По дороге к себе Книга 3

АРКАДИЙ  ЛЕВИН









ПО ДОРОГЕ К СЕБЕ



КНИГА

3





;



































СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ

ПОЕХАЛИ


Ждать, догонять... Сбор призывников назначен на семь часов утра. Явились мы с Маргаритой вовремя.
Расстались у входа в военкомат.
- Ты не волнуйся! - Её волосы щекочут мне щёку. - Все будет хорошо. У меня сердце — вещун. Мы будем вместе долго-долго. Много-много лет. Иди!
Еще один поцелуй.
Открыл дверь военкомата, обернулся и махнул ей рукой.
- Иди! Я буду ждать тебя.
Вот, что она мне сказала.
Сейчас уже, или ещё, девять часов утра.
Мотаемся бесцельно из угла в угол по залу. Кто-то, в углу, начинает уничтожать продовольственные запасы, щедро собранные родственниками в дорогу, кто-то лежит на стульях и стонет. Перебрал при проводах.
К лежащим на стульях, отношение разное. Большинство — сочувствует, меньшинство — завидует. Вот это погуляли!
От нечего делать, я занимаюсь наблюдением за Чёботом.
 О «Чёботе» мне очень много рассказывал наш типографский механик Филиппов по кличке Филиппок.    Он, недавно, демобилизовался с флота и считает своим долгом подготовить меня, салагу, к службе. Чтобы я не запаниковал сразу, не растерялся.
- Главное, - Поучал меня Филиппок. – Не давай слабину,   иначе   пропадёшь.   Ушки держи   на   макушке
А я ему сказал на это, что тот, кто прошёл школу детского дома, а ещё был в гостях у Управления ИТЛ НКВД «Д» -  армии совершенно не боится потому, что это почётный долг каждого гражданина нашей Родины!.
- «Чёбот» — точно такой же призывник, как и ты. - Вещает опытный Филиппок. - Но, поверь мне, вся моя жизненная и флотская практика доказывает, что в каждом экипаже обязательно должен быть свой «Чёбот».
«Чёбот» - это явление!
Главное, чем отличается «Чёбот» от всех остальных ребят -он знает все.
Ходит «Чёбот» всегда за спиной начальства, чуть сзади и правее, и появляется перед его очами немедленно в нужную минуту. Словно чёрт из табакерки.
Постепенно, не сразу, он получает право советовать отцам-командирам и они, как правило, прислушиваются к его советам. Ведь «Чёбот» оттуда, из низов, из массы людей, которыми они управляют.
Он знает всё. Он предупреждает начальство обо всех, возможных нарушениях порядка задолго до их проявления. Как это ему удаётся — не знаю. А иначе он не был «Чёботом».
Не думай, пожалуйста, что он «Дятел стучащий». Ни в коем случае! Это совершенно другое явление. «Чёбот» организатор и создатель порядка. Он, как явление, очень полезен. Всем. Но больше всего он полезен себе. «Чёбот» бескорыстно ничего не сделает.
Интересно то, что он необходим как командирам, так и рядовому служивому люду.
Дело в том, что как он информирует командование, точно так же он сообщает массе или отдельной боевой единице обо всём, что касается их ближайшего будущего.
Совершенно, бесценный человек!
В конце концов, после всех организационных мероприятий по формированию подразделений, «Чёбот» обязательно становится писарем в штабе.
Он никогда не пойдет на командную должность. Командиром поста или отделения он никогда не будет. Тысячу раз «Чёбот» извернётся, но в плавсоставе вы его тоже, днём с огнём, не сыщете. Палуба корабля даже в штиль не для него.
Стул, стол в штабе — это его святое место, бумага и перо его оружие.
Через год или полтора у него на погонах появится, редко одна, а, как правило, две или даже три лычки. И штат на рукаве будет обязательно в золотом круге.
Известно, что «Чёбот» без лычек, что справка без печати.
Вот так просвещал меня во время очередного перекура, сидя на брёвнах во дворе типографии, в прошлом лихой моряк Филиппок.
Я давно его приметил. Вся наша команда бесцельно бродит по залу, и только отдельные, нестойкие ее члены позволяют себе оторваться от коллектива  в связи с малой или большой нуждой.
А вот этот парень, всё время исчезает за дверью зала, возвращается с таинственным лицом и, подходя то к одному, то к другому новобранцу, оглядывается и таинственно что-то сообщает им, непременно что-то очень важное.
Вот вам и «Чёбот», решил я.
 Он появляется опять и в очередной раз сообщает, что машины ещё не приехали.
 - Но даже если и приедут, то начальства всё равно ещё нет. Так что, сидите, братцы. - Сообщает нам Чёбот и после этого вновь куда-то исчезает.
- Слушай, Левин, - На этот раз Чёбот подходит ко мне. - Ну, ты и попал! Из-за тебя эту даму, из мандатной комиссии, сейчас там так волтузят, а она рыдает без остановки! Ты ей что-то наговорил, а она не проверила?
Я пожал плечами. Разговор, у меня с этой дамой, был очень короткий. Она мне задала пару вопросов — я ей ответил. Спросила, не сидел ли я? Я сказал, что нет. Про родителей спросила.
- Я детдомовский. - Увернулся я тогда от прямого ответа.
Что они там про меня раскопали? Чем мне это грозит? Они что, в армию меня не возьмут? Да, чёрт с ними! Ну, отправят меня куда-нибудь в «Тмутаракань»! Так я там уже побывал. Жить можно везде, хотя и по-разному.
- Она это тебе не простит! - Информирует меня Чёбот.
- Не базарь, - Говорю я ему. - Я не бабан. Вали отсюда!
Чёбот сначала оторопел, а потом оценивающе посмотрел на меня. Интересно, знает ли он, что такое «Бабан»?
Не знаю, правильно ли я выбрал блатной тон? Судя по тому, с каким уважением, в конце концов, посмотрел на меня Чёбот  - правильно. Вот и будем этого тона придерживаться.
Наконец приехали машины.
- Становись! Взять вещи! - Кричит с натугой толстый майор.
- Давай, давай, хлопцы! - Вторит ему Чёбот.
Вперёд я не полез. Встал где-то посередине шеренги.
Нас выводят на улицу. В дверях стоит та самая женщина из мандатной комиссии. Лицо распухло от слёз.
- Левин! Это вам так не пройдёт! Вы своё получите! - Шипит она мне в след. - Что же вы меня так обманули!
Что я мог ей ответить? Параллельные миры. Что-то они обо мне раскопали такое, что их не устраивало. Ничего не поделаешь. Что у меня есть, то есть! Ни прибавить, ни убавить!
Нас вывели во двор, и мы полезли в кузова машин.
-Поехали! - Орёт майор.
Выехали со двора. Провожающие кинулись к машинам. Я вертел головой, разыскивая Маргариту. Может быть, не дождалась и ушла?
Нет! Вон она стоит в сторонке, так, что бы её можно было сразу увидеть. Умница! Подняла обе руки вверх, словно собираясь взлететь.
Я смотрю на неё и чувствую, что мы уже в разных мирах. Совсем далеко друг от друга. Как мы с этим справимся? Остаётся только вера.
- Жди! - Кричит ей моя надежда.
- Люби меня! - Отвечает мне надежда её.
Чёбот сидит на той же скамейке, что и я.
- На пересылку везут. - Сообщает он мне.
Я согласно киваю головой.
- Ты сам на флот напросился?
- Сам.
- Не пропустят тебя, - Уверенно говорит Чёбот. - Даже странно, что ты в нашу команду попал. Это та тетка что-то перепутала. Вот ей и влепили, по самое не хочу!
