.
Незнакомый запах перебивается простым, ядрёным запахом щей. На кухне что-то шипит, булькает.
- Коля! - Кричит из кухни женщина. - Там вроде люди пришли. Глянь, кто?
Из глубины квартиры появляется взлохмаченный седой старик в парусиновых штанах заляпанных разноцветными красками.
- Господи! Аня! У меня из головы вон, что ты должна приехать. Какая же ты стала! А это Аркадий. Ты смотри, какой стал! На кого же он похож? – Дядя Коля прищуривается, словно ощупывая меня взглядом.
- Веня, - Говорит он уверенно.
- Да, - Соглашается Аня. - А это Маргарита.
- Здравствуй, Маргарита, - Говорит дядя Коля. - Ты мне нравишься! - Он указательным пальцем дотрагивается до её лба. - У тебя там светло.
Маргарита краснеет. Зачем-то достаёт носовой платок и начинает его теребить.
- Пойдёмте, - Дядя Коля, подталкивая нас в спины, ведёт из одной комнаты, похожей на келью, в другую. Наконец, мы попадаем в такую комнатку, где стоит круглый стол. Похоже, что это столовая.
Проходя через анфиладу комнат и глядя на картины, развешанные на стенах, я убедился, что дядя Коля, по-прежнему, верен своему сюжету.
Небо! Небо! Небо! Грозовое и солнечное, ясное, бездонное, нахмуренное надвигающимся ливнем, зацепившее облако за вершину горы. Небо!
- Коля! - Донеслось из кухни. - Кто пришёл?
- Аня!  -  Кричит  ей  дядя  Коля.  –  Она  с детьми пришла.
- А! - На кухне загремели кастрюли. - Сейчас чай приготовлю.
Мы садимся к столу.
- Нет, нет! - Дядя Коля машет руками. - Пока она чай там варганит, я вам покажу. Вы обязательно должны это увидеть и прочувствовать. Это я из последней экспедиции привёз. Аня ещё не видела. Ни кто ещё не видел. Вы первые! Вы поближе к стене сели бы.
Косой свет пробивается сквозь бойницы-окна. В комнате сумрачно. Местами побелка на потолке и стенах осыпалась и проглядывает чёрная краска. Наверно раньше вся комната была покрашена в такой цвет. Жуть, наверно.
У Маргариты широко открыты глаза.
- Страшно? - Спрашивает её Аня шёпотом.
- Пока нет.
- Советую держать себя в руках.
- Буду, - Обещает Маргарита.
И в следующее мгновение она непроизвольно тихо охает.
Можно было предположить, что существо, которое появилось перед нами — дядя Коля.
Оно, это существо, было одето в балахон, состоящий из сотен разноцветных ремешков, подпоясанный широченным меховым ремнём с громадной медной пряжкой. Шею его украшало ожерелье из клыков хищных зверей. На всё это одеяние была накинута пятнистая шкура леопарда.
Лицо его закрывала маска, размалёванная яркими, преимущественно чёрно-красными красками. В руках он держал бубен.
Существо взобралось на стол, село, поджав под себя ноги, и ударило пальцами в бубен. Сначала тихо и медленно, а потом всё громче и быстрее. Темп всё убыстрялся и убыстрялся. Бубен то неистовствовал в его руках, то замирал на секунду, чтобы вновь взорваться.
Маргарита пододвинулась к Ане поближе и взяла её под руку.   Вот так!  А ведь  я  сидел  ближе  к ней, чем Аня. А она...
Бубен стучал всё громче и громче.
Я искоса следил за Маргаритой. Вроде, она стала успокаиваться, но в это время существо, голосом дяди Коли, запело...
Я бы не назвал то, что мы услышали, песней. Скорее, кто-то далёкий звал нас к себе. Наверно, это был зов предков к нам, живущим сегодня.
А-ы-а! – Звучало под сводчатым потолком и эхо разносилось по комнатам и возвращалось к нам.
Дядя Коля, стуча в бубен,  начал раскачиваться из стороны в сторону, поднимая его над головой и неожиданно, дойдя до самой верхней ноты, в тот момент, когда я почувствовал, что моё сердце сейчас выскочит или я сам взлечу куда-то ввысь, откинул его в сторону и сорвал с себя маску.
- Дальше нельзя — Прохрипел он. Дальше очень опасно. Они командуют судьбами людей.
- Коль! Ты это серьёзно?  - Аня подняла руку и носовым платком дотронулась до своего лба.
- Да! Я был у них целый месяц. Они учили меня всему, что связано с жизнью, а потом подарили все это. - Он махнул рукой в сторону упавшей маски и бубна. Это серьёзно, Аня. Это гораздо серьёзнее, чем ты думаешь. Когда я был у них, я вспомнил о тебе. Я думал о тебе. Ты живёшь, как они учат.
- О чём ты пел?
Он слез со стола и стал стягивать балахон через голову.
- О них пел. - Он указал на нас. - О чём ещё можно петь? Они говорят, что если наши дети будут счастливы, значит, и мы будем счастливы. Самое главное в жизни — дети. Значит, эта песня о детях. А они должны появляться от большой любви. Только от большой любви получаются счастливые дети. Значит, эта песня о любви тоже. А любовь и дети – это жизнь. Значит, эта песня о жизни.
Они очень мудрые люди там на Тянь-Шане. Я прожил с ними больше месяца, а мне показалось, что всю жизнь.
Я давно знал про них, но все годы у меня не получалось добраться туда. А вот, в тот год повезло. Потому, что пошёл с Женей Абалаковым. Царство ему небесное.
- Здравствуй, Анна!  - Жена дяди Коли принесла чашки. - Сколько мы с тобой не виделись? Почитай, как пропала Татьяна. Это  же,  сколько  лет прошло?  Почти  десять,  а то и  больше?
- Я помогу вам, - Словно очнувшись от сна, предложила Маргарита. - А кто такая Татьяна?
- Татьяна это целая история. - Дядя Коля стал собирать костюм шамана. - Человек, который с нами прожил всю жизнь.
Это если считать в годах, то больше пятидесяти. Всех детей воспитала. Вот его, - Он кивнул в мою сторону. - Его последнего.
А потом напугали её  люди, да так, что мы до сих пор не знаем, где она и что с ней. Исчезла.
 Под утро Анна за столом уснула после очередного погрома, устроенного ночными приятелями в форме. Это когда Любу забирали. Просыпается, а Татьяны нет, словно никогда и не было.
Много, девочка, за эти годы было удивительного и страшного. Переломано, перекорёжено было много и сколько ещё будет.
Но хочется мне, чтобы эта песня, что пел я вам сегодня, защитила вас и направила на путь правильный, а это значит, что прожить вам жизнь надо честно и верно. Вот так, как мы жили.
Это вот такая, хотите, зовите песней, хотите — молитвой, как вам больше нравится, но она всю жизнь будет вместе с вами. И этот день будет с вами всегда. У неё всегда можно будет спросить, а как мне дальше жить?
Татьяна про эту песню не знала, потому и исчезла. Вот, как в жизни складывается, когда человеком движет страх и расчёт, а не любовь и верность. Получается трагедия. Страх это самый плохой советчик. Страх – это всему конец! Только любовь и верность может сделать жизнь.
Чай пили молча.
К вечеру здорово подморозило.
- Я на эту девицу смотреть спокойно не могу! - Заявила Аня и, подняв руку, остановила такси. - Девочка! Да разве можно так одеваться в такую погоду?
Она решительно села рядом с шофером оставив в нашем распоряжении заднее сидение.
- Страшно было?
- Шаман это страшно. Особенно в чёрной келье, - Маргарита говорила серьёзно. - Но то, что он пел...
А если всё это правда? Мне показалось, что я заглянула в будущее. Он перестал петь и сказал, что дальше продолжать опасно. Почему?
Я хотел ей что-то сказать, но она прижала свою ладонь к моему рту. Как когда-то это сделала Ириска. Я сидел и боялся пошевелить губами. Как тогда.
Мы подъехали к её дому.
- Спасибо вам, Анна Андреевна.
- Не за что! Приходи, девочка, в следующее воскресенье обедать.
- Спасибо. Приду.
- Мне-то, хоть, что-нибудь скажи, - Заныл я.
- Будет время, - Пообещала Маргарита и скрылась в подъезде.
- Это ты её так воспитываешь? – Зарычал я на Аню.
- И тебя тоже, - Ответила Аня.

ВОЛОДЯ.
Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ЕВГЕНИЕЙ МИХАЙЛОВНОЙ