- Дай Бог, - Я поворачиваюсь к Чёботу.  - Если в пехоту-матушку, так это три года, а не пять, как на флоте. Красота!
- Ну да! - Соглашается Чёбот. - А сам,  небось, о плавающих, мечтал?
- Никшни! - Я отворачиваюсь от него.
Из окон встречных машин нам машут руками и сигналят. Люди, идущие по тротуарам, останавливаются и смотрят нам в след. Наша машина скачет, переезжая рельсы железной дороги. Перед нами, за высоким каменным забором, окутанным колючей проволокой, светло-жёлтое здание с окнами, закрытыми чёрными железными щитами.
Ничего себе, куда нас привезли! Это же тюрьма!
Слава Богу, проезжаем мимо глухих железных ворот и заворачиваем к баракам, покрашенным не просто ярко жёлтым, а в какой-то ядовитый цвет. Где они такую краску нашли?
- Вылезай! Вещи вот в тот угол! - Орёт, что есть силы, майор.
Что они так кричат? Специально, чтобы согнуть нас? Насколько так, этого майора, хватит?
Перед нами большой плац. На той стороне его два железнодорожных состава. Один собран из теплушек, второй — столыпинские вагоны.
- Становись! За мной шагом марш! - Мы идём за пожилым старшиной в сторону пересыльной тюрьмы. Шагаем и, всё время, оглядываемся на состав из столыпинских вагонов.
- Сейчас нас сортировать будут, кого в теплушки, кого в весёлый поезд, - Шутит кто-то. Шутка, очевидно, производит впечатление на ребят. Шагаем молча. Старшина приводит нас в большое помещение с серыми шершавыми бетонными, не покрашенными   стенами  и   прикрученными  к   полу  лавками.
- Раздевайсь!
В чём мать родила, переходим в соседний, точно такой же бетонный зал с множеством рядов душевых кабинок без дверей. Душевая рассчитана на большое количество народа. Кабинок много, несколько рядов. Между рядами — проходы. Под потолком в кабинке душевая сетка. Кран я нигде не нашёл. В углу на полу лежит маленький кусочек хозяйственного мыла.
Что-то мне в этой ситуации не понравилось, и я вышел из кабинки в проход. Следящий за мной Чёбот, тоже вышел из своей душевой кабинки.
В этот момент из сеток хлынула холодная вода. Все ребята нашей команды с выпученными глазами пулей выскочили в проход между кабинками. Раздались возгласы, нелестно оценивающие происходящее.
Постепенно вода становилась всё теплее и теплее. Я наскоро ополоснулся, стараясь не замочить голову.
Чёбот не спускает с меня глаз и точно повторяет всё, что я делаю.
- Одевайсь!
У каждого, на его стопке одежды, лежит маленький кусочек вафельного полотенца. Эдакая салфеточка.
- Выходи строиться!
В дверях стоит здоровенный амбал, с недельной щетиной на лице. На нём застиранный зелёный халат с ядовитыми белыми пятнами от хлорки. Халат на нём одет задом наперёд. Мал ему этот халат, торчит из него объемистый живот.
Амбал загребает из мешка пригоршню какого-то жёлтого порошка и сыпет его каждому новобранцу за шиворот.
Тому, кто старается от этой процедуры увернуться, достается солидный пинок ногой в зад, а если ему это не понравится, то ему добавляется удар по шее. и ещё двойная порция порошка.
Я встретился глазами с амбалом. 
Не знаю почему, но он не стал мне ничего сыпать за шиворот.
- Ты его знаешь? - Шипит мне в спину Чёбот.
- Кирюха, - Отвечаю ему я небрежно. - Под одним паханом ходили.
Это я Чёботу сказал, а сам удивился. Он, что, принял меня за своего? Я так вошёл в роль, которую придумал сам себе, что это на лице у меня написано?
Пахнуло прохладой. Мы вышли на улицу и остановились. Плац поперёк был перегорожен двумя шеренгами солдат с автоматами.  Через каждые  три автоматчика, кинологи сдерживали, старавшихся сорваться с поводков, собак. Истеричный, хриплый собачий лай висел над плацем.
Загружался столыпинский эшелон. Между шеренгами солдат бежали серые сгорбленные фигурки зеков.
- Знакомая картина? - Спросил меня Чёбот и признался. - Страшновато! Собаки у них какие-то ненормальные. А? - Он передёрнул плечами, словно от холода.
Посмотрел я на подавленного Чёбота, усмехнулся и зашагал к куче наших вещей.
- Эй! - Крикнул мне старшина, - А ну, молодой, назад! В строй! Куда попёрся? Привыкай к дисциплине!
- Ладно, - Пробурчал я, - Не базарь! - И пристроился к нашей команде последним.
На площадке около бараков народу становилось всё больше и больше. Одна за другой прибывают команды из других районов города. Каждую, прибывшую команду, немедленно гонят мыться в душевые.Зачем? Это же не мытьё, а так, галочка!
Я прикинул, с тысячу человек нас уже набралось.
Прибежал радостный Чёбот.
- На Балтику нас отправляют! Вот повезло! Перед нами эшелон на Дальний восток ушёл.
Балтика, так Балтика. Если Чёбот прав, и я не попаду в плавсостав, то какая разница, где служить? Маргарита, когда мы были в Петушках, говорила моей матери, что хорошо, если меня отправят на Балтику.
Значит пока, всё выходит по её. Хорошее предзнаменование.
Чёбот пристроился было к группе офицеров, сопровождавших эшелон, но они его быстро шуганули и он приплёлся к нашей теплушке. Подошел он, бедолага, к вагону и несколько раз подпрыгнул, стараясь взобраться в теплушку. Раз подпрыгнул, второй.
Из теплушки, с большим интересом, наблюдали за его упражнениями  и  спорили  –  удастся  ли  ему   забраться.
Чёбот, наконец, взмолился, что бы ему дали руку.
Хлопцы, вдвоём, за руки затащили его в вагон. Знакомо лязгнули буфера.
В путь!
Вспомнил, как  три вагона, в которых ехал наш детский дом во время эвакуации, спускали с горки.
Тогда ещё какой-то обходчик бегал и кричал, что спускать нельзя потому, что в вагонах люди и дети. Но мы, всё-таки, прокатились по этой горке. Ничего особенного! Смешно! Люди и дети.
Ехали всю ночь. Какая-то неразговорчивая компания подобралась в вагоне. Только человек пять-шесть сплотились около печки вокруг бутылок со спиртным и, периодически, пытались что-то спеть. Получалось плохо.
Праздник их кончился тем, что откатив дверь теплушки, лежа на полу, на полном ходу, отдавали железнодорожной насыпи всё то, что собрали им в дорогу родные. Как они на ходу не вывалились из вагона, не знаю. Сначала мы пробовали оттащить их за ноги, но особого успеха это не имело. Они опять и опять подползали к открытой двери. С другой стороны, их можно было только приветствовать за такое рвение - сохранить вагон в чистоте.
К утру все угомонились. На улице моросил дождик. Наш эшелон стоял на какой-то товарной станции. Час стоял, два стоял...  Зачем   нас  держат  тут?   Почему  не  везут  дальше?
Офицеры и сержанты бегают вдоль состава, не позволяя призывникам выйти из вагонов. Делать нечего! Залез на нары и, под равномерный стук дождя, проспал целый день.
Проснулся когда, среди дня, пришел старшина и выдал нам, на каждых двух человек, буханку хлеба и каждому по куску сала. По-моему, всё это богатство, в конце концов, осталось в вагоне.  Благодать железнодорожникам! Разжились продуктами.

ЭКИПАЖ

Только совсем поздно вечером, практически ночью, проехали мы ещё немного и остановились около платформы.  Скомандовали разгрузку. Выстроились на платформе вдоль состава.
- Погасить печи в вагонах! - Гремит команда
А чем их гасить? Ни воды, ни огнетушителей нет.
Бежит пожилой старшина.
- Что встали, олухи? Что у вас шлангов что ли нету, или пили мало?
Над составом повисает тошнотворный смрад от погасших печей.
Построились в колонну по четыре и пошагали через спящий город. Стало понятно, из-за чего нас перед станцией продержали целый день. Представил себе, как пришлось бы вести колону, более тысячи человек, по городу среди бела дня.
Дома, казавшиеся в сумерках серыми или темно коричневыми, стояли по ранжиру один за другим. Одного роста. Фасады с лепниной.
Свирепые, равнодушные или весёлые морды львов, то просто какие-то гримасничающие бородатые лица, то розетки, то женские головки в венках цветов. Ни одного «голого» фасада. Сплошь архитектурные излишества. Вспомнил где-то слышанное слово - декор.
Я подумал, что эти дома могли быть построены только в этом городе. Поставьте такой дом в Москве, и он покажется вам чужеродным, лишним. Есть в нашем городе только одно место, где с ними можно было бы смириться — это в Арбатских переулках.
Точно так же и московские дома смотрелись бы на этой улице чужеродными образованиями.
Питер! Сколько я о нём слышал! Но первое впечатление — мрачновато.
Хвост колоны теряется где-то вдали. По бокам строя, с обеих сторон, идут офицеры и сержанты сверхсрочники. Повеяло чем-то очень знакомым. Правда, не хватало собак, и люди, сопровождавшие колону, одеты были в чёрные шинели и не напоминали вохровцев.
Мне, почему-то, было очень обидно за них, офицеров флота, и стыдно за нас. Наверно, опыт ежегодных призывов подсказывал им, что всё может случиться в такой массе, ещё не организованной толпы, полутрезвого молодняка.
Миновали мост над рекой. По ширине — Москва-река. Значит не Нева. Я видел фотографии Невы. Такой широкий разлёт воды! Перешли через маленький, горбатый, перекинутый через канал, мост и остановились перед высокими глухими воротами.
Нас ждали. Два бравых матроса распахнули, настежь, ворота и мы вошли на большой плац. Слева его ограничивал канал. Перед нами, у противоположного края, у забора, громоздились брёвна, сложенные в штабель, выше человеческого роста. За забором слышались звонки и громыхания на стрелках, наверно, последних в этот день трамваев.
Справа - красного кирпича четырёхэтажное здание, во всю длину плаца, с большими, светлыми окнами. В середине здания - арка. За ней просматривался внутренний двор, ничуть не меньше того плаца, где стоим мы.
После бесконечных перестроений, перекличек нашу команду, наконец, сформировали. Присвоили ей номер и повели, как было сказано, в кубрик. Оказалось, что кубрик – небольшой зал, заставленный двухъярусными койками. Вместо сетки, на койках лежали доски, и больше ничего.
За нашим кубриком, через арочные пролеты, шла длинная анфилада таких же залов, но там постели на койках были уже застелены.
Высоченные потолки, широкие окна, до блеска вымытые полы. Койки стоят по линеечке. Простыни и одеяла на койках, натянуты. Ни одной складочки. Сколько ни искать определения увиденному, а напрашивается одна, характеризующая всё это, фраза - красота порядка.
Мы расселись по койкам на доски и стали ждать, что будет дальше.
Будущее не заставило себя ждать.
В кубрик вошёл старшина. Отглаженный, отутюженный, в блестящих ботинках, до синевы выбритый, с сияющими пуговицами на кителе, на рукаве якорь в золотом круге.
Посмотрел на нас, дождался пока мы встанем с коек и, не повышая голоса, вежливо приказал нам построиться в шеренгу.
Ну, ей Богу, еще один «Чёбот»!
Первый раз я строился с удовольствием — так он мне понравился, этот вылизанный мореман. Вспомнил, как Филиппок с упоением без конца повторял фразу: «Флотский порядок!»
- Рассчитываться по порядку вы пока ещё не умеете, – Сообщил нам старшина, тихим голосом, – Так уж, Бог с вами, последний раз, я посчитаю вас сам.
Он потыкал в каждого из нас пальцем, пошевелил губами и, затем, удовлетворенно сказал, чтобы мы шли за ним.
Я постарался пристроиться к шеренге последним. Наш Чёбот повторил мой маневр.
Мы спустились по широкой, с гранитными ступенями, лестнице в подвал и пошли по широкому коридору со сводчатым потолком.
Остановились около первой двери в стене коридора. Старшина, отсчитав четырёх человек, открыл дверь.  Мы увидели помещение, в центре которого возвышалась большущая куча свёклы. Около двери стояли пустые вёдра.
- Ножи в вёдрах, - Сообщил он первой четвёрке. - Свёкла перед вами. Почистить, и, предварительно помыв,  сложить в вёдра.
Четверо остались. Остальные пошли за ним дальше до следующей двери.
В этом помещении оказался картофель. Всё, что старшина говорил первой четвёрке, он повторил второй. Нас осталось шесть человек.
Пошли за старшиной дальше по коридору.
Я не хочу сказать, что сразу понял, что меня ждёт. Нет. Но что-то стало меня беспокоить. Какое-то нехорошее предчувствие овладело мной. Подсказывало, что я просчитался, и надо было встать в строй первым.
В следующем помещении мы увидели лежащую на полу, кучу, моркови и нас стало ещё на четыре человека меньше.
Собственно говоря, правильнее было бы сказать, что  мы с Чёботом остались вдвоём. Старшина открыл последнюю дверь, и мы увидели большую кучу лука.
- Есть ли вопросы у молодых людей? - Поинтересовался старшина.
Вопросов не было.
- Приступайте!
- Не закрывай дверь, - Сказал я Чёботу. - пусть хоть продувает.
Через полчаса мы вдвоем заливались горькими слезами.
Чёбот пошёл на разведку и, вернувшись, сказал, что на выходе стоит матрос и никого не выпускает.
Трудно сказать, чем бы это всё кончилось, но тут мимо нашей двери знакомый призывник из нашей команды, упираясь ногами в пол, еле-еле толкал перед собою огромную телегу с помоями.
Не договариваясь, в едином порыве, мы с Чёботом схватились за ручку телеги и гордо прошествовали мимо часового.  Он  ещё  попридержал  дверь,  выпуская  нас на волю.
Выбравшись на свежий воздух, мы оставили коллегу, которому была поручен этот титанический труд, и пошли искать свой кубрик.
- Ты тёртый парень, - Чёбот тыльной стороной ладони пытался вытереть слезящиеся глаза. – Дорогу-то обратно знаешь? А то, я что-то плохо ориентируюсь. И видеть что-то очень плохо стал. Ещё немного и ослеп бы!
Мы подошли к уже знакомой лестнице. Матрос в светлой робе, согнувшись, тряпкой мыл  ступени. Над ним стоял старшина.
Я не сразу понял, что матрос мыл лестницу не сверху вниз, а наоборот, снизу вверх. Грязная вода стекала на, только что вымытую, ступень.
- Перемыть! - Спокойно приказал старшина.
Матрос разогнулся и, несчастными глазами, посмотрел на нас, ища сочувствия.
- Ему этой работы до конца службы хватит, - Предположил Чёбот.
Старшина окинул нас взглядом.
- Что вы тут шатаетесь? Какая команда?
- Выполняем приказ, - Поторопился я вступить в разговор.
- Тогда выполняйте! Что встали? - Старшина обернулся к своей жертве. - Давай, мой как следует, или ещё один наряд вне очереди получишь!
Мы прошмыгнули мимо этой пары. Откуда-то слышалась музыка. Кто-то играл на баяне. 
В нашем кубрике столпились призывниками из других команд.
Около двери сидел на футляре от баяна круглолицый матрос и, растягивая меха, аккомпанировал двум другим матросам, певшим на два голоса «Раскинулось море широко». Кое-кто из новобранцев подтягивал им в полголоса.
- Так, - Сказал один из певцов, закончив петь последний куплет. - Кто тут из вас, у себя дома, участвовал в художественной самодеятельности?  -  Он достал из кармана блокнот и карандаш. - Спортсмены-разрядники меня тоже интересуют.
- Я! - выступил вперед Чёбот. - Я в самодеятельности.
- Поёшь?
- Стихи читаю, а еще спортсмен.
- Разряд есть?
- Дома документы забыл, - Чёбот безнадёжно махнул рукой. – Вы не думайте, товарищи, я напишу домой, и мне пришлют.
- Понятно! Давай фамилию и номер команды,
Постепенно блокнот заполнялся.
- Всё, - Сказал матрос с блокнотом. - Ждите.
Баянист убрал баян в футляр, и они ушли.
Потом нас отвели в столовую и покормили перловой кашей и чаем.  То ли ужином, то ли завтраком. Развели  по кубрикам и определили каждому место на застеленной койке, разрешили ложиться спать.
Весь следующий день, до обеда, нас опять гоняли по разным комиссиям: медицинским, образовательным, мандатным. После этого, снова тасовали. Только успевай запоминать номер очередной команды.
- Купцы приехали, - Сообщил всем Чёбот. - Будут выбирать, кто кому нужен. Судьба наша решается!
- Заходи! - Матрос открыл передо мной дверь.
Большая комната. По стенам стоят столы. За ними сидят офицеры, одетые в черную или зеленую форму. Стою в центре. Такое впечатление, что я голый.
Старшина с папкой в руках докладывает: фамилия, имя, отчество, год рождения, образование, специальность.
Пожилой полковник, очевидно председатель комиссии, интересуется:
- Печатники никому не нужны?
- Молчание.
Он машет мне рукой, мол иди, что стоишь? Ты не нужен.
- Свободен.
Поворачиваюсь и выхожу в коридор. Стою и чего-то жду. А что ждать?
И снова нас всех перетасовали. Теперь номер команды у меня опять другой. Ребята молчаливые. Если и говорят, то половина слов — мат. Какая-то примитивная, блатная публика. Гадать больше, о том, куда меня отправят, не имеет смысла. Всё ясно! Удивительно  то, что Чёбот оказался в этой же команде.
Вечером его куда-то вызвали. Вернулся он, в полном расстройстве и молча, сгорбившись, сидел на табуретке около своей койки.
Пока его не было, нас вывели на плац. На брёвнах был натянут экран. Первый раз я смотрел кинофильм стоя.
Завтра последний день нашего пребывания в экипаже. Завтра, каждый из нас, отправится в свою часть. Решится основной вопрос, что нам предстоит: три года или пять лет службы. В зелёную форму нас оденут или в чёрную. Если судить по ребятам нашей команды, оденут в гимнастёрки, и портянки мы получим всенепременно.
Кто-то, не Чёбот, произнес то, что сидело занозой в голове: «стройбат».
Вот, собственно, это и обещала мне, наверно, та тётя из мандатной комиссии в Москве. Я прекрасно знаю, за что меня так. Тут никаких секретов нет. Я же клеймёный. Печать ЧСИР — член семьи изменника Родины, будет сопровождать меня всю мою жизнь.
С утра сдали свои гражданские вещи, потом, нас, опять нагишом, повели сначала в парикмахерскую. Остригли волосы «под ноль» и не только на голове. Потом баня.
На этот раз следили, чтобы помылись, как следует. И мочалки дали и мыло.
Помылись и сидим на лавках, ждём, какую нам форму принесут.
Последняя слабая надежда. Черт знает, как устроен человек! Всё уже ясно и понятно, а он на что-то ещё надеется.
Открылась дверь. Длинная комната, перегороженная вдоль прилавком. За прилавком - матросы.
- Заходи! Быстро! Думать, соображать не дают. Размер? Рост?
Кирзовые сапоги, галифе, гимнастёрка, бушлат, портянки...
В углу сидит Чёбот и тихо плачет.
Учусь вертеть портянки. Получается плохо.