- Так! - Аня обнимает Володю за плечи и усаживает его на диван. - Прежде всего, необходимо успокоится.
- Аркадий! Воды в чашку! - Командует она
Володя сидит, сгорбившись на диване. Руки безвольно опущены. И вообще, он на себя не похож. Я стою перед ним с чашкой, полной воды. Заплакал бы он, что ли! Может, ему легче тогда будет?
Аня садится рядом с ним не диван  и держит его за плечи.
  - Она-то, зачем полетела? - Спрашивает Володя.
Он спрашивает не меня, не Аню. Просто, спрашивает.
- Я знаю, это должно было случиться! Это кара за преступную жизнь!
Они все должны быть наказаны как самые ужасные преступники. Он поворачивается к Ане!
- Вы знаете, сколько людей хоронили каждый год? Вы знаете, сколько тысяч людей хоронили каждый год? Они писали отчёты каждый год. Совершенно спокойно писали отчёты. После этого пригоняли новых, чтобы и их уничтожить.
- Успокойся.
- Она-то, зачем полетела? – Володя сидит, опустив руки между колен, и мне кажется, что у него нет костей. Он похож на мяч, из которого выпустили воздух.
- Ты бы, все-таки, попил бы.
Володя машет рукой.
- Что толку!
Он поднимается, выходит в коридор и начинает одевать пальто.
- Володя! - Аня не поднимается с дивана. - Я не заслужила, чтобы со мной так обращались.
Он возвращается в комнату. Один рукав пальто тянется по полу.
- Мне же сейчас придётся одеваться кое-как и бежать за тобой. Ты молодой, а я не очень. Мне это будет трудно, но по другому я поступить не смогу. Аня встает с дивана, забирает у Володи пальто и тщательно его рассматривает.
- Правильно, если по нему ходить ногами оно лучше не станет. Аркадий! Иди, попробуй почистить пальто. И не вздумай халтурить! - Кричит она мне в след. - Его же в метро не пустят, такого грязного. Чёрт знает что!
- Она толкает Володю в грудь и ему приходится, чтобы не упасть, сесть на диван.
- Это чёрт знает что! - Распаляется Аня. - Человек, которого судьба сделала первым, никак  не может  этого понять!
- Почему первым? - растеряно спрашивает Володя.
- Как почему? - Анна стучит кулаком по столу. - Он даже не понимает, почему он первый. Не понимаешь?
- Нет. - Володя совершенно растерялся.
- Вот я, с твоей точки зрения, какая? Не знаешь? Первая я. Потому, что старше меня, в нашей семье, никого нет. Вот, Аркашка - он третий. Мать его — вторая. Я — первая. И ты теперь первый. Так?
Молчит Володя.
- А первый обязан соображать! На то он и первый! Сейчас пойдёшь на кухню, чистить картошку. Когда картошку чистишь — светлые мысли в голову приходят. Поверь мне! Пойдём, я тебя вооружу.
Володя сидит на табурете и чистит картошку.
- Помочь? - Спрашиваю я.
Он мотает головой.
- Сам!
Мы, молча, ужинаем. Аня стелет Володе постель на кровати Игоря. Он, не сопротивляясь, раздевается и ложится.
Аня садится у него в ногах.
- Придется завтра вставать рано. Мы с тобой, до того, как я уйду на работу, обсудим всё спокойно. Распланируем прямо по дням.
- Хорошо. Спасибо вам!
Я копаюсь у себя в столе. Подошла тихонечко Аня.
- Спит?
- По-моему, спит.
- Должен спать. Я ему таблетку подсунула.
- А что случилось? Я так понять и не смог. Кто куда полетел?
- Его отчим и мать летели в Краснотурьинск на самолете. Летчик посадил самолет на озеро или что там у вас есть. Лёд не выдержал, и самолет провалился, но его сначала крылья держали. Висел он на крыльях.
Володя сказал, что люди стали по доскам подбираться к самолету. А тут летчик из кабины вылез и на крыло встал, а лёд не выдержал и самолет под воду ушёл. Они утонули, и помочь им никто не мог. Погибли на глазах у людей.
- Она-то зачем полетела? - Говорит Володя.
Аня   подошла   к   его  кровати.  Наклонилась   над  ним.
- Это он во сне.
Утром я ухожу первым, а они уже давно сидели за столом, и Володя тщательно писал то, что диктовала ему Аня.
- Отдай ему свои ключи, а ты, - Она обращается к Володе. - Сделаешь себе в мастерской дубликаты. Вот, тебе деньги.
Он попытался возразить, но Аня перебила его.
- После того, что тебе скажут на работе отчима, перенесёшь сюда свои учебники.
Мы вышли с Володей вместе.
- Привет! - Я протянул ему руку.
- Привет! - Ответил он мне
- До вечера! - Сказал я ему.
- До вечера!
Я позвонил Маргарите и рассказал, что случилось с Володиными родителями.
- Анна Андреевна сказала, чтобы он жил у вас? - То ли спросила, то ли была уверена, что это так, Маргарита
- А ты откуда знаешь?
- Алло! - Закричал я в трубку. - Ты почему молчишь?
- Я думала, что таких людей, как твоя бабушка, не бывает. Или их очень мало.
- Ты так думаешь?
Что-то мне не понравилось, как она говорит.
- А почему ты дома, а не на занятиях.
- У меня температура. Приболела я немного. Горло болит.
- Хорошо, - Сказал я радостно. - До вечера!
Она что-то сипела в трубку, но я слушать не стал. Ну, что она могла мне сказать такого интересного, если у неё болит горло?
- Люди! - Закричал я, что бы перекричать шум машин. – Кто  знает,  где  у  нас  тут  ближайший  коммерческий  магазин?
- Я знаю — Немедленно отозвалась Анастасия. - Это или в Ударнике, или у Елисеева. А что тебе там надо? Давай я сбегаю.
- Ты сиди и работай. Я туда пойду вечером.
- А можно, я с тобой? - Анастасия умоляюще посмотрела на меня. - Ты ведь не знаешь, что покупать нужно. Вы, мужчины, такие беспомощные! А я тебе подберу всё самое лучшее. Ты только скажи, что тебе надо.
- Эй! Пушкин, - Закричал Гайдар. - А у нас неплохой был друг. Только очень неосторожный.
- Да! - Согласился с ним Пушкин. - Рисковый парень.
Когда ты всё, как следует, продумываешь, то всё получается прекрасно. Мне удалось ускользнуть от Анастасии. Тут весь секрет в том, что нужно постоянно менять маршрут.
Я купил литр молока, полкило мёда и два лимона. Всё, что мне посоветовала молоденькая продавщица. Я давно усвоил, что покупать надо у молоденьких девушек. Тут меньше шансов, что тебя обругают и всучат какую-нибудь дрянь.
Дверь мне открыла, эдакая молодящаяся дама в белом халате. Наверно врача, которого вызвали. Значит дело у Маргариты серьёзное.
- Здравствуйте, - Сказал я ей. - Мне Маргарита нужна.
- Она больна, молодой человек. И вообще, прежде чем идти к кому-нибудь в гости, надо предварительно договариваться.
Нет, это не врач.
- Мама, кто там? - раздалось сипение из-за двери.
- Вы меня простите ради Бога. Я не знал, что вы её мама. Я Аркадий и принёс тут... Посмотрите. Я не очень опытный в таких делах. - И протянул ей сумку.
- Аркадий пришёл, - Более миролюбивым тоном ответила мама Маргариты. - Принёс тебе тут всякого.
Она тщательно проверила содержимое сумки.
- Ты знаешь, дочка, тут всё нужное. Меня зовут Евгения Михайловна, - Сообщила она мне и, оставив меня одного, ушла куда-то по коридору в глубину квартиры, а я остался в прихожей.
 Помыкавшись, немного в прихожей, я осторожно постучал в дверь её комнаты.
- Подожди немного, попросила Маргарита. Я боюсь, что увидев меня, ты испугаешься.
- Нет, - Успокоил я её. - И не надейся.
Она лежала на диване с завязанной шеей, придерживая край одеяла у горла. Прямо над ней висела очень большая картина. Громадная волна должна была вот-вот накрыть несчастных моряков, плывущих на сломанной мачте корабля. Это был знаменитый «Девятый вал» Айвазовского. Я видел эту картину в каком-то журнале.
Или её повесили тут недавно, или я просто не заметил, когда был у Маргариты на дне рождения, что совершенно невероятно. Большущая картина в золочёной раме.
- А она, - Я показал рукой на картину. - На тебя не…
- Уже падала, - успокоила меня Маргарита. - Я же просила тебя не приходить.
- Да я просто принёс тебе молока и мёда. А ещё мне посоветовали купить лимонов. Они очень полезны. Ты их просто пососи. Да, не беспокойся! Я сейчас уйду. Только ты скажи, что тебе ещё надо принести. Завтра после работы я для тебя всё сделаю.
В комнату вошла Евгения Михайловна с кружкой горячего молока.
- Мне больше ничего не надо! И за это тебе спасибо! - Маргарита умоляюще посмотрела на меня. - Иди домой. Ты же после работы.
- Как не надо, - возразила её мама. – Очень, кстати было бы сливочное масло. Молоко, мёд и сливочное масло совершенно необходимы при такой ангине.
- Мама!
- Я молчу, молчу, молчу. Пожалуйста, не нервничай. Пей ! Она дала Маргарите чашку с молоком.  -  Я туда мёд положила.
Маргарита пила из чашки маленькими глотками, держа чашку одной рукой, а другой придерживала одеяло у подбородка. Одеяло было без пододеяльника. Только сверху чуть выглядывала белая полоска простыни.
- Что у Володи?
- Плохо! Он один остался. Родители погибли.
- Какой ужас! - Евгения Михайловна присела на край дивана.
- Как же он будет жить? - Она немного подумала, а потом сказала, что волноваться тут совершенно не надо.
 - У него же папа был большим чекистским начальником? Так что, вы можете за него совершенно не беспокоиться.
Он будет прекрасно обеспеченным мальчиком. Сколько ему лет?
 - Мама!
 - Я молчу, молчу, молчу. Тебе говорить что-либо серьёзное  совершенно бесполезно. Ты допила? Давай сюда чашку.
Честно говоря, я не очень поверил Евгении Михайловне. Наверно, когда я уйду, она молчать не будет. Почему-то, мне стало, очень жаль Маргариту.
- Аркаш! - Маргарита откинулась на подушки. - Не сердись на меня. Мне так паршиво!
- Ей так паршиво, и надо идти полоскать горло. - Сказала Евгения Михайловна и посмотрела на меня многозначительно.
Я понял.
- Ладно! Я пойду. А ты выздоравливай. Только, ты так и знай, я завтра приду опять после работы и принесу сливочное масло. Ты скажи мне, что ещё надо.
- Ты умный мальчик, - Мама Маргариты открыла передо мной дверь. - Я рада, что у дочки такие друзья. До свидания!
Маргарита помахала мне рукой из-под одеяла.
Что это она всё время натягивала его до подбородка?
Да не хотела она показывать мне свою ночную рубашку или во что там она была одета! Простую вещь сообразить не могу!