ЕФРЕЙТОРА ЗА ДРАКУ

Молоденький лейтенант, скомандовал, нам построится. Надеваем вещмешки с запасным бельём, ещё одной гимнастёркой и галифе. Прощай экипаж! Не оправдал ты моих надежд. Не сбылись мои мечты о кораблях, клёшах и тельняшках. Не будет ветер трепать ленточки на моей бескозырке.
Но я к тебе не в претензии, экипаж. Законы параллельных миров! Ни шага влево, ни шага вправо. Выбрали тебе дорогу, вот и шагай по ней смиренно, тем более, что ты сам приложил к своей судьбе руку.
Положи-ка ты, братец, руку на сердце и признайся сам себе - натворил дел? А? Что, собственно, ты доказал и кому? Только себе. Одному себе доказал. А что доказал?
Как это говорил Гайдар, приятель мой по работе в типографии, когда провожали меня в Краснотурьинск на поселение:
- Человек не может предать свой тейп!
Я не предал свой тейп. За что, соответственно, и получаю.В этом мире ты за всё обязан платить.
Если бы можно было повернуть время назад и опять оказаться перед решением этой проблемы, как бы я поступил?
Я - Левин!
Чего ты кричишь сам себе, что ты стучишь в свою грудь, что ты петухом перед собой ходишь? И так теперь все знают, что ты Левин. Ну, и успокойся. Но, это ты решил не сейчас. Ты вон когда это решил. А как бы ты решил это сейчас никто не знает. Даже ты. Так что помалкивай!
Мы едем сначала на трамвае, потом на поезде. Часа два едем. Наконец наша станция - Гатчина. От вокзала пешком. Лейтенант идет впереди, а мы, гуськом, за ним. На бравый строй это мало походит. Идём друг за другом, придавленные, всем увиденным.
Кругом руины.  Домов с обугленными стенами, без крыш, с мёртвыми оконными проёмами, груды кирпича, канавы окопов, воронки от снарядов. Кажется, что война отсюда только что ушла, а ведь прошло уже пять лет после победы.
Мы идём в Павловский дворец. Правое каре разбито полностью. Одни обугленные стены торчат. Центральная часть сохранилась немного лучше.  Видно, тут начали ремонт и успели накрыть руины крышей. Левое каре — это то, где мы будем жить. Половина его восстановлена. В окна вставлены новенькие остеклённые рамы. Только покрасить их не успели.
Лейтенант ведёт нас через арку во внутренний двор каре.
- Построились!
Командует спокойно. Я бы даже сказал, равнодушно. Терпеливо подождал пока мы разберёмся и выстроимся перед ним.
- Вы второй взвод, второй роты войсковой части 63162. – Сообщает он нам. - Я командир взвода, лейтенант Каримов.
Предупреждаю! По развалинам не лазить. Работы по разминированию ещё не закончены.
К нам подходит сержант. Судя по всему, служит он уже давно.
Останавливается перед нашим строем. Руки в карманах галифе. Сапоги хромовые в гармошку. Форма подогнана по фигуре. На гимнастёрке, не слишком большая, но все-таки планка   орденов.   Значит,   успел   повоевать.   Фронтовик!
- Помкомвзвода старший сержант Пиковский, - Продолжает лейтенант. - Ваш непосредственный командир. У кого какие вопросы есть? Нет вопросов. Тогда, сержант, разбивайте их по отделениям.
Стоим молча. Ко всем этим сожжённым домам, грудам битого кирпича, развалинам дворца, минам, надо привыкать. Куда деваться?
Сержант командует нам повернуться направо и ведёт на галерею,  опоясывающую  весь  квадрат  каре  по второму этажу.
- Товарищ лейтенант! - Выскакивает из строя Чёбот. - Разрешите обратиться? Они идут по двору и Чёбот, отчаянно жестикулируя и всё время, оглядываясь на нас, что-то пытается втолковать лейтенанту.Утром узнаём, что с завтрашнего дня Чёбота назначают почтальоном батальона. Вот так!
Первый взвод в нашей роте — латыши и эстонцы. За что их сюда упрятали я пока разобраться не могу? Среди них есть много интеллигентных ребят. Настроение в первом взводе озлобленное. Стараются держаться вместе. Никаких контактов с другими взводами.
Во время перекура удалось мне познакомиться с одним из них. Почему-то, я внушил ему доверие и он рассказал, что жил на острове Муху. Успел закончить десять классов. Мечтал об университете и, вот, попал сюда.  Фамилия его Туулик. К откровенному разговору он был не очень расположен.
- Ты же всё понимаешь, да? - Спрашивает он меня.
Второй взвод, куда попал я, - народ странный, молчаливый, угрюмый.  Ребята с Западной Украины и Белоруссии. В основном крестьяне. У кого два класса, кто-то совсем не учился. Один, среди всех, выделяется. Длинный, худющий. Руки белые с длинными пальцами. Любит, сложив ладони лодочкой, держать их под подбородком, закрывать глаза и шептать что-то. Фамилия его Слютин. 
С первой минуты, он пользуется авторитетом во взводе. Голос у него тихий, как бы проникающий в тебя. Глаза прячет. Мне в голову пришла, как мне сначала показалось, дикая мысль - может быть священник? Перед сном многие из ребят молятся.
Ага! Кое-что начинает проясняться. В первом и во втором взводе ребята, побывавшие на оккупированных фашистами землях. Я среди них явление странное, непонятное. Белая ворона. Кстати, и Чёбот числится за нашим взводом. 
Третий взвод — чистая уголовка. С первой минуты прибытия в Гатчину, стараются утвердиться, как сила, диктующая свои законы в роте.
Ведут себя очень агрессивно. Видел, как у одного из эстонцев отобрали часы. Эстонцы что-то погалдели на своем языке, но в открытый конфликт ввязываться не стали. Чую, что мимо меня, эта братва, не пройдёт.
Поживём — увидим. Я терпеть не буду! Стоит дать один раз слабину и конец!
Уже на второй день столкнулся с двумя выродками из этой компании. Подошли. Нагло осмотрели с ног до головы.
- Ты что, еврей? - Стоят, ухмыляются.
- Кончай бодягу! - Я сплёвываю им под ноги и краем глаза смотрю, нет ли поблизости ребят из моего взвода. Хотя надежды, что ввяжутся, в случае чего, нет.
- Никак весовой? - Удивляется один из них.
Они чуть сбавили тон, а я решил их дожать.
- Сявки! Возьму за хрип и бейцы на сук намотаю. - Пообещал я им спокойно. - Усекли, петушки?
Про «петушков» это я специально их подначил. Бить – так побольнее!
Один грудью пошел на меня.
- За петушка ответишь!
Я снял ремень с тяжёлой медной пряжкой-бляхой. Ремень вполне приличное оружие.
Второй его остановил. Повернулись и, о чем-то переговариваясь, отошли.
Ноги у меня подрагивают.
Что им евреи житья спокойного не дают? А драться наверно придётся, хотя и не хочется. Беда, что один. Без прикрытия.
Подошел помкомвзвода Пиковский.
- Ты, Левин, поосторожнее будь с третьим взводом. Ребята там отмороженные.
- Я тоже не лох.
Он удивлённо уставился на меня.
- Что значит «я то же»?
- То и значит!
А что ещё я мог ему ответить?
 
Здравствуй, любовь моя!
Наконец у меня появился адрес: Ленинградская область, город Гатчина, войсковая часть 63162.
С флотом нас объединяет то, что на наших погонах две буквы «БФ» - Балтийский флот.  А ещё на пряжке ремня, что является основной моей гордостью, звезда и якорь. Хоть сейчас в кругосветное плавание!
 А ещё на моих треугольниках, которые ты будешь получать, будет стоять печать «Матросское бесплатно».
Не обольщайся. Твой приятель служит обыкновенным солдатом в кирзовых сапогах, портянках, которые он учится крутить без особого успеха, и во всём остальном, совершенно зелёном.
Есть, во всём этом, один плюс. Я живу надеждой увидеть тебя через три года. Получилось, по-моему, так, как ты хотела.
Что интересного?
Живём, извини, располагаемся мы в Павловском дворце, спим в комнатах, которые у нас называются «кубриками», расположенными в кухонном каре дворца. В этих помещениях жил когда-то двор его величества и царская прислуга.
Комната... Извини, кубрик, большой. Нас тут помещается тридцать три человека. Прямо, как у Пушкина. А раньше, при царе батюшке, жил один вельможа.
Вход в кубрики из галереи, что опоясывает весь корпус.
В кубрике выгорожено небольшое помещение. Раньше, я так думаю, жил в нём слуга, а теперь стоят  четыре кровати. Это спальня командиров отделений и помкомвзвода. Начальство должно спать отдельно.
Если тебе всё, что я описал, не интересно, то ты это не читай. Ладно?
Каждое утро, вместо зарядки, бегаем вокруг дворца и, заодно, умываемся в озере. Воды во дворце пока нет. Но, надеемся, что не сегодня-завтра появится. Погода стоит тёплая.
Парк за дворцом весь красно-фиолетово-жёлтый от падающей с клёнов листвы. Её тут много лет никто не убирал, и она лежит на земле толстым слоем и пружинит под ногами. Прелые листья грустно пахнут тленом. Мне так кажется.
Про это озеро я обязательно тебе напишу. Только в следующий раз. Очень интересная легенда, хотя, все знающие люди утверждают, что это не легенда, а правда.
 Ежедневно маршируем мы по тому плацу, где Император Павел скомандовал Суворову с его войском маршировать в Сибирь.
 Куда прикажут маршировать нам – не знаю?
Больше ничего интересного со мной не происходит за исключением снов.
Как же мне повезло! Попробуй, отгадай, кто мне снится каждую ночь?
Ни за что не догадаешься. А я тебе не подскажу потому, что ты загордишься и будешь ходить с высоко вздёрнутым носом.
Лист кончается. Вот я и побыл с тобой, недолго, наедине.
Очень люблю!
Целую!
Твой А.

- Пляши! - Чёбот протягивает мне конверт. - Быстро тебе ответили. Самому первому. Небось, девушка?
- Небось, - Соглашаюсь я с ним.
- А моя ещё телится. Девки эти… Не верю я им. Изменят!
- Ну, не все такие – Успокаиваю я его.  –  И твоя напишет!
Сажусь на ступеньки лестницы, ведущей с галереи на внутренний двор. Прямо напротив меня, у стены стоит большой ящик со стеклом для окон второй части каре и в нём, как в зеркале, отражается всё, что происходит у меня за спиной. Это случайно так получилось.
Хотел уже было вскрыть конверт, но, взглянув я в это импровизированное зеркало и увидел, что ко мне, со спины, тихо подходят те двое из третьего взвода, кого я «Петушками» обозвал.
На всякий случай я спустил ноги на ступеньку ниже.
Один подкрался ко мне и, размахнувшись, что есть силы, целясь кулаком в голову, ударил.
Как у меня всё это получилось, клянусь, я не знаю. Во всяком случае, я к этому не готовился и понятия не имел, что существуют на свете какие-то приёмы. Чистый экспромт и большое желание не быть избитым.
Я немного  отклонил голову и его кулак пролетел мимо, чуть задев моё ухо. Шапка у меня слетела с головы.
То, что произошло дальше, было так же удивительно для меня, как, наверно, неожиданно для нападающего.
Каким-то образом я ухитрился перехватить его руку, и  изо всей силы потянуть её вниз через моё плечо. Как бы подлезая под него, я резко встал, наклоняя корпус вперед, и перекинул его через себя. Ноги его описали дугу над моей головой.
Я не отпускал его руку до самого конца полёта и, как бы, уложил спиной на булыжник, которым был замощён внутренний двор.
Он, лежал на мостовой, и не двигался. Краем глаза я увидел, что рядом с входом в караульное помещение стоит офицер и наблюдает за происходящим. Я обернулся и начал медленно разгибаться.
Второй, из этих придурков, что напали  на меня, заметался,  запаниковал  и,  скорее  всего,   решил, сматываться.
- Стоять, сука! – Прошипел я ему.
Лицо у него было перепуганное.
- Возьми этот крах, - Я указал ему на его приятеля, лежащего на мостовой, - И тащи в медпункт. А то, похоже, что он жмурик!
За всем происходящим, молча, наблюдали с галереи ребята из третьего взвода.
Лежащий у наших ног парень шевельнулся и застонал.
Приятель его, подошел к нему и попытался поднять. Тот взвыл. Наверно от боли.
Ударился он спиной о булыжник,  видимо, крепко! Он же перелетел через меня.
Офицер направился в нашу сторону.
Ребята из третьего взвода, стоящие на галерее, исчезли.
Я подобрал упавшее письмо и шапку. Для меня было очень важно, когда этот офицер вышел из караульного помещения и видел ли он, как всё это началось.
- Кто такой?
Шапка была у меня уже на голове, так, что я откозырял ему.
- Рядовой Левин. Второй взвод второй роты.
- Что это вы тут устроили? - Голос строгий. А глаза посмеиваются. Значит, всё видел с самого начала.
- Обороняюсь, товарищ капитан.
- Профессионально это у вас получается.
- Так точно!
Лежащий на брусчатке солдат с помощью товарища, с великим  трудом, вскрикивая от боли, поднялся на ноги.
Из караульного помещения вышел старшина с красной повязкой на рукаве.
- Голуб! - Крикнул ему капитан. - Забирай этих двоих. Десять суток за злостное нарушение устава. - Он повернулся ко мне. - Я тут слышал, как вы «по фене» говорите. Сидели?
- Нет. – тихо сказал я.
Смотрю капитану в глаза. По-моему нормальный мужик. А чего мне думать и гадать? Моё же дело у них есть. Наверно, уже успели изучить.
- На поселении был.
- За что? - Глаза его продолжают смеяться.
- Если было бы за что, так я статью бы имел, - Я на секунду запнулся и, неожиданно для самого себя добавил. - А это так, путешествие для разнообразия и общего развития.
Кто он такой этот капитан? Пожалуй, он мне нравится. Был бы на его месте другой, орал бы, как бешеный. А этот, вроде, сразу разобрался, что к чему.
- Разнообразие - это хорошо и общее развитие тоже! Очевидно, это было не в Москве? И как долго вы там  находились?
- Два года.
- Как называлась ваше учреждение?
Что-то уж больно он любопытный. А что я, собственно, о себе возомнил! Почему я решил, что всех офицеров части интересует моя фигура и они, немедленно, лезут в мои документы? Кто я такой, для них? Один из тысячи.
- Исправительный трудовой лагерь НКВД «Д» - В полголоса сообщил я ему, надеясь, что мой ответ, кроме него, никто не услышит. Вот уж, нечем хвастаться.
- Что там делали?
Я пожал плечами. - Работал, - И с гордостью добавил. - На паровозе.
- Судя по тому, как вы это говорите, вам там понравилось?
Глаза прищурил. Провоцирует что ли?
- Нормально!
- Идите в роту! - Капитан повернулся и пошел к караульному помещению. - И постарайтесь больше никого не калечить.
- Да! - Покачал головой Чёбот. - Если бы ты ему костяк сломал, тебя бы судили. Моли Бога, чтобы всё обошлось.
- Слушай, а кто такой этот капитан?
- Ты что! - Удивился Чёбот. - Это же капитан Егоров. Замполит батальона. А чего ты письмо не читаешь? Забыл про него?
Я отошел к своей койке.

Здравствуй, Аркашенька!
Милый ты мой! Сколько же в твоём письме горечи между строк.
Не грусти, мальчик!
Три года это не пять. И пусть тебя это успокаивает. Меня это успокаивает очень-очень. Только, пожалуйста, не подумай, что я такая эгоистка и думаю только о себе. Я и об АннеАндреевне думаю и каждое воскресение бываю у вас в Панкратьевском. Она же одна осталась.
Знаешь, я тут перепугалась ужасно. Вдруг назвала Анну Андреевну — Аней. Ну, думаю, сейчас она выдаст мне по первое число. А она сделала вид, что не заметила.
Это самая прекрасная женщина, с которой мне пришлось в жизни познакомиться.
У меня сейчас совершенно нет свободного времени. Я набрала очень много работы и всеми вечерами черчу. Ничего не   поделаешь!    Нужны   деньги.   А   зачем   -     не скажу.
Анна Андреевна знает об этом и страшно на меня ругается.
Ох, как она умеет ругаться! Я очень люблю её и страшно боюсь, не знаю почему, что наши отношения могут испортиться. Очень боюсь! Для меня это будет самая настоящая трагедия. Не просто потеря, а, именно, трагедия.
Страшно! Мне всю жизнь говорили, что у меня сердце — вещун.
Лорен поступил в театральное училище при МХАТе. Ходит совершенно неприступный. Изабелла, по-моему, нацепила на себя ещё столько же цацек, сколько было, и теперь, когда идёт, очень похожа на трамвай. Такой же звон стоит.
Если это возможно, пришли мне свою фотографию. Ведь у тебя моя есть, а у меня твоей нет. Это не честно!
Очень прошу — береги себя!
Люблю!
Жду!
Целую!
Твоя, я.