    ЧТО МОЖНО УЗНАТЬ В ПЕТУШКАХ

Аня с Маргаритой на кухне моют посуду, Володя носит её и укладывает в буфет, я валяюсь на Анином диване и думаю, куда бы мне пригласить Маргариту одну, но так, чтобы не обидеть Володю.
Мы собираемся за столом, и Аня вдруг говорит, что хочет нам кое-что предложить.
- Только, ребятки, сразу хочу договориться с вами, дело это сугубо добровольное.
Поймите меня правильно, но мне очень хочется сделать из вас, хоть на один день, прогульщиков. Вот у меня такой каприз.
- Ура! - Кричу я. - а почему на один день? Гулять — так гулять! Давай на месяц. Кстати, мне скоро отпуск будет положен.
- Нет, - Аня грозит мне пальцем. - Только на один день и то, если вы согласитесь поехать со мной в Петушки. Я поеду в любом случае, но мне очень хочется, чтобы поездка была как можно веселее. Вот послушайте меня. Мы бы, после ваших уроков и когда Аркашка закончит работу, в субботу выехали бы из Москвы, а в понедельник, к вечеру, вернулись. Так что, вы пропустите только один день — понедельник.
Я уже и расписание поездов изучила. Если вы согласитесь, то завтра я закажу билеты.
- Конечно, Анна Андреевна! Один день ничего не значит. А если правду говорить, то очень хочется куда-нибудь смотаться.
Знаете, - Володя рассмеялся. - После нашей провинциальной школы в Краснотурьинске, столичная школа кажется такой убогой.
Только вы надо мной не смейтесь. Ладно? Вот, вы предложили эту поездку, а кто-то мне шепнул — поезжай, это твоя судьба.
Я высказался в таком духе, что судьба благосклонна только к тому, кто прикладывает, для решения проблемы, руки.
Потом решил не спешить и послушать, что скажет Маргарита, а уж потом принимать решение.
-  Согласна! – Обрадовалась она. - Правда! Я с большим удовольствием. У нас получается такая замечательная... 
Маргарита на какой-то момент задумывается, подыскивает слово и, наконец, находит - Компания.
Разрази меня гром! Она хотела сказать совсем другое слово, и я знаю какое. «Семья» - Вот что она хотела сказать. И зря не сказала! Ане было бы так приятно. И мне немножко.
- Только надо предупредить твою маму. – Предупреждает Маргариту Аня.
- Конечно, - Соглашается с ней Маргарита. - А как иначе?
- Ты знаешь! – Аня выходит из-за стола. - Я бы с удовольствием познакомилась с нею. Ты бы как-нибудь организовала это. Или я к вам, или вы ко мне.
Маргарита промолчала.
Я тоже решил не высказывать своё мнение по этому поводу.
Дело осложнялось тем, что Маргарита ещё очень плохо знала мою бабушку, а я хорошо. Так хорошо, что очень обеспокоился результатом её знакомства с Евгенией Михайловной. А что такая встреча состоится, у меня после того, что сказала Аня, сомнений не было.
Теперь все ждали моего решения.
- Если отпустят — поеду. - Небрежно сказал я. - Но думаю, что это будет очень и очень не просто. - Практически весь план типографии держится на мне.
Вот так! Пусть не думают, что я никому не нужный человек.
- Я же вам говорил, что у меня предчувствие. Вы не смейтесь. Обязательно что-то должно произойти. И очень не плохое. - Володя от удовольствия потёр ладони. – А потом мы поедем в трофейных вагонах.
И, правда, состав, направлявшийся в Петушки, состоял из вагонов, гораздо меньше наших, отечественных. И крыши у них были не плоские, а полукруглые. Самое главное это то, что маленькое купе было всего на четырёх человек.
- Да, - Согласился я. - Ты действительно везунчик, Величко! Теперь я буду путешествовать только с тобой.
Мы не успели устроиться в купе, как подошёл проводник и потребовал у нас билеты. Из-за его спины поглядывала на нас, испуганными глазками, девушка.
- Гражданка! - Сурово сказал проводник. - У товарищей билеты в порядке.
- Что же мне делать, - Девушка готова была расплакаться. - Вы же мне сказали, что у меня тоже билеты в порядке.
- Значит, вам надо идти в кассу и выяснять это недоразумение.
В это время загудел паровоз, и мы поехали.
- Послушайте, товарищ, - Обратилась к проводнику Аня. - У гражданки билет в порядке?
- В порядке, - подтвердил проводник. - Просто на одно место, по ошибке, было выписано два билета и она должна пойти в кассу и решить это недоразумение.
- Я так понимаю, - Сказала Аня. – Что девушке вы предлагаете прыгать на ходу из вашего вагона? А посадить гражданку на любое другое место, это вы не можете?. - Голос у Ани становится железным.
- Да поймите, уважаемая гражданка, нет у нас ни одного свободного места! И попрошу вас не лезть не в свое дело!
Ах, как ошибся этот проводник! Как он неправильно поступил! Опрометчиво.
- Вы сами сюда вызовете начальника поезда или я пошлю за ним? - Совершенно спокойно спросила его Аня тем самым тоном, каким она говорит со мной, когда я что-нибудь набедокурю.
- Ань! Да ну его к чёрту. Что мы будем портить себе настроение? Как вас зовут? - Обратился я к девушке.
- Лена
- Здорово! - Восхитился я. - А если мы, Лена, немного подвинемся, тогда путешествие в нашей компании вас устроит? Соглашайтесь. А вдруг это ваша судьба?
- Это уж вы как хотите, - обрадовался проводник, и больше мы его не видели.
- Давайте ваши вещи, - Володя поднялся со своего места.
- У меня только сумка, - Пролепетала Лена
- Давайте вашу сумку и садитесь! Аркадий, двигайся!
- Леночка! Не вздумайте сесть с этими мужланами. Зачем вам лишние неприятности? Маргарита! Давайте, потеснимся, - Посмеивалась Аня. - Вот так. Очень хорошо! Вам далеко ехать?
- До Петушков.
Получилось так, что у нас в купе всю дорогу было очень свободно. Во всяком случае, я мог бы, если захотел, проделать путь лежа. Дело в том, что Лена и Володя, в основном, проводили время в коридоре и появлялись в купе только тогда, когда Аня предлагала всем попробовать бутерброды, которые она предусмотрительно взяла с собой.
Я предложил Маргарите пересесть ко мне, принимая во внимание, что коридор занят. Ведь, когда сидишь рядом, разговаривать удобнее.
- Удобнее, - Согласилась Маргарита и пересела ко мне. Аня прикрыла глаза и, казалось, что она дремлет.
- Ты понимаешь, а ведь это действительно может быть судьба, - Маргарита посмотрела в сторону коридора.
- Он что-то говорил о своих предчувствиях перед отъездом, - Напомнил я ей.
- Как интересно!
Если бы меня спросили, что выражало в этот момент лицо Маргариты, то я бы сказал: Мечту.
Мы сидели и молчали. А потом я не выдержал и спросил её, согласилась бы она постоять так в коридоре.
- Да! - Ответила она. - Я надеюсь, что да.
- И я, - Вздохнул я. - Мне тоже хочется. Пойдём, а?
- Мы им будем мешать.
- Ну, да! – Возражаю я. -  А если кто-то нам с тобой мешает  то это, по-твоему, не считается?  Мы  вроде  обойдёмся!
- Чудак ты, человек, - Улыбнулась Маргарита
Почему она думает, что я чудак?
Нам ещё пришлось подождать, пока Володя и Лена простятся на вокзале в Петушках. И, между прочим, с моей точки зрения, они это очень долго делали. Совести у людей нет. Только о себе думают.
Мы увидели, что мама и Игорь бегут к нам, и пошли им навстречу.
Я оглянулся, и мне показалось, что Володя Лену поцеловал. Я сказал об этом Маргарите, но она мне ответила, что   поцеловал   он   её   только   в   щёку,   а   это  не считается.
Интересно, а что считается? Так, как меня тогда на вокзале целовала Роза?
Мать и Игорь подошли к нам. Они сразу завладели Маргаритой. С одной стороны мать держала её под руку, с другой стороны брат всё время старался, чтобы она обратила на него внимание.
Игорь основательно прилип к Маргарите.
Он ходил за ней хвостом, сидел рядом с ней на кухне, пока она с матерью готовила обед, помогал носить посуду в столовую.
Мать была несказанно удивлена, когда он вызвался сам вынести ведро с мусором.
- Что-то вы с ним, девочка, сотворили, - Сказала она Маргарите.
- Это у него родственное, - Тихо сказал Величко, но все услышали и сделали вид, что ничего не поняли. А Маргарита погрозила Володе кулаком.
Мы с Володей пилили и кололи дрова.
- Смотри, - Володя присел на чурку и вытер пот со лба. - Братец твой, как собачий хвост за Маргаритой ходит. Это у вас что, наследственное? - Эта глубокая мысль очевидно не давала ему покоя.
Вечером пришла хозяйка Нина Николаевна.
- Это мой старший, - Сказала Мама – Аркадий. Это его лучшая подруга Маргарита, а это лучший друг – Володя. Они с Аркадием подружились в Краснотурьинске. А потом его родители переехали в Москву.
- Величко, - представился он.
 Сидели, пили чай. Нина Николаевна всё время посматривала на Володю.
Наконец она не выдержала.
- Слушай, - Спросила она у него. - А какая девичья фамилия твоей матери?
Володя насторожился.
- Петрова. А что?
- А где она родилась?