- Левин! В штаб! - Кричит дневальный.
- Проходи, - Дежурный по штабу показывает мне на дверь с бумажной табличкой «Командир войсковой части 63162». Табличка отпечатана на пишущей машинке заглавными буквами.
За столом сидит майор. Это, наверно, комбат. Сбоку замполит. С этим я уже встречался на плаце во время драки.
- Товарищ майор! Рядовой Левин прибыл по вашему приказанию.
Майор какое-то время разглядывает меня, а потом обращается к замполиту.
- Пётр Петрович! А он, вроде, не производит такого впечатления, что успел уже отсидеть. Лицо у него, вроде как бы, интеллигентное.  Абсолютно  не видно, что он блатной, а?
- Не видно, - Соглашается капитан. - Не получается из него блатного.
- Выходит, прикидывается? - Майор опять начал меня разглядывать. - Прикидываетесь, солдат?
- Так точно, товарищ майор! Прикидываюсь, - Соглашаюсь я с ним. - Я один тут такой. Мне самому себя защищать надо.
- Ты посмотри, капитан, - Удивляется майор. - Он уже оглядеться успел, обстановку оценить.
Как это вам удалось вычислить, что вы один тут такой?
- Это не так уж сложно, товарищ майор.
- Судя по его личному делу — человек он с опытом, - Высказывает своё мнение обо мне замполит. - И в сложном положении проявил себя соответственно.
- Слушайте, Левин! А если бы вы его убили.  Насколько, я в курсе дела, всё к этому шло.
- Значит такая судьба, товарищ майор. У него и у меня. - Что я ещё мог ему сказать?
- Ладно! С этим будем разбираться позже. Чего мы вас вызвали. - Комбат откинулся на спинку стула - Вы командиром отделения будете? 
Смотрит насмешливо.  Что это тут одни насмешники собрались? Вот весёлые ребята!
- Вы только не думайте, - Продолжает майор, - Что это я вас спрашиваю. Я себя спрашиваю, будете вы командиром отделения или нет.
Ничего себе, подарочек! Сразу ведь не сообразишь: надо это мне или нет, и что отвечать ему?
Тут до меня доходит, а ведь он дал мне понять, что вся моя судьба полностью зависит от него. Хочет — назначит, не захочет - не назначит и моё мнение, ровным счётом ничего не значит. Тогда что мне об этом думать? Дело наше телячье — обкакался и стой!
Вот интересная ситуация! За что сюда попал я - знаю. Знаю, почему предстоит служить всем остальным ребятам в этих малопочтенных войсках. А как обстоит дело с офицерами? На держиморд они не похожи. Этот замполит Егоров вообще мужик что надо. Такое чувство, что он тут как белая ворона. По-моему, с приличным интеллектом человек. И у майора взгляд нормальный. Думающий, вроде бы, человек.
Этих-то за что? Они же, судя по наградам – фронт прошли.
- Единственно, что меня смущает, уж больно он горазд руки распускать, а ещё и «по фене ботает» - Сурово говорит замполит, а глаза  у него смеются.  –  Если дальше так пойдёт - он нам так перебьёт  весь личный состав
Весёлый мужик. Неужели мы с ним одной крови?
В кабинет вошли наш командир роты и командир взвода Каримов.
- Семён Иванович! - Комбат обращается к командиру роты и поднимается из-за стола. Замполит тоже встаёт.
- Мы вот над твоим предложением крепко подумали с замполитом, посоветовались, и решили, что ты прав. Выбор твой, вроде бы, не плох и не безоснователен. Давай его на второе отделение и, если до присяги всё будет нормально, — вешаем ему, на первых порах, ефрейтора. 
Он смотрит на меня внимательно, словно, ещё раз, оценивая.
- А там посмотрим, куда его, судьба-злодейка, выведет. На вечерней поверке представляй его личному составу.
- Пожелания есть? – Обращается он ко мне.
- Вы бы меня в третий взвод перевели бы, - обращаюсь я к комбату.
Комбат и замполит переглянулись.
- Что-что? - Переспрашивает  меня замполит и брови его сначала взлетают вверх, а потом сдвигаются к переносице. - Вы в своём уме, парень?
- А что я, во втором взводе, на другой планете живу? - Продолжаю настаивать я. - Под одной крышей живём. Стенка в стенку. Да и подхожу я им больше по своей биографии.
- Насчет биографии... - Замполит покрутил пальцем около моего носа. - Это вы, Левин, напрасно распространяетесь. Вы нам, и другим тоже, про свою биографию не рассказывайте. Не имеет смысла. Она у вас совсем другая. О ней помалкивайте.
- И не думайте, и не мыслите, и не выйдет ничего. - Прерывает наш разговор с замполитом комбат. - Сами себя перехитрите!
Закрывая за собой дверь кабинета,  услышал:
- Понравилось мне, как ты о нём сказал, замполит. Действительно, отдельный человек, но молодой ещё очень.
Почему я отдельный? Нормальный я человек. Как все. Мы идём с командиром взвода по внутреннему двору.
- Ты, Левин,  потерпи, - Советует он мне. - В кубрик для командиров отделений переедешь завтра. Лошадей не гони!
- Я останусь с ребятами.
Он останавливается и смотрит на меня, то ли с удивлением, то ли с осуждением. Кто его разберёт, этого Каримова. У него на лице никогда ничего не написано. Постояли, глядя друг на друга.
- Вы, Левин, в армии, и все ваши желания никого не интересуют. - Каримов повернулся, и мы пошагали дальше.
Идём через двор. Он вдруг останавливается.
- А вообще, как хочешь. – Сухо говорит он мне. - Только вот как это твою премудрость люди поймут? Все не в ногу, ты один в ногу? Подумай, как следует. Ещё раз говорю. Ты в армии. И все твои  «хочу-не хочу» спрячь до лучших времён. Подумал?
- Так точно! Подумал.
Мы идём в роту.


МУДРОЗВОН


Первое, что я вижу, придя в наш кубрик — лисья физиономия Чёбота.
- Ты, Левин,  в рубашке родился. Того, что ты в полёт через себя пустил, в госпиталь отправляют. Что-то там у него со спиной не в порядке. Ты не в курсе дела?
- Откуда? - Удивляюсь я. - Понятия не имею.
- Сопровождающий бумагу повёз от нашего медика - Рассказывает мне подробности Чёбот, - А там написано, что он таким  в нашу часть прибыл.
Вроде как будто  в экипаже просмотрели, а наш медик обнаружил.- Он наклоняется и шепчет мне на ухо.- Что-то начальство за тебя горой. Ты, вроде на повышение пойдешь? А?
- Слушай, Чёбот! - Я беру его за ремень и притягиваю к себе. - Что ты мне байки лепишь? Мне-то откуда это всё знать?
Чёбот не пытается вырваться и довольный похохатывает.
- Верно, - С удовольствием говорит он. - Точно ты приметил насчёт меня. Учти, это я первый тебе сказал про повышение и про спину того планериста тоже я тебе рассказал.
- Учту, - Я отпускаю его.
За что он-то попал сюда, этот Чёбот? Какие у него грехи перед властью? Может, ошиблись? Меня сначала, по ошибке, не в ту команду зачислили, его, может, тоже по ошибке сюда заслали.
Рота выстраивается на вечернюю поверку.
- Рядовой Левин! Выйти из строя!
Выхожу и поворачиваюсь лицом к роте. Смотрю на ребят третьего взвода. Смотрю в упор, а они, курвины дети, глазки отводят. Лица напряжённые. Ждут, чем для них кончится дневное мероприятие? Я же видел, как они на галерее стояли и смотрели, как у нас с их приятелями это рандеву протекает.
Только вот эти двое, что ко мне подошли, у них не главные. Так, сявки! Мне бы до главного добраться, до пахана. Пока не доберусь, житья спокойного мне не будет.
- Приказом командира части рядовой Левин назначен командиром второго отделения, второго взвода. Всем ясно? Разойдись!
Расходимся по своим кубрикам.
Ко мне приходят трое из третьего взвода. Ага, значит оценили и по двое подходить опасаются. Правильно делают! Отзывают в сторону.
- Чёбот говорил, что ты к нам просился?
Я даже оторопел. Вот это, я понимаю, утечка информации! Кто же растрезвонил про меня? Комвода? Похоже. Больше некому. Он сержантам протрепался, а дальше пошло-поехало!
- Чёбот всё знает, - Усмехаюсь я. - От него офонареть можно!
- Ты где гулял?
- В ИТЛ «Д»
- Это как понять?  -  Пытается сообразить он.  Это что?
- Лучше не понимай! Спать спокойно будешь, - Зеваю я. - Давай, ребята, разбежались!
- Извини за косяк.
- Бог простит.
И среди этих пахана нет. Посланцы это, закаканцы. Все равно я до него доберусь!
- Рота! Отбой! - Кричит дежурный.
Никак не могу удобно улечься. То ли сенник плохо набил, то ли всё, что произошло днём и вечером, спать не даёт. Надо будет завтра написать Ане. Пусть хоть немного погордится своим внуком. А уж Маргарите обязательно. 
Что она сейчас делает? Может, за кульманом сидит, а может, гулять пошла. С кем? Стоп! О таких вещах лучше не думать. Табу, Левин, табу!
Сегодня что-то ветер сильнее воет. Облака несутся низко над землей. Холодно. Неуютно. И сон, как назло, не идёт.
Интересно, сколько сейчас времени?
Совершенно неожиданно, в полной тишине, робко ударил колокол.
- Б-о-о-о-м!
На какое-то время всё затихло. И опять. Уже всё смелее и смелее.
- Б-о-о-о-м, б-о-о-о-м,  б-о-о-о-м! - Торжественно гремело над руинами дворца.
- Я не умер! - Будто говорил колокол. - Я жив! Жив! Жив!
Ребята посыпались с коек. Стоят в нижнем белье. Белые рубахи, белые кальсоны. Ну, прямо, приведения.
- Тревога! - неожиданно истошно заорал дневальный. Голос его сорвался на визг.
- Б-о-о-о-м, б-о-о-о-м,  б-о-о-о-м! - Победоносно разносится   на   всю  округу.  Заставляет  сжатья  от  страха.
По галерее бежит дежурный офицер, на ходу застегивая шинель.
- Отставить тревогу! Всем немедленно в койки! Помком взвода  и  командиры  отделений, ко мне! Шевелись, не копайся!
Стоим на галерее в одних кальсонах. Кто успел сапоги одеть, кто голыми ногами перебирает от холода.
- Одеться! - Командует нам дежурный. - Где звонили?
- Я знаю, я знаю! - Чёбот от волнения даже подпрыгивает. – Вон, оттуда звон шёл. - Он указывает рукой на колокольню встроенной в главный корпус дворцовой церкви.
- Да туда пробраться невозможно! - Возражает ему дежурный офицер. Там лестница обрушилась. Что вы, солдат, хреновину порете!
- Товарищ лейтенант, - шепчет Чёбот. – Время сколько сейчас?
Дежурный смотрит на часы.
- Двенадцать.
- Значит нечистая сила, - Чёбот неожиданно креститься. – Другого, быть не может.
Стоим, ждём. Тишина.
- Всё, - Решает дежурный офицер. - Татлян! – Обращается они к  помкомвзводу-1,  -  Укладывай  роту!  А  где  Пиковский?
- В увольнении. Вы его сами к зазнобе отпустили, - Напоминает дежурному Чёбот.
- Всем отбой. Утром будем разбираться.
- Я один стоять не буду! - Истошно кричит дневальный. - Что хотите со мной делайте, а один я не буду!
- Кто у нас сегодня дежурит? Третий взвод? Ну и выставляйте трёх человек, кони героические!
После всего этого разве уснёшь? Накинул бушлат. Вышел на галерею.
- Я точно знаю, - Делится один из дневальных. - Туда, на  колокольню,   хода   нет.   Я   сколько   раз  пробовал.
Там,  такой пожар был - железная лестница в три узла завязалась и балки еле держатся.  Кирпичи из стены падают.
Голову сломать – это как дважды два и охнуть не успеешь!
Увидели меня.
- Что думаешь, Левин?
- Чертовщина!
Вот с этой мыслью возвращаюсь я к своей койке, ложусь и не сразу, но засыпаю.
На следующий день у входа на колокольню собираются офицеры и старослужащие сержанты. 
Естественно, что среди них вертится Чёбот. Несколько сержантов, что возрастом помоложе, пытаются подняться наверх. Тщетно.
Продебатировав немного, решили на ночь организовать у входа на колокольню пост. Чёрт его знает! Может, нашелся среди новобранцев циркач. Дежурить будут сержанты-сверхсрочники. Им выдали  карабины со штыком. Патронов не дали.
Тут что-то наши командиры не додумали. Патронов везде вокруг дворца хоть завались! Целые цинки найти можно.
Ночь прошла спокойно.
На следующую ночь, ровно в двенадцать часов, вновь заговорил колокол.
- Б-о-о-о-м, б-о-о-о-м,  б-о-о-о-м! - Насмешливо несётся, словно  с небес,  торжественный звон.  Испугались,  грешники?
- Да не спал я! - Божится сержант Пиковский -помкомвзвода-3,  дежуривший у входа в церковь. - Да чтоб мне так жить так, с кем я хочу!
- Остришь! - Распаляется майор. - На губу потянуло? Объясни мне, как он туда проникнуть через тебя мог?  Он что, по-твоему, святой дух? Или прикажешь мне стоять на посту и за тобой следить, и его ловить?
- Начальство всё заседает, - Информирует нас Чёбот. - Поймают звонаря — мало ему не покажется. Это дело политическое. Уже в политотдел кто-то донёс про наши дела.
С вечера на пост, вместе с сержантом, заступил офицер.
Ночь прошла спокойно. Ещё через день сценарий с колокольным звоном в двенадцать часов ночи, повторился полностью и был ещё украшен пятью выстрелами из карабина.
Стрелял сержант Пиковский, замаливавший свои грехи прошлой  ночи,  и  добровольно,  вызвавшийсяснова   дежурить.
Ни в кого, слава Богу, вроде бы, не попал и с чувством выполненного долга отправился на гауптвахту, отсиживать свои трое суток за несанкционированную стрельбу.
Это просто удивительно, как обыкновенный колокольный звон может деморализовать людей. В нашем взводе ребята, в основном, деревенские. Паровоз впервые увидели, когда их в армию призвали. Вечером они молебен устроили.
Прибежали замполит, командир роты и командиры взводов.
Шум, крик, ругань.
Молебен организовал и провёл солдат моего отделения Слютин.
Замполит отводит меня в сторону.
- Кто молебен организовал?
- Пётр Петрович… 
 Я спохватился. Вроде, не положено мне обращаться к начальству по имени отчеству.
Смотрю, не реагирует. Или воспринял, как должное или допустимое в порядке исключения?
- Знаю кто, но говорить не буду. Наказывать человека за это нельзя.- Обнаглел я окончательно. В нашем взводе почти все ребята верующие. Они же из глухих деревень.
Мы смотрим друг на друга.
- А кто говорит, что мы собираемся его наказать? С ним работать надо. Будет хуже, если с ним начнут работать другие. Вы это понимаете, Левин?
- Да, - Соглашаюсь я с замполитом. - Я это отлично понимаю. Но лучше будет, если я сам этим парнем займусь. Смуты будет меньше.
- Смуты, говорите? Ну-ну! О какой смуте вы, Левин, толкуете? За смуту в армии, знаете, что  бывает?  Трибунал!
Ладно, разбирайтесь! Посмотрю что у вас выйдет. Вроде получается что, я в вас не ошибся, Левин? - Замполит стоит и смотрит  куда-то  на небо,  чуть  покачиваясь с  носка  на пятку.
- Сволочное дело с этим перезвоном! А ведь это кто-то из наших ребят резвится, и, думается мне, что не просто так. Тут кто-то с умыслом работает. А вы как думаете?
Что это он ко мне «на вы» обращается? И комбат тоже. Всем тыкают, а мне «на вы». Чудно!
 А в третьем взводе ребята по койкам валяются, ногами дрыгают и от хохота, чуть не плачут.
Комбат пришел в кубрик третьего взвода. Все вскочили с коек. Стоят по стойке смирно, а сами нет-нет, да прыснут от  смеха.
Посмотрел на это веселье комбат и, очевидно, сделал вывод. На следующую ночь пост поставили около третьего взвода.
Ночь прошла спокойно.
Вот, - Говорит солдат моего отделения Слютин, тот, что молебен устроил, - Вы, товарищ командир отделения, всё говорите, что бога нет, а вот помолились и помогло.
Кто был прав? Слютин со своим молебствием, или Чёбот, который слышал от самого Пиковского, что он пристрелил того шутника, что с колоколом баловался. Только признаваться не будет. Тут же в тюрягу, за убийство, отправят.
Наше начальство опять забегало. Все уголочки дворца осмотрели. Это они информацию, принесённую Чёботом, проверили. В результате, тела убитого не нашли, но колокольный звон по ночам прекратился.
А через пару дней Чёбот принес ещё одну сенсацию.
- Он сам к майору пришёл, - Шептал он мне на ухо. - И во всем признался. Ни за что не догадаешься кто это.
- Ну, выкладывай!
- Сержант Пиковский, - Захихикал Чёбот. - Сам охранял и сам звонил.
- Как же он туда добирался? - Оторопел я.
- Да по крыше! Все на лестницу смотрели, смотрели, и никто не догадался про крышу. А с центрального корпуса, вполне, пробраться можно.
Опасно   это,   конечно,   но  зато  сколько удовольствия.
- А что комбат.
Чёбот заржал.
- Комбат ему сказал : «Мудрозвон»
- Так и сказал?
- Ну, может, немного иначе, - Продолжал хохотать Чёбот. – Может, я все буквы не разобрал.