- Я не знаю. По-моему, где-то под Горьким. Мы никогда на эту тему с ней не разговаривали. Она только один раз как-то сказала, что она сирота.
- Ну, да! Сирота, - Пробормотала Нина Николаевна. - Так бывает.
- А вы её знали? - Вдруг с надеждой спросил Володя.
- Я её видела только один раз и совершенно случайно, в Краснотурьинске, когда привозила туда Искорку. Буквально так получилось, что мы встретились на улице и разошлись. Ослепительная женщина. И ты на неё очень похож.
Она посмотрела на Аню
Тут разговор переключился на успехи в работе, которых добилась моя мать, на то, что её ценят как работника и она, может быть, скоро станет начальником планового отдела.
- Пойдём, - Сказал я Маргарите. - Тут одно место есть, где можно посидеть и поговорить, а если говорить не захочется, то и помолчать там неплохо.
Это был небольшое помещение перед «чёрным входом» где хранились дрова на день, лопаты, грабли... Самое главное, там стояла лавка, на которой можно было сидеть
- Она соврала. Она знала его мать. - Маргарита провела рукой по лавке и, убедившись, что она чистая, села. – Вопрос в том,  почему она не захотела говорить  об этом?  Что  там  не то!
- Ну, ты не права. - Я примостился на самом краю. - Они же встретились на улице. Потом, прошло столько лет. Я тоже видел её несколько раз.
Должен тебе сказать, что женщина была совершенно необычной красоты.
- Красивее меня? – Совершенно равнодушно поинтересовалась Маргарита.
Ну, женщины!
Они не могут просто так вести разговор. Обязательно скажут что-то, что заставят тебя мучиться и соображать, как выпутываться из создавшейся ситуации, в которую ты сам себя загнал.
- Она была просто красивая, - Упрямо повторил я.
- Вот поэтому, она её и узнала, - Убеждённо сказала Маргарита. - И тут дело не чистое и для Володи очень важное. Ты посиди тут, а я, наверно, скоро вернусь. А может быть, и не скоро.
- Здрасьте, посидели! - Сказал я ей в след.
Все мои планы рухнули. А я был так уверен, что поцелую её в первый раз. Ну, хотя бы в щёку. Володя Лену первый раз увидел и уже поцеловал, а мы с Маргаритой знакомы уже чёрт знает сколько и ничего.
- Вот ты где? - Володя сел рядом со мной. - Все женщины, включая твою Маргариту, сидят у хозяйки вокруг стола и шепчутся, и на душе у меня что-то муторно.
- У меня тоже, - согласился я с ним. - У них, у женщин, всегда всё очень сложно. Они на каждую возникающую проблему смотрят с какой-то другой, чем мы, стороны, и ты ни за что не догадаешься, как они среагируют на то, что ты им скажешь.
- У тебя практики больше, - Вздохнул Володя. - Но наверно ты прав. Эта Нина Николаевна определенно, что-то знает, а говорить не хочет.
- Ты, главное, не дергайся! - Я ударил рукой по скамейке. - Если у них есть какой-то секрет, то мы его узнаем. Это я тебе как друг говорю. Но с Леной у тебя получилось просто замечательно! Она приметная девчонка! Адрес-то она свой тебе дала?
 Стой, - Я даже удивился, что такая гениальная мысль могла придти ко мне в голову. - Ты же знаешь имя, отчество и девичью фамилию твоей матери?
- Знаю.
- Знаешь, что она родилась где-то под Горьким?
- Да.
- Тогда дело выеденного яйца не стоит. Вернёмся в Москву и всё узнаем. Я слышал, что есть такое учреждение, которое выдаёт все справки. Я узнаю, где оно находится, и ты туда пойдёшь. А вдруг, у тебя полно родственников?
Мы посидели, помолчали.
- Я  в Краснотурьинск вернусь и там десятый класс кончать буду. – Вдруг сказал Володя. - Я Лене об этом сказал. Она говорит, что правильно. Удивительно. Мы с ней обо всём говорили и она меня понимала. Когда я ей про Краснотурьинск сказал, у неё мордаха сразу грустная стала.
Знаешь, когда Анна Андреевна предложила ехать сюда, у меня такое чувство возникло, что что-то обязательно должно случиться. И вот – на тебе.
- Почему в Краснотурьинск? - Удивился я.
- Мне в Москве не нравится. Тут учителя какие-то... - Он попробовал подобрать слово. - Не интересные они. Постные.
Я написал уже в нашу школу. И Каа написал, и Рейнгольду. Может, кто из учителей меня к себе возьмёт. Пенсия у меня будет. Мне обещали. Так что, вполне можно будет прожить. Школу кончу, а там посмотрим, что дальше делать.
- А может ты и прав, - Согласился я с ним.
Когда в понедельник я провожал Маргариту домой, то она по дороге мне всё рассказала., но взяла с меня слово, что я не пробалтаюсь.
- Но Аня меня предупредила, чтобы я тебе ничего не говорила, а потом махнула рукой и сказала, что я всё равно тебе расскажу, потому…
- Почему «Потому»? – Пристал я к ней. – Раз начала говорить, то говори до конца.
- Нет, - Маргарита взяла меня под руку. - Я знаю, когда расскажу тебе всё до конца. Только не сегодня. Очень тебя прошу,  как  друга,  не  пытай  меня.  Я   так  говорить  не  могу.
Ну вот! Какой-то прогресс проглядывает. За друга меня уже считают.
- Он пока не должен об этом знать! Так приказала мне Аня.
- Почему, - Удивляюсь я. - Мне можно всё узнать, а ему нельзя?
- Потому, что если всё это станет известно там, - Она неопределенно махнула рукой куда-то наверх. - То он немедленно лишится пенсии. Они обязательно за это уцепятся. Ты пойми, Володя родился в посёлке Сосново под Горьким. Нина Николаевна тоже там жила и прекрасно знала и мать его, и отца. Отец его был по национальности немец и работал столяром на фабрике.
Она действительно очень красивая была женщина, и мужчины вокруг неё, как мухи, вились. Среди них и чекист этот — начальник местный.
Когда Володе исполнилось полгода, мать его сбежала с этим чекистом. Его послали на работу в Москву. Хорошей жизни ей захотелось. Москва это не Сосново. Ну, а потом удачно у неё всё сложилось. Всё это время с ним жила. Они оформили свои отношения, а Володю отчим усыновил.
Отца Володи, как всех немцев, в 1941 году сослали куда-то, и, где он сейчас находится, никто не знает. А может и не жив уже.
- Как его фамилия?
- Бессель. Рудольф Бессель.
Но я тебя умоляю, во имя нашей дружбы, ничего ему не говори. Ладно?
- Тебе это дорого обойдётся.
- Вот как в жизни бывает! Сразу не поймёшь – хорошо это  ли плохо. - Маргарита сидит на своем диване под «Девятым валом». Задумалась. А я кручусь на месте и прислушиваюсь к каждому шроху в коридоре, не пришла ли её мать
- Ты знаешь, чем больше я думаю, тем яснее мне становится, что всё это мне очень дорого обойдётся. – Говорит Маргарита
- Что ты имеешь ввиду?
- Ты обратил внимание, что у нас с тобой очень интересно получается. Мы говорим об одном, а думаем о другом. Но, самое замечательное, — каждый знает, о чём думает другой. Да?
- Гораздо интереснее говорить о том, что думаешь, - Проворчал я. - Можно мне поцеловать тебя в щёку.
- Тебе это так понравилось?
- Мне это больше не с чем сравнивать.
- Бедный ты мой! - Она подставляет мне щёку.
- А вторую!
Стукнула входная дверь. Маргарита пересела от меня подальше. Евгения Михайловна заглянула в комнату.
- Здравствуй Аркадий. Ты уже уходишь?
Аня прикурила следующую папиросу.
- Одна из тысяч подобных историй и не самая плохая для Володи.
- А если его отец жив? - Спрашиваю я.
- Возможно, - Аня стряхнула пепел.
- Володе обязательно надо об этом сказать. - Настаиваю я.
- Он сначала должен окончить школу и поступить в институт. А уж потом можно будет ему сказать. Ты слышишь, Аркадий? Ты не имеешь права распоряжаться судьбой человека. Вполне достаточно, что ты распорядился своей судьбой. Понял?
- Понял.
И надо же нам было поехать в Петушки! Такое нарочно не придумаешь. Придётся держать Володю в неведении. Аня права.
 Мы идем с Маргаритой, старательно обходя лужи. Весна. Идём и держимся за руки.
- Ты чего такой смурной? – Она дёргает  меня за руку, и я чуть не наступаю в лужу.
- Ничего хорошего меня не ждёт. Ты представляешь, какое у меня будет лето? Вы все разъедетесь, а я останусь один,
Мне, правда, очень грустно.
Мы сидели у меня  дома, и Аня вдруг спросила о том, какие у нас планы на лето.
- Я уезжаю, - Весело поведал нам Володя. - И Каа и Рейнгольд написали мне, что обязательно возьмут меня к себе.
Каа вообще получил комнату в синем доме. Рейнгольд тоже скоро получит. Так что, проблем с жильём не будет. И пенсия мне назначена. Будут платить, пока я учусь.
- И я уезжаю — Сообщает нам Маргарита и смеётся. Только смех у неё какой-то не очень весёлый. - У нас практика в Астрахани.
- Я лезу в ящик своего стола, достаю повестку из военкомата и кладу её на стол.
- Когда? - Спрашивает Маргарита, и я неожиданно почувствовал, что она заволновалась, что это ей не безразлично. Ну и что? Это естественно. Мы ведь друзья.
- В октябре.
- А! - Успокаивается она. - К этому времени я вернусь.

ОЧЕНЬ СКУЧНОЕ ЛЕТО

 Честное слово, чего я не мог ожидать, так это то, что Володю придёт  провожать Лена.
Конечно, им было не до нас. Сначала  Володя в чём-то убеждал Лену. А она внимательно слушала его, чуть склонив голову на бок.
Потом она ему что-то тихо говорила ему, а он послушно кивал головой.
Потом они просто стояли, держась за руки, и смотрели друг на друга.
Володя что-то спросил у неё.
- Да! - Ответила ему Лена.
Он ещё что-то спросил.
- Да! - Опять она ответила ему.
Я посмотрел на Маргариту.
- Ты что? - Удивлённо спросила она меня. – Что ты так смотришь?
- Скажи мне «Да»!
- Подождёшь.
Я  так  и знал, что она мне так ответит.  Разве это честно с её стороны?
Только в самый последний момент, когда проводники уже поднялись в тамбуры вагонов, Володя немного пришёл в себя и, взяв за руку Аню, стал говорить ей разные прекрасные слова.
- Я вам обязательно буду писать, Анна Андреевна, обязательно. И тебе тоже, - Пообещал он Маргарите. – Только, с одним условием.
Маргарита подняла бровь
- Это что-то новенькое!
Володя начал шептать ей что-то на ухо, и она его очень внимательно слушала, только всё ниже и ниже опускала голову и, в конце концов, покраснев, стала кусать свой носовой платок.
- Всему есть предел, - Строго сказал ей Володя.
Маргарита дернула плечом, - Много ты понимаешь!
- Товарищи отъезжающие, просим занять места, согласно купленным билетам.
- Всё, - Володя посмотрел на меня. - А тебе – задание. Ты мне за Елену отвечаешь.
- Отвечаю, - Согласился я.
- Я сама за себя отвечу, - Елена подошла к Володе. - Можешь за меня не волноваться.
Мы все отошли от них и Аня, вздохнув, сказала, что очень скоро мы совсем осиротеем.
Поезд тронулся.
- Ты, Лена, заходи к нам. И когда хорошо заходи, и когда плохо. Мы порадуемся вместе с тобой или поможем твоему горю.
- Я знаю, Анна Андреевна. Большое вам спасибо.
- Разбежались? - Спросила нас Аня.
- Давайте, девчонки, я провожать вас пойду. Кого первую? - Спросил я.
- Нет уж, - Сказала Лена. - Я сама доберусь. Не маленькая!
- Что он там тебе шептал? - Допытывался я у Маргариты.
- Так, всякая ерунда!
- От ерунды так не краснеют и слушают ерунду не так, как слушала ты. Не скажешь?
- Скажу. Только не сейчас.
- Послушай, Маргарита! Ты уже столько раз мне обещала, что скажешь, но позже. Кончится тем, что когда ты, наконец, решишь мне всё рассказать, что обещала, нам придётся очень долго разговаривать. Может, даже всей жизни не хватит.
Кажется, я сказал что-то не то, и Маргарита сразу подтвердила это.
- Ну, да! - Она посмотрела на меня насмешливо. - Я совсем упустила из вида, что у тебя не хватит терпения выслушать всё это. Не грусти! Я тебе ничего не скажу. Зачем тебе мучиться?
Вот так! Получил, на что нарывался. 
Настя вбегает в цех с узелком в руках.
- Мальчики, мальчики! Кто пирожков хочет?
Мы окружаем её, и она каждому выдаёт по пирогу.
- С чем? - Пушкин откусывает от пирога солидный кусок. - О! С капустой. Через минуту пирог исчезает у него во рту.
- Ещё есть?
- Нет, - Анастасия расстроилась. - Я вам завтра ещё испеку.
- Это ты сама их печшь? - Удивляется Пушкин. - Вкусно! Где ты так намастырилась?
- Это ещё в деревне, - Настя аккуратно складывает салфетку, в которой принесла пироги. Это ещё когда мама была жива, я научилась. Мы папу с войны ждали, а мама заболела и велела мне, учиться пироги печь, чтобы папу угостить.
- Не пришёл? - Спрашивает Филиппок.
Настя отрицательно покачала головой и сказала, что мужчины из их деревни никто с войны не вернулся.
- А  теперь,  как же  ты живёшь?  - Интересуется  Пушкин.
- Меня тётка московская к себе взяла и сюда привела.
- Вот оно что, - медленно говорит Пушкин. - А я всё думаю, что ты такая цветная ходишь? Небось, тебя тётка одевает.  Что  она  такой  светофор делает?  Жадная  она  что ли?
- Она мне своё отдаёт, а я перешиваю - Краснеет Настя. - Она тётка хорошая. Я расту быстро. Моя одежда, мне быстро мала становится. Вот, - Она разгладила рукой салфетку.
- Ты, что же, и шить умеешь?
- А мы деревенские. У нас же там ателье нет. Откуда там ему взяться? Приходится самим. Конечно, я понимаю, до городской одежды далеко.
- Не печалься! Раз, руки у тебя из нужного места растут, всё нормально у тебя будет - Пушкин осторожно обнимает её за плечи. - Вот Аркашка в армию уйдет, а ты на его место встанешь. Деньжат подзаработаешь. Одеваться будешь по-модному. Богатой невестой будешь.
- Жалко! - Хлюпает носом Настя.
- Кого жалко? - Не понял Пушки.
- Аркашку жалко.
- И-и-и! - Пушкин машет рукой. - Чего его жалеть! Что с ним сделается. Вон, как его жизнь носит, а у него только шея крепче становиться.
- Поговорили и ладно, - Я иду к своему MANу  -   Давай Настасья, смотри в оба! Поехали!
День начался. Загудели компрессора, фыркнули клапана реверсов. Лист за листом, лист за листом. Шипят валики, растирая краску.
Сегодня большой прогон. Голова свободна.
- Следи, Настасья!
- Слежу!
Сказать Маргарите, что на флот идти собираюсь? Это ведь, не три года, а все пять. Что она скажет?
Лист за листом, лист за листом.
А что она может сказать? Только то, что ждать меня пять лет она не будет. А собственно говоря, почему она должна меня ждать? У нас что с ней, любовь большая?
На эту тему у нас разговоров никаких не было. По-моему, так, дружба.
Лист за листом, лист за листом.
А что она вообще должна думать? Ну, принёс я ей молока с лимоном. И что? Я что думал, что она бросится ко мне в объятия и будет клясться в любви вечной? С какой стати? Я сам ей хоть что-нибудь говорил? С чего это она должна думать, что я люблю её?
Лист за листом, лист за листом.
Вот, так же и жизнь наша. Год за годом, год за годом пробегают. И с каждым годом мы меняемся. Все. И я, и она. Пять лет, это вам не фунт изюма. Какими мы станем?
Завтра опять идём на вокзал. На этот раз, провожать Маргариту в её Астрахань.
Ненавижу вокзалы, вагоны, паровозы! Разлучники проклятые! Из-за них вся жизнь кувырком.
Из её группы девчонки и мальчишки в вагон заскочили, а мы на перроне стоим. Маргарита всё пальцем водит по пуговицам на моей рубашке.
- Может, письмо мне напишешь?
- Конечно, напишу. Не сразу, конечно. Надо ведь, сначала устроиться. - Пальчик перебегает от пуговицы к пуговице. 
- Естественно. Ну, будет желание — чиркни.
Проводники уже свои места заняли. Всё готово к отъезду.
- Маргарит!
- А?
- Можно я тебя поцелую?
Смотрит на меня. Улыбается.
Я взял и поцеловал её. Хотел в щёку, а получилось в шею. Ну, честное слово, не нарочно. Так получилось.
Я почувствовал, что покраснел и, не придумав ничего лучшего, как спросить, считается ли это?
- Да, очень считается! - Ответила она серьёзно и, положив свою ладонь мне на  затылок,  пригнула  мою  голову  и  поцеловала  в  нос.
- Марго!  -  Кричат ей из вагона.  -  Мы без тебя уедем!
- До встречи!
- До встречи!
Исчез последний вагон в вязи рельсов. Что-то у меня голова какая-то дурная и ноги как ватные.
- Ну, дорогой мой, ты совсем развалился. - Анна суёт мне градусник  под мышку.
- Завтра врача тебе вызову.
На третий день, что называется, оклемался.
Позавчера было воскресенье. В квартире полно народа. Шум, гам, тарарам. Пископпели носятся по коридору, как бешенные. Весело. Вчера — понедельник. Лежу один. Тоска зелёная! Сегодня вторник. Полез в книжные шкафы. Нашёл «Сказки дядюшки Римуса». Пристроился на диване. Братец кролик обдуривает братца лиса.
В дверь позвонили.
Кого чёрт принес?
- Кто там?
- Я.
Мне аж кровь ударила в голову.
- Подожди. Я оденусь.
Натянул штаны. Открыл дверь.
- Ну, здравствуй, болящий!- Сказала Роза, - Как ты себя чувствуешь? Может быть ты меня наконец  пригласишь войти? В   прошлый   раз,   мой   визит   к  вам  так досадно   сорвался.
Она вошла в квартиру, чуть оттеснив меня.
- Сюда? - Показала рукой на дверь Пископпелей.
- Нет, - Я открыл нашу дверь.
Я понятия не имел, как выпутываться из этой истории. Ну, не выгонять же её!
Она подождала пока я войду в комнату.
- Прикрой дверь.
Я пожал плечами и сказал, что в квартире никого нет.
- Прекрасно! - Она нервничала. Это было видно. Зачем-то подошла к окну. Постояла немного. Повернулась ко мне.
- Ты  хочешь  меня  поцеловать?  Не молчи, пожалуйста!
А я промолчал.
- Не будь дураком, Арканя! Не будь дураком. Второго такого случая может и не представиться.
- Тебе лучше уйти домой, - Промямлил я.
- Нет, миленький! Ты за кого меня принимаешь? Ты думаешь, я потаскуха? Дурак! Ты ничего не понимаешь. Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Но дело не в этом.
Она прикусила губу. Я видел, как она вся дрожит. Вдруг, словно взяв себя в руки, Роза успокоилась и твёрдо сказала:
- Я хочу от тебя иметь ребёнка. Ты можешь не волноваться. От тебя никогда и ничего не будет требоваться. Только одно! У меня ребёнок должен быть от тебя!
Как она сумела так ловко выскользнуть из своего платья?
Думал что в типографию приду первым, а оказалось что меня опередил Гайдар.
- Вот, не думал, что ты такой хиляк, - он насмешливо смотрит на меня. - Простудиться в такую погоду! Скажи правду - захотел погулять.
- Да, - подтвердил я — Погулял, что надо! Кто на машине работал?
- Налаживал я, на прогоне Настасья. Ей Богу, из неё неплохой печатник получится. Ты обалдеешь, когда узнаешь наши новости.
- Давай,  выкладывай!  Что  у нас   ещё  может случиться
Гайдар корчится от смеха.
- Сейчас увидишь. Только не падай в обморок.
Дверь в цех отворилась и перед моими глазами предстала пара. Пушкин чинно вел Анастасию под руку.
- Вот так, - Гайдар толкнул меня в бок. - У тебя очередная потеря!
- Почему очередная? С чего ты взял?
- Да вид у тебя какой-то потерянный, словно ты, действительно, лишился всего на свете. Тоскливый у тебя вид.
- Вроде того, - Согласился я с ним.
Лист за листом, лист за листом. Пыхтит машина. На приёмке Настя что-то тихонечко напевает.
Июнь прошёл, за ним прошёл июль.  Муторно мне.