КАК ВАЖНО ЗНАТЬ ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК. ПРИСЯГА. СЮРПРИЗ.

 Странное ко мне отношение отцов-командиров всех рангов. Во-первых, обращаются ко мне «на вы». Сразу поставили командиром отделения.  После всех событий, среди контингента третьего взвода, неожиданно начал пользоваться определенным авторитетом. В общем мнении утвердился в категории «судимый».    Однажды за спиной услышал шёпот:
- У этого молчуна две ходки и он детдомовец. Говорить не станет. Сразу в репу. Спит вместе с ребятами. В кубрик к отделенным не пошёл. – Вот такое слышу о себе.
Кто-то, по-моему, на мой авторитет работает, потому такая слава?
Подошёл ко мне сержант-фронтовик Пиковский из третьего взвода. Ну, тот, которого комбат мудрозвоном назвал. Спрашивает меня, - Ты еврей?
- Ага, - Говорю я ему и тут же интересуюсь. - А ты в морду хочешь?»
Посмотрел он на меня, усмехнулся и говорит:
- И я. - И я тоже.
Он повернулся и ушёл, а я стою, как пень.
Пора, братец ты мой, самому соображать, кто есть кто.
Обживаюсь полегонечку. Вроде место, в этой жизни, свое нашёл. Основная проблема — Слютин. Он действительно из семинаристов.
Где-то на западе, в Карпатах, как ни странно, сохранилась школа   или   как  там   у   них   называется,   семинария, что ли.
Говорим мы с ним каждый вечер. Ему нравятся эти разговоры и мне тоже. Беда в том, что спорить с ним — знаний не хватает. В спорах наших я ещё ни разу его не победил. Очень подкованный товарищ!
- Вот вы, товарищ командир отделения, почему вместе с нами спите? Потому, что правду любите, хотя за неё пострадали. И через правду командуете нами. И тогда замполиту меня не предали, когда у нас молебен был. Опять же по правде действуете. А, правда - это Бог!
Ну, в конце концов, я не политработник. Моё дело командовать: Налево! Направо! Кругом! Но, меня заело! Ничего, не всё сразу! Будет и на нашей улице праздник!
Мы, наконец, окончили курс молодого бойца. Завтра присяга. Сегодня наш второй взвод дежурный по части. Моё отделение в карауле и я как командир отделения — разводящий.
Служба скучная. Каждые четыре часа меняй часовых на постах, а всё остальное время валяйся на нарах в караулке. Не люблю я караульную службу. На камбузе веселее. Хотя воспоминания о луке в экипаже, приводят меня в дрожь.
Утро. Никаких неприятностей не предвидится. Когда распускаешься и теряешь бдительность, то обязательно что-то приключится. Это уж такой закон. Чем спокойнее начало дня, тем больше шансов заполучить в конце его ЧП.
- Разводящий! На выход! - Кричит часовой около ворот.
 Выхожу.
Господи! Это не сон?
Около ворот стайка барышень. Да каких! Юбки - колоколом, туфли на каблучках-гвоздиках, на голове из волос накручено такое, что и во сне не приснится. Я таких дев никогда не видел. Ну, только в кино, когда трофейный фильм удавалось посмотреть.  Только предполагал, что где-то  там, на далёком западе такие очаровашки действительно водятся. Короче говоря, настоящая клумба изумительных цветов. А аромат от них!..
 Быстро выясняется, что это к нашим эстонцам приехали их девушки. По-русски ничего не понимают. Или делают вид, что не понимают. Объясняюсь на пальцах.
Пошел докладывать в штаб.
Замполит сказал, что раз я в этот день разводящим, то встречать их  у ворот и проводить в клуб - мне.
Ха! Я тоже не лыком шит. Побежал к солдату из первого взвода Туулику, с которым у меня товарищеские отношения, вроде бы, как бы, налаживаются и попросил его, что бы он научил меня двум фразам по-эстонски: «Здравствуйте, милые барышни. Прошу следовать за мной».
Туулик, друг мой хороший, написал мне на бумажке: Mina armastan zind kui koer keppi.
Нет, - Сказал я ему. - Это я не осилю. Напиши по-русски.
- Очень хорошо! Я сделаю тебе перевод ради нашей дружбы. Да! - Сказал Туулик и написал: «Мина армастан зинд. Куи коер кеппи!»
Мы с ним немного прорепетировали, и он даже проводил меня до половины дороги. Всё акцент мой старался исправить. Такой хороший парень этот Туулик. Всю жизнь буду помнить его.
Подошёл я к воротам. Одёрнул гимнастёрку, пригладил свой проросший ёжик на голове. Приказал часовому открыть ворота настежь и обратился к этому цветнику, к этой благоухающей всеми ароматами клумбе, к этим грёзам солдатских снов.
- Мина армастан зинд! - Сказал я им и поклонился. Не то что бы в пояс, а так, чуть наклонил гордо голову и шаркнул ножкой в кирзовом сапоге.
Клумба восторженно защебетала.
Окрыленный успехом, я продолжал в упоении:
 - Куи коер кеппи! –  провозгласил я и сделал галантный   жест   рукой,   приглашающий   пройти   со   мной.
Словно я сказал какое-то волшебное слово и этот розарий немедленно превратился в стаю разъярённых фурий.
Они меня могли бы побить, но тут ко мне на помощь пришел мой добрый друг Туулик, наблюдавший издали эту сцену и, очевидно, получивший максимум удовольствия от увиденного. Вдвоем мы сумели кое-как девиц успокоить, и, смею вас заверить, это было не так просто.
Что бы как-то сгладить впечатление от случившегося, Туулик сообщил мне, что произношение у меня, ну просто прекрасное.
- Ну, что произношение хорошее, это приятно, но ты скажи мне, ради Бога, друг мой Туулик, что я им сказал.
Ротный, наблюдавший всю эту сцену, повёл меня к командиру батальона, чтобы я, со всеми подробностями, рассказал ему, как эстонок встречал.
Очень отцы-командиры радовались, слушая мой рассказ. Даже прослезились.
- Что же вы, всё-таки, им сказали? - Допытывались они у меня.
Пришлось признаться.
- Mina armastan zind kui koer keppi! Переводится очень просто: «Я люблю вас, как собака палку»
Тут им просто стало нехорошо, а мне – обидно.
Мой лучший друг Туулик потом успокоил меня.
- Тебе ещё повезло! Да! Я хотел разучить с тобой другую фразу, но решил, что это уже будет просто совсем не очень хорошо.
Я долго пытал его, что же было задумано в первом варианте и,  наконец, он признался.
- “Sittu ruttu! karu tulib” - Вот что я должен был, по его мнению, сказать этим воздушным созданиям.
- Переведи мне, - Попросил я его. - Я всё выдержу.
И он мне перевел:  “Какай быстрей! Медведь идёт!»
Милый эстонский юмор.
День   прошёл,  веселье кончилось. Только  иногда,   кто-нибудь  из посвященных, фыркал, вспоминая о моём позоре.
С самого утра до завтрака и после него приводим в порядок форму. В это утро нам нагрели на кострах воду, и мы мылись и брились тёплой водой.  Какое блаженство!
Для того, чтобы понять, какое мы получили удовольствие от этой процедуры, попробуйте утром побриться лезвием для безопасной бритвы, наточенным на внутренней стенке гранёного стакана, используя воду из озера, подёрнутую тонким ледком.
Прибыло начальство на двух машинах. Обошли все кубрики и столовую. Попробовали кашу, что давалась на завтрак, потыкали пальцами в пружинистые тушки селёдки.
Перловая каша с селёдкой это изысканный рацион в строительных войсках Балтийского флота в торжественный день присяги на верность Родине..
Наконец, раздалась команда на общее построение.
Принаряженный, насколько это можно было сделать в наших условиях, батальон замер в строю. Выходим поочерёдно и читаем текст присяги.
Очередь дошла до нашей роты. Я вижу, как ходят желваки на лице комбата. Замполит барабанит пальцами по пряжке своего ремня.
Дело в том, что первый взвод, в котором служат латыши и эстонцы, ещё за две недели, предупредил командиров, что давать присягу они не будут.
- Для того, чтобы копать лопатой, присягу на верность давать совсем глупо, - Так они сказали замполиту и комбату.
Много крови они попортили и взводному, и ротному, и замполиту.
Наконец, во время одной репетиции, был зачитан приказ по батальону. Суть его заключалась в том, что тот солдат, который произнесет присягу наизусть, а не по бумажке, получит краткосрочный отпуск на десять суток домой.
Весь первый взвод прочел присягу наизусть.
Желваки у комбата перестали ходить туда-сюда, замполит перестал барабанить пальцами по пряжке ремня.
На следующий день, когда первый взвод обратился к ротному с вопросом, когда им будет предоставлен отпуск, старший лейтенант Бурмистров усмехнулся и сказал, что они плохо слушали приказ.
- Отпуск может быть предоставлен только тем солдатам, - Пояснил он. – Кто, произнёс присягу, без единой, ошибки. А, смогли это в вашем взводе - только трое.
Эстонцы и латыши возмущённо погалдели что-то на своём языке. На том дело, вроде бы, закончилось.
Насколько я знаю, трое счастливцев получили всё-таки обещанный им отпуск. Только, спустя два года. Командир батальона майор Иванов Иван Иванович сдержал слово. И не его вина, что произошла такая задержка.   Дело в том, что, спустя три недели, наша вторая рота была очень далеко от Гатчины. Тем большая хвала ему, что он запомнил своё обещание, данное солдатам, и выполнил его!
Я читал присягу по бумажке потому, что замполит сказал мне, что отпуска мне ни при каких обстоятельствах не видать.
- Хотите — учите, не хотите — не учите! Вам же, Левин, выучить этот текст пару пустяков. За что же, за какой такой титанический труд, вам отпуск давать? - Сказал он мне, посмеиваясь, по своему обыкновению. Такой вот он смешливый человек. И это большое счастье, что в руках у меня была бумага с текстом присяги, а то опозорился бы я на весь белый свет.
- Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, - Начал я и, оторвавшись на секунду от бумажки, поднял голову.  Рядом с комбатом, двумя полковниками и одним старшим лейтенантом, стояли Аня и Маргарита.
- А чего это вы, Левин, такую паузу закатили во время чтения присяги? - Интересовался потом замполит. - Вечно вы всё, не так как все, делаете.
После присяги комбат поздравил нас всех со званием «солдат»,   а   начальник   штаба   зачитал   приказ  по части:
«В связи с завершения «курса молодого бойца», всем, исполняющим обязанности помощников командиров взводов и командиров отделений, присвоить звание «ефрейтор».

Пришлось, по очереди, опять выходить нам из строя и принимать из рук командира батальона погоны с одной лычкой. Да ещё кричать: «Служу Советскому Союзу!»
Объявили, что лучшая рота,  по итогам обучения, — наша, вторая.
Наконец все эти церемонии и славословия закончились. Мы прошли парадным строем, поротно, чеканя шаг. И, держа равнение, ели глазами прибывшее начальство, комбата, начальника штаба, замполита, Аню и Маргариту.
За их спинами, весёленьким праздничным фоном, расположился прибалтийский розарий.
Офицеры держали руки «под козырёк», Аня с Маргаритой стояли «по стойке смирно», а прибалтийский розарий изящно помахивал нам ручками.
Вся торжественная часть праздника прошла вполне удовлетворительно.
Прибалтийские девицы прибежали к нам рано утром, и уже не я, а другой дежурный проводил их на камбуз, где их накормили перловой кашей, вкуснейшей селёдкой и таким сладким чаем, что если бы у них были ложки, они бы стоймя стояли в этом растворе.
Ох, и нюх у Чёбота!
- Левин!  Это что за бабы стояли рядом с комбатом?
- Ну, ты даёшь, Чёбот! Это я у тебя должен спрашивать, а не ты у меня. Кто у нас всё знает?
Взводный махнул мне рукой
- Давай, дуй до своих. Они в клубе.
Женщины, мои милые! Какие же вы умницы!
- А мы сегодня должны уже уезжать, - Печалится Маргарита.
Она открывает свою  сумку и достает пакет с пирожками.
- Это всё ужасно! - Она делает рукой полукруг. - Как в таких условиях можно жить? А правда, что тут у вас ещё мины есть.
- Очень мало. Можно по пальцам пересчитать - Успокаиваю я её и осторожно беру пирожок.
Аня и Маргарита, одинаково сложив руки на груди, смотрят, как я уничтожаю гостинцы.
- Вас плохо кормят? - Почему-то шёпотом спрашивает Маргарита.
Я отрицательно мотаю головой. Рот у меня занят.
- Выдержишь? - У Ани глаза строгие.
- Все нормально, - Смеюсь я. – Видишь, за один месяц я стал ефрейтором. Если дальше так пойдет — до генерала - рукой подать!
- Да, - Соглашается Аня и смотрит на нас. - Рит! Ты думаешь, ему нужны твои пирожки?
- Нужны, - Возражаю я. - Замечательные