          МЕДИЦИНСКАЯКОМИССИЯ,
МАНДАТНАЯКОМИССИЯ.
       АНЯ И ЕВГЕНИЯ МИХАЙЛОВНА

 Мы, группа призывников, стоим, в чём мать родила, инстинктивно скрестив руки ниже живота, перед столом, за которым сидит медицинская комиссия.
 Председатель комиссии – мужчина. Белый халат на плечах у него оттопыривают погоны.
 Остальные члены комиссии — женщины. 
Совсем юная девица сидит за отдельным столиком и передаёт комиссии наши медицинские карты. Ни на членов комиссии, ни на девицу наш вид не производит никакого впечатления.
 Стоим, переминаясь с ноги на ногу, и ждём,
 что будет. По телу бегают мурашки. То ли от холода, то ли от того, что нервничаем.
 Перед этим мы успели пройти всех медицинских специалистов, и теперь решается наша судьба.
Во-первых, нам скажут, годны ли мы защищать Родину и, во-вторых, разрешат ли нам служить в том роде войск, который мы выбрали.
Комиссия тщательно изучает наши анализы и осмотры.
- Так, - Говорит председатель комиссии. - Призывник Смирнов Николай
- Я. - Смирнов Николай делает шаг вперёд 
- Поздравляем вас. Вы признаны годным к службе в Советской Армии. Где хотите служить?
- В бронетанковых войсках!
- Молодец! Можешь идти одеваться.
- Призывник Левин Аркадий.
- Я, - Делаю шаг вперед
- Я - Ещё один из нашей группы выходит вперед.
Члены комиссии начинают перешептываться.
- Разрешите пояснить, - Поднимается девушка, сидящая за отдельным столиком. - Это уникальный случай.
Эти призывники оба Левины, оба Аркадии, родились в августе месяце 1932 года, оба печатники, оба имеющие неполное среднее образование. Различить их можно либо по отчеству, либо по месту жительства. Один живет в Панкратьевском переулке, другой в Даеве. Один Васильевич, а другой Вениаминович
- Так! - Говорит председатель комиссии, - Они оба годны. Пусть с ними разбирается мандатная комиссия. Где служить хотите?
- На флоте, - Отрапортовали мы.
- Молодцы! Можете идти одеваться.
Мы на минуту задерживаемся.
- Призывник Прохоров Пётр!
- Я!
- К службе в рядах Советской Армии годен. Где хотите служить?
- В партизанах!
Ради этого мы и задержались. Придётся бежать в ближайший магазин  за  бутылкой  водки.  Мы  проиграли  пари.
- Сделайте у него приписку в личном деле: «Страдает слабоумием», - Говорит равнодушно председатель комиссии.
- Мы сидим в скверике перед военкоматом.
- Вот, гад! - Возмущается Прохоров Пётр, открывая бутылку. - Шуток не понимает. - Куда меня теперь направят?
- В какой-нибудь штаб, - Успокаивает его Левин-2 — Там такие, как ты, на вес золота.
Сам посуди. Если ты слабоумный, то к пушкам тебя не допустят, к танкам тоже, к самолётам - и не мечтай. Остаётся только штаб. Ты чего-то много себе налил!
- Я же выиграл! - Прохоров Пётр опрокидывает в рот стакан водки. - У кого огурцы?
В комнату, где заседает мандатная комиссия, вызывают по одному. Собственно говоря, никакой комиссии нет. Сидит в комнате за столом одна женщина в строгом чёрном костюме. Мне кажется, что ей больше пошла бы военная форма.
- Заполняйте анкету и биографию. Судимы были?
- Нет
- Родители судимы?
- Я детдомовец.
Она с подозрением смотрит на меня.
- Где родители?
Я пожимаю плечами.
- Укажите, в каком детском доме воспитывались.
Опять попадаю в параллельный мир. Никуда от него не уйдёшь и не скроешься.
Она внимательно читает всё, что я написал. Стою перед нею, словно раздетый догола. Специалистка! Я в Краснотурьинске подобных дам навидался.
- Идите! - Ждите повестку. За месяц до призыва можете увольняться с работы. Вот вам повестка. Отдадите её в ваш отдел кадров.
Пришла Аня с работы. Пока ужинаем, рассказал ей всё, что было в военкомате.
- Хорошо! - Она встала из-за стола. - Посмотрим, что будет дальше. Иди, мой посуду. Она подошла к телефону.
- Я бы хотела поговорить с Евгенией Михайловной. Кто я? Бабушка Аркадия, товарища Маргариты. А, это вы? Здравствуйте! Мне бы очень хотелось с вами встретиться. Мне безразлично, я ли к вам подъеду или вы ко мне. Как вам будет угодно. Спасибо! До свидания.
- Ань! Зачем тебе это надо?
- Она тебе не нравится и ,вы не смогли найти общий язык?
- Она никому не нравится.
- А как же с Маргаритой? - Аня очень внимательно на меня посмотрела   -  Что-то  изменилось  в ваших  отношениях?
- Нет.
- У меня такое чувство, что что-то у тебя стряслось. Ты весь какой-то перевёрнутый. Что-то из ряда вон выходящее приключилось? Поделиться не хочешь?
- Нет.
- Значит, что-то было. Ну, ладно. Думаю, что очень серьёзное. Так?
- Так.
- Мне надо подключаться к решению очередной твоей проблемы?
- Нет. Тут я сам должен разбираться.
- Но твоё отношение к Маргарите, в этой связи, не изменилось. Правда?
- Правда!
- Тогда моя встреча с её мамой необходима. Кстати, ты не ответил ей не последнее письмо.
- Я боюсь ей писать про флот.
- Подождём её возвращения. Это вопрос слишком серьёзный, чтобы обсуждать его в письмах.
Как же я боюсь, Арканя, что ты можешь её потерять. Мне, будет, очень жаль.
 Судьба мужчины полностью зависит от женщины, которую он выберет. А ты вполне можешь налететь на такую, что  всю  жизнь  тебе  исковеркает.  Я  очень  верю  Маргарите.
Прасковье Никитичне приходится гонять нас из-за бесконечных перекуров.
- Ну, имейте же совесть, товарищ Филиппов! Вы же механик, старший товарищ. - Выговаривает она Филиппку. - Вы постоянно собираете вокруг себя печатников. От этого страдает и качество, и количество. Они к вам, словно магнитом, притягиваются.
Проблема эта объяснялась очень просто.
После того, как стало ясно, что я ухожу служить на флот, Филиппок посчитал своим долгом посвятить меня во все тонкости флотской службы. Инструктаж происходил, естественно, на брёвнах, а просто слушать, интереснейшие рассказы  Филиппка  и  не  курить,   было   просто   невозможно.
Во время очередного перекура-инструктажа Гайдар толкнул меня локтём
- Смотри!
Мимо нас прошла Роза.
- Я что замечаю. Раньше она проходит мимо нас и здоровается, а сейчас нос дерёт. Ноль внимания, фунт презрения! Что это с ней? Даже не смотрит в нашу сторону. - Эй, Роза!  Ты что, стала совсем большим начальником? - Поинтересовался у неё Гайдар.
Роза смотрит равнодушно, словно  и нет нас вовсе. Так, мошкара какая-то, и идёт дальше.
А у мня сердце стучит, как мотор. Голову на отсечение даю, что кончится всё грандиозным скандалом. Володя мне ещё в Краснотурьинске говорил, что только тот мужчина, кто может сказать «нет». Выходит, что до мужчины мне ещё сто верст до небес и всё пёхом!
- Ну, и чёрт с ней. - Гайдар махнул рукой. - Пусть целует мужа в лысину.
- Бросьте вы зубоскалить! - Призвал нас к порядку Филиппок. - Вот вы послушайте. Допустим, мы идем на боевое траление...
В дверях типографии появляется Каршилова и ждёт, пока мы не проскользнём мимо неё к своим машинам.
После визита к Евгении Михайловне, Аня ходила мрачная и на мои вопросительные взгляды отвечать не желала. Так мы и промолчали до вечера.
За чаем её вдруг прорвало.
- Очень боюсь, что она не совсем нормальная. – Аня  положила сахар и помешивает ложкой в чашке
Конечно, это объясняется её очень тяжёлой жизнью. До войны благополучная семья. Муж — главный инженер военпроекта. Не работает. Живут рядом с Домом композиторов. Подруги — Покрасс, Будашкина и прочие дамы. Она чувствует себя им ровней, что для неё очень важно. Тут война. Муж уходит на фронт и пропадает без вести. Разве Маргарита тебе ничего не рассказывала?
- Нет.
- Местечковая еврейка. Специальности никакой, а жить надо и дочь растить надо. Пошла санитаркой в госпиталь. И всю войну горшки таскала из-под раненых, да полы мыла. Это, как она говорит, «после шикарной жизни».
- После войны чудом находит мужа в нашем лагере, и ей удается его оттуда вытащить, выходить. Ума не приложу, как это ей удалось!
Прожили год. Надежда у неё появилась. А его на старую работу не берут. Опять перебиваются с хлеба на квас. Тут, естественно, скандалы начались. Муж обозвал её жидовкой и ушёл к другой.
- Почему скандалы?
- Да потому, что оба натерпелись, намыкались. Нервы ни к чёрту. Жить не на что. А ему благополучная дама подвернулась.
Тут война кончилась. Госпиталь закрыли. Куда ей деваться?
Пошла торговать лекарствами в аптеку.
О том, что Маргарита живёт тяжело, я и без Аниного рассказа знал. Если бы дело касалось только их нищенскаой жизни, Аня такой мрачной не была.
Наоборот! Вдохновилась и стала бы изо всех сил помогать. А тут что-то не то.
- Рассказывай дальше, - попросил я её.
- Чем дальше в лес, тем больше дров. - Говорит Аня, и я вижу, что говорить ей дальше не хочется.
- Говори! - Требую я.
Она молчит и курит.
- Ну!
- Плохо она о дочери говорит. Очень плохо!
- Это – враньё!
- Я и то поразилась. Чтобы о единственной дочери совершенно чужому человеку такое говорить!
- Всё враньё. Она дама с такой придурью, что от неё можно ждать, чего угодно! Неужели ты не поняла.
- Дай Бог, - Вздыхает Аня. - Я редко в людях ошибаюсь, девятнадцатилетней девочке меня обмануть очень трудно.
- Я тебе говорю, что это всё враньё! Только зачем это ей нужно?
- Действительно, зачем? - Задумчиво спрашивает Аня. - Это же глупо! Наверно, уход от неё мужа, достался ей не так просто. Слабая натура может сойти с ума.
От таких родственников надо быть подальше.
- Я не хотел, чтобы ты с ней встречалась. Плохо это всё. Я уйду служить, а Маргарита надеется, что останется с тобой. А ты уже не такая.
Она же сразу почувствует, что ты к ней по-другому  относишься, и тогда она останется одна. 
Соседи ей, наверняка, расскажут, что ты приходила и говорила с её матерью.
- Что, Арканя, я могу тебе сказать? Теперь всё зависит от Маргариты.
- Плохо это всё! Всё это очень плохо!
- Ты о чём?
- Так, о своем! Обо всём, о своём!

       ПИСЬМО ОТ ВОЛОДИ.
МАРГАРИТА ПРИХОДИТ К АНЕ,
  А ЕЩЁ К АНЕ ПРИХОДИТ РОЗА.

Дорогая Анна Андреевна и Аркадий!
Не писал вам потому, что с моим устройством тут были некоторые сложности, но теперь всё образовалось.
Я живу у Каа.
 В школе начались занятия и директор школы говорит, что может быть у меня будет золотая медаль. Это конечно здорово, но совсем не обязательно. Все учителя говорят, что в институт я поступлю в любом случае. Только вот в какой — я ещё не решил.
Может в Москве, а может в Свердловске. Это от Лены зависит
 У нас уже первый раз пошёл снег.
Аркадий! Я все твои просьбы выполнил. Ходил к твоему паровозу. Большой тебе привет от всей бригады. Теперь с ними ездит другая дивчина. Они говорят, что это временно. Когда сыну Ивана исполнится два года — вернётся на паровоз его жена. Гудок всё тот же. Но машинист, по-моему, привык и на Комбинате им начинают гордиться. Не машинистом, а гудком.
Лена мне всё время пишет, но к вам ходить стесняется. Ты позвони ей. Ладно?
На той неделе, как ты просил, был на кладбище у Искры и там я познакомился с её матерью. Зовут её Вера Сергеевна.
Она говорит, что получила письмо от своей матери Нины Николаевны. Эта та, у которой живёт Любовь Аркадьевна. И мать ей написала, что мы все к ней приезжали, а мы с тобой напилили и накололи дров на весь год. Она передаёт тебе привет.
Вера Сергеевна теперь со своим сыном живёт в вашем бараке. Он считается лучшим из-за тёплых туалетов. Только живут они не в вашей комнате, а в той где раньше жила Дора Моисеевна. Её все помнят и чтут. Даже в Управлении.
Вера Сергеевна сначала хотела мне что-то рассказать, а потом раздумала. Говорит, что когда время придет - расскажет. Расскажу, говорит, но потом. Прямо как твоя Маргарита. Завтра, завтра, не сегодня... Я твоей зазнобе тоже письмо напишу. Привет ей.
Очень вам благодарный за всё,
Всегда ваш, Володя.

Первый раз в жизни я на вокзале не как провожающий, а встречающий и, поэтому, совсем другие чувства.
Какая-то дурацкая мысль лезет ко мне в голову. А может и не дурацкая? Как мы встретимся с ней после того, что у меня было?   Это  чувство  вины  перед  ней  совсем  меня  замучило.
Собственно, что произошло? Это была не любовь, а совсем другое. Я Маргарите не изменял и нечего голову себе забивать всякими глупостями.
Роза же мне сказала, что просто ей нужен ребёнок от меня. Ни одного слова о чувствах не было сказано.
А вдруг я после этого буду относиться к Маргарите совсем по-другому?
Все медленнее и медленнее движутся вагоны. Паровоз отдувается паром. Наконец поезд останавливается. Из вагонов выходят всякие, совершенно мне не нужные, дядьки и тётки. Вот ребята её группы. Все загорелые, весёлые.
Наконец выходит она. Вижу её словно заново, словно первый раз и успокаиваюсь.
Нет, ничего подобного. Я волнуюсь, как всегда, когда мы встречаемся. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Как мне становится хорошо!
- Знаешь, - Говорю я Маргарите. - С тех пор как ты меня поцеловала, правда в нос, я лицо не умывал.
- Аналогичная история. Я шею не мыла. - Шёпотом признаётся мне Маргарита. – Так и ходила, как дурра, с грязной шеей.
- Понимаешь, - Я смущённо начинаю ковырять асфальт перрона носком ботинка. - Тогда совершена была ужасная ошибка.
- Какая? - Пугается Маргарита.
- Я должен был поцеловать тебя совсем в другое место и промахнулся!
- Что ты говоришь! - Сочувствует она. - Как же ты жил всё это время?
- Плохо, - Говорю я совершенно серьёзно. - Очень плохо я жил всё это время!
Она вопросительно смотрит на меня
- Ты   какой-то   не  такой.  У тебя  что-нибудь  случилось?
- Да, - Соглашаюсь я с ней. – Случилось. Меня бросили самые дорогие люди, и я остался совсем один. Но за это время я здорово изменился, и у меня появилась слабая надежда, что тебе, наконец, я понравлюсь.
Мы идем по перрону. Одной рукой я несу её чемодан, а другой держу её за руку или она меня за руку держит, а я иду за ней, как привязанный.
- А можно я исправлю свою ошибку? - Шепчу ей на ухо. Как здорово щекочут моё лицо её волосы.
- Можно, - Соглашается она. - Вот в это место. - Маргарита подставляет мне свою щёку.
- А сколько раз? - Начинаю я торговаться. - По русскому обычаю надо три раза. А обычаи предков надо соблюдать.
- Соблюдай! Куда деваться! - Соглашается она.
- Раз, - Я целую её в щёку.
- Два, - Она подставляет мне другую.
- Два с половиной.
- Эй, - Кричат нам ребята её группы. - Вы бы хоть на ходу этим не занимались, никому проходу не даёте. Встали посередине платформы.
- Два и три четверти, - Говорю я.
- Бывает ещё два и семь восьмых. - Просвещает меня Маргарита.
- Мы и до этого доберёмся. - Обещаю я. - Только не сразу. Не   торопи   меня.  Надо  чтобы   хватило   до   конца   перрона.
Перрон кончается.
- Мы слишком быстро шли, - Сетую я. - Давай вернёмся, пока поезд не ушёл, и начнём всё сначала.
У её подъезда мы остановились.
- Аркань, я побегу. - Маргарита погладила меня по щеке. - Мечтаю залезть в ванну.
- Лезь! Чистота – залог здоровья!
А что я ещё мог ей сказать?
Нет, конечно, мог бы и наверно должен был. Но вот так, на ходу у меня не получается. Сентябрь месяц. Сколько мне времени осталось, чтобы всё ей рассказать. Счёт пошёл на дни. Через сколько дней я решу свою судьбу? Мы решим свою судьбу?
- У меня такое чувство. - Говорит Филиппок. - У нас скоро будет свадьба. Обрати внимание, что твориться с Пушкиным. Надо же, чтобы люди так нашли друг друга!
Вчера на втором этаже у Розы целый день какой-то шум, гам и беготня.
Полина Ивановна, которая всё знает, сказала, что вроде бы съезжать собираются.
 - Побежали! - Со злобой говорит Полина Ивановна. - Как тараканы.
- Куда побежали, - Спросил я.
Она только рукой махнула. - У них только одно теперь место. 
Д-1-01-38
- Риту можно?
По-моему подошла её мать, но я сделал вид, что не узнал её.
- Маргариты нет дома.
- Она скоро вернется?
- Я не знаю, когда она возвращается домой, - И в трубке короткие гудки.
Куда она могла деваться?
  В дверь телефонной будки мне постучали. Пришлось выйти. Пойду домой. Позвоню ей из дома.
Тётя Тося встретила меня в коридоре.
- А твоя Мёргарита только-только ушла. Вы не встретились?
Аня сидела за столом и барабанила пальцами по столешнице.
- Маргарита приходила?
- Да. Ей соседи рассказали, что я разговаривала с её матерью. Кроме этого они постарались в красках передать ей весь наш разговор. Вернее монолог её матери.
Анна   упирается   мне   в   грудь  указательным пальцем.
- Я ещё раз  убедилась, что она хорошая девочка. Зная о моём разговоре с её матерью, она отважилась ко мне придти.  Другая бы на её месте такой рёв устроила, а она  ни слезинки. Само главное — она не ругает свою мать. Она понимает, что это несчастье, болезнь. Её мать считает, что Маргарита оправдывает отца.
- Тяжело с вами! -  Вздыхает Аня. И неожиданно схватив меня за плечи,  трясёт изо всех сил. - Если ты ей изменишь, если надумаешь бросить её, я тебя убью.
Мы обо всём с ней договорились. Разговора с её матерью у меня не было и я твёрдо уверена, что лучше подруги у тебя никогда не будет! Я же тебя кому-то передать должна?  Мне хочется передать тебя ей.
- Я что, вещь какая-нибудь? - Обиделся я. – Меня нельзя передать, переставить, переложить.
- Ты хуже, - безапелляционно заявила Анна. - Ты не предсказуем! Когда вы с ней будете объясняться — это ваше дело. Но ты учти. Она первая не начнёт. Начинать такие разговоры — дело мужское.
У тебя осталось очень мало времени. Девочка, наконец, должна понять, на каком она берегу. Хватит играть в кошки-мышки! Ты бегаешь за ней, как собачонка, все щёки ей перецеловал, но ни одного слова сказать не удосужился. - Аня пожимает плечами. - Я не понимаю тебя. Как ты к ней относишься?
- Я её люблю.
- Что ты мне это говоришь! Ты это ей говорил?
- Нет. Я ей давно говорил, кто я такой и какая у меня может быть судьба.
- А ты скажи. И пусть она всё остальное решает сама.
Д-1-01-38
- Ты?
- Я
- Ты плачешь?
- Нет.  Я  никогда  не  плачу  и  ты  прекрасно  это  знаешь!
- Хочешь, я сейчас приеду?
- Нет. Мне завтра рано вставать. Надо быть в форме. Меня зачем-то в райком комсомола вызывают.
- Да. Это хорошо! Будь завтра в форме. Я прошу у тебя свидания. Я не знаю, как и что в таких случаях нужно говорить, но видеть тебя завтра мне совершенно необходимо.
- Я тоже не знаю, что в таких случаях говорят. А, собственно, что ты имеешь в виду? Ты что так нервничаешь? - Она, словно, видит меня.
- Я не нервничаю. Почему я должен нервничать? У меня всё хорошо. Ты наверно не в курсе дела. У меня праздник! Вернулась моя девушка…
- Врёшь ты всё. Что ты задумал?
- Около памятника Пушкину?
- Хорошо. Там мы ещё никогда не встречались.
- А во сколько?
- В семь часов вечера.
- Спасибо! Покойной ночи!
- Покойной ночи!
Идём вниз по Горького, мимо университета, мимо Ленинской библиотеки, через наш Лебяжий переулок и Ленивку, на набережную.
Идем и говорим о всякий пустяках. Каким-то седьмым или восьмым или, чёрт его знает, каким чувством я понимаю, что она ждёт от меня. Ждёт и уверена, что я ей это скажу сегодня.
- Тебе не холодно?
- Нет.
- А для чего тебя в райком тащили?
- Работу предлагали.
- Ты согласилась?
- Сказала, что подумаю.
Со стрелки музыка доносится.
Чёрт бы меня совсем побрал! Таскаю девушку по всей Москве, а сказать ей ничего не могу. Словно, рот мне перевязали!
- Рит!
- А?
- Я тебя люблю.
От пристани у Ударника отошёл прогулочный теплоход. Стал медленно разворачиваться посередине реки.
- Ты почему молчишь?
- Я не молчу. Просто думаю. Ты же мне не сказал, что идёшь на флот.
- Не сказал. Боялся.
- А сейчас не боишься?
- Боюсь. Очень! Но я люблю тебя! Ты почему молчишь? Не молчи, пожалуйста! Очень прошу тебя. Ну, хочешь, я не пойду на флот? Ты только скажи мне. Я всё, что ты хочешь, для тебя сделаю.
- Я устала, - Маргарита села на краешек лавки в сквере у Дворца Советов. - Ты меня всю уходил сегодня. Разве с девушками можно так жестоко обращаться? Может быть, ты так собираешься гонять меня всю жизнь?
- Ага! Всю жизнь! Честное слово!
- Надо будет об этом подумать.
- Опять подумать! - Кричу я, и прохожие оборачиваются на нас. - Опять подумать!  Ты  всю жизнь собираешься думать?
- Всю жизнь! - Подтвердила Маргарита. - Поедем на метро.
Я поплёлся вслед за ней и всё время тихо-тихо повторял:
- Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя...
- Ты что там бормочешь, словно молишься?
- Молюсь, - согласился я
Вот и подъезд её. Сейчас я её поцелую.
Но поцеловал не я её, а она меня. Только  опять в щёку.
Был уже первый час ночи, когда я открыл дверь своей квартиры. Аня сидела на кухне и курила. Курила и на меня не смотрела.
- Ань! Я сегодня сказал Маргарите, что люблю её.
Аня словно не слышит меня. Стряхивает пепел с папиросы. Рука её дрогнула и папироса ломается.
- Ты слышишь меня?
Аня закуривает следующую папиросу.
- Ты слышала, Ань? Я ей сказал, что люблю её.
- Аркадий! Приходила Роза.
Я прислонился к косяку двери. Что-то у меня с ногами произошло.
Чего я больше всего боялся — случилось. Проклятое дело. Правду сказал Володя, только тот мужчина, который умеет говорить «Нет». Хотел бы я видеть его на моём месте!
- Что она хотела? - Голос у меня сорвался. - Она мне говорила...
- Она приходила просто с тобой попрощаться и мне рассказала все то, что говорила тебе. Ты знаешь, что они уезжают?
- Нет.
- Они уезжают в Израиль. Завтра. Теперь, если всё будет в порядке, у тебя будет ребёнок в Израиле, которого ты никогда не увидишь. Она мне так сказала и просила тебе передать.
Знаешь, - вздохнула Аня. - Если родится мальчик, я очень попросила её назвать его Веней. Она мне обещала.
- Я виноват?
- В чём? Она так захотела, а ты ещё слишком молод, чтобы принимать решения в таких обстоятельствах. Она честная женщина. Господи! Что за жизнь проклятая?! - Она опять прикурила следующую папиросу.
Я не знаю, сколько мы с Аней, молча, просидели  на кухне. Выходила из своей комнаты тётя Тося. Смотрела на нас и качала головой.
- Знаете, - Сказала она нам. - Если вы думаете, что моя жизнь легче вашей, то вы глубоко ошибаетесь. Ну-ка, дайте мне закурить!

Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ

Накануне мы с Маргаритой поехали в Петушки к матери.
- Ты будешь настоящим моряком? - Несколько раз меня спрашивает Игорь. - Повезло тебе!
- Это ведь пять лет! - Говорит мать и смотрит на Маргариту.
- Ну, да, - Соглашается с ней Маргарита. - Тут ещё важно, на какой флот его пошлют.
- Какая разница? - Удивляется мать. - Флот есть флот. Пять лет есть пять лет!
- Не скажите, Любовь Аркадьевна, - Загадочно улыбается Маргарита. - Громадная разница.
- Не понимаю, - Мать пожимает плечами. - Везде пять лет. А пять лет... Вы это понимаете теоретически, а я знаю, что это такое. За это время люди полностью перерождаются. Прощаются одни, а встречаются совсем другими.
- Я не буду перерождаться, - успокаиваю я мать. - Я останусь таким, как я есть. Всю свою жизнь я буду таким. Вот увидите! Честное слово!
- Дай Бог! - Вздыхает мать. - Дай Бог!
- Маргарит! - Пришла хозяйка. - Я тебе постелила у себя. - И небрежно добавляет. - Не возражаешь?
- Спасибо, Нина Николаевна! Можно я к вам попозже приду? Вы наверно спать уже будете.
- А тебе спать на полу. - Смеётся мать. - Мы диван в перетяжку отдали. Ты не волнуйся. Матрац найдётся.
- Разбегаемся, - Маргарита поднимается со скамейки, на которой мы сидели в палисаднике. - Женщины уже наверно спят давно. Неудобно беспокоить их!
Жалко! В Петушках и воздух другой, и небо другое, и запахи другие, и тишина. Всё это вместе вселяет в душу надежду, что всё, дайте только срок, благополучно кончится.
- Давай, постоим в коридоре, - Предлагаю я Маргарите, когда поезд тронулся и мать, с Игорем, машущие, нам руками, медленно уплыли назад.
- Давай, - Согласилась она.
Мы встали у окна, и я обнял её за талию.
- Почему ты сказала, что очень важно на какой флот я попаду?
- Если на Дальний восток, то  я не смогу к тебе приехать.
- А на Северный?
- Всё зависит от тебя. Боюсь, что  я теперь вся завишу от тебя.
Мимо окна летят хлопья дыма, убегают назад деревеньки, рощи, речки, станции, встречные поезда.
- Ты говоришь мне «Да»?
Маргарита качает головой.
- Тебе сейчас совершенно другие слова важны.
- Какие? - Удивляюсь я. - Что может быть важнее  «Да»?
- Я тебе скажу в самое главное время. Когда я тебя  провожать буду.
- Молодые люди, - Останавливается около нас какой-то мужик. – Вы что, соревнования по поцелуям на время устроили или на количество? Дайте я пройду, и тогда можете спокойно продолжать.
- Тебя не испугало то, что говорила моя мать о пяти годах?
- Нет. А тебя?
- Нет! Дело вот в чём. я очень хорошо знаю что никогда в жизни я не встречу женщину лучше тебя. Ты должна знать, что наше будущее будешь решать только ты. И не реви, пожалуйста! Очень тебя прошу! Ты же никогда не плачешь.
Ну, и компания собралась провожать меня!
Пришли Пушкин с Настей, за ним позвонили в дверь Гайдар и Филиппок. Приехали все вместе гурьбой Густав с Бебой и Лорен со звенящей бесчисленными цацками Изабеллой.
Когда позвонили в дверь Аня Большая и Юличка, Пископпели притащили в нашу комнату свой стол.
- Очень жаль, что нет Володи, - посетовала Аня. – Но, я тебе скажу, мне радостно, что друзья у тебя вполне приличные.
Больше всех тостов говорили Лорен и Филиппок. И, вообще, всё получилось очень весело. И не было никакого уныния по поводу моего отъезда. Подумаешь, пять лет!
- Самое главное, - Сказал Филиппок. - Это, чтобы ты знал, что тебя ждут. Вот я знал это и пришёл с войны живым. Человека   может   сберечь   только   любовь,  дружба  и   вера!
Тут встал Лорен и с большим чувством, Изабелла сказала - с мастерством, прочёл стихи Симонова

Жди меня и я вернусь.
Только очень жди!

Все ему громко хлопали, а Настя поманила Маргариту, и они пошли зачем-то на кухню.
Мне показалось, что их не было очень долго, а когда они вернулись, как сказал Лорен, глаза у обеих были на мокром месте, а Маргарита была немного ошарашена.
Аня с беспокойством переглядывалась с ней, но Маргарита успокаивающе улыбалась ей.
- Нет, меня это не устраивает - Аня качнула головой и потребовала, чтобы Маргарита шла теперь с ней на кухню.
- Что там твоя Настя отмочила? - Пристал я к Пушкину.
- Она может, - Гордо сказал Пушкин. - Она у меня такая. Ей палец в рот не клади. Тут мы с ней на днях были в магазине...
В это время вернулись из кухни Аня и Маргарита, и обе улыбались.
Так я и не узнал, что случилось в магазине с Пушкиным и Настей.
Аня подошла ко мне и поцеловала меня в макушку, а Маргарита положила мне ладонь на колено и, смеясь, сказала, что такого она от меня не ожидала.
- Чего не ожидала, чего не ожидала? – Заволновался я. Опять у вас эти женские секреты!
- А что ты так разволновался? Мало ли какие секреты могут быть у женщин! - Маргарита опять переглянулась с Аней.
- Ну, злыдни! - Мыкался я. - Всю душу вытрясите!
- А ты не греши, приятель - Сказал мне внутренний голос. – Набедакурил - теперь вот расплачивайся, дёргайся по поводу и без!
Было совсем уже поздно, и все решили, что пора прощаться. Завтра вставать чуть свет. Вся компания толпой вывалилась из квартиры и, спускаясь по лестнице, дружно запела.

Ой, куда ты, паренек,
Ой, куда ты!
Не ходил бы ты, Аркадий.
Во солдаты.

В матросы, - Кричал Филиппок, - Только в матросы!
Стукнула парадная дверь.
- Маргарита, Я постелю тебе в комнате Аркадия? - Шёпотом спросила Аня.
- Конечно, - Согласилась Маргарита. - Вы не беспокойтесь, Анна Андреевна. Всё будет хорошо. Не волнуйтесь, пожалуйста!
- Входи! - Разрешила мне Маргарита.
Мы, молча, лежали на своих кроватях.
- Что там у вас произошло с Настей?
- Почему тебя это так волнует?
- Вовсе меня это  не волнует. Чего это я должен волноваться? Просто интересно, отчего это едва знакомые девушки могут вместе плакать.
- Ладно. Скажу тебе. Так и быть! Я от умиления. Она потому, что любит тебя. Разве ты этого не знаешь?
- Нет! Ты что!
Она сказала, что я ей понравилась, и она спокойно отдаёт тебя мне.
- О, Господи! Так и сказала?
- Ну, да! Я, конечно, немного обалдела, но потом поняла. Она очень чистая девушка. Мне её искренне жаль.
- Главное,  она потребовала от меня поклясться, что я тебя буду любить и беречь. Что честная и верная буду в отношении тебя всю жизнь. Вот  так она потребовала
- И ты поклялась?
- Да.
В своей комнате вздыхает Аня. По переулку проехала машина. Луна ушла куда-то и теперь  не  подглядывает  в окно.
- Рит!
- Нет!
По-моему, она тоже эту ночь не спала.
Аня не пошла меня провожать, и мы простились с ней дома. Она поцеловала меня в обе щеки и наклонив мою голову, в макушку около двери.
- Будь! - Напутствовала она меня.
Мы с Маргаритой подошли к военкомату. Она обняла меня, зашептала мне на ухо.
- Помнишь, ты просил сказать тебе «Да», а я сказала, что есть ещё более важные слова?
- Помню. Ты обещала сказать мне их в самое нужное время. Разве сейчас не такое время?
- Такое.
О, Господи! – Маргарита обнимает меня за шею, Прижимается ко мне всем телом и шепчет мне.
- Ты должен  знать. Теперь вся жизнь моя зависит только от тебя, а твоя, я надеюсь, от меня. Единственное, что может помочь нам в это время – вера!
Теперь я скажу. эти самые главные слова, которые должна сказать женщина, прощаясь с любимым мужчиной очень и очень надолго.
Слушай, любимый!
Я буду ждать тебя.






































  КРАСНЫЙ ТУРЬИНСК


ОГЛАВЛЕНИЕ


Разрешите представить 3
Дорога 12
Прелюдия 25
С чего бы это я отправился в это путешествие? .30
Проспект имени товарища Сталина, 2. 37
Школа. 46
Чудеса, но грустные. 49
Если намочить промокашку. 56
Ковчег .64
Величко и визит в Управление «Д». 71
Каа одели, а Дору Моисеевну забрали. 79
Чудеса случаются.
Особенно если к этому  приложить руку. 89
Праздник, который заканчивается печально. 96
Письма пишут разные
Дора Моисеевна и танец рук. 103
Операция «Саквояж» и век патефонов 108
Володя говорит, а я иду работать. Нино
Зинаида, Дмитрич. Арест. Чуть-чуть славы 126
Не пришей кобыле хвост. Кукушка.
Я говорю с Володей 135
Железная дорога. Анюта. 146
Письма до востребования
Надо приложить руку, чтобы случилось чудо 156
Нюра погудела. Перегудов требует свою фуражку
А я снова не у дел 167
Письмо. Снова на паровозе 171
До свидания или прощайте? 176







  КАНУНЫ


ОГЛАВЛЕНИЕ


Сложно 185
Хорошие знакомые и не очень хорошие  новости 194
Петушки. И так в этой жизни тоже бывает 203
Новая машина. Проба пера 208
Володя, Игорь, я и центральное отопление 221
Страдания. Новая девочка. 226
День рождения вождя и другие события 233
Ах, эти танцы и серьёзный  разговор. 242
Очень нервный визит. 246
Ещё один день рождения. 253
Сюрпризы. Путешествие в прошлое и в будущее. 260
Террор и тщетные попытки. 270
Шаман это страшно. Особенно в чёрной келье. 278
Володя. Я знакомлюсь с Евгенией  Михайловной. 285
Что можно узнать в Петушках. 292
Очень скучное лето 302
Медицинская комиссия, Мандатная комиссия,
Аня и Евгения Михайловна. 309
Письмо от Володи. Маргарита приходит к Ане,
а ещё к Ане приходит Роза. 316
Я буду ждать тебя. 324













Литературно-художественное издание

Аркадий Вениаминович Левин

По дороге к себе

Издатель АО «Левин, дочери и Ко»

Художественно-техническая редакция
Кац А. Ф
Гулин В. Б.
Борковая Т. А.
Попов В. А
Сектор обеспечения
Бороковой В. И.
Бороковая А. В.
Скрябина А. М.
Коноплёв Д. А.

Гарнитура «Arial Narrow»
Формат 60х84\16
29,5 уч. Изд. Л.

Москва
1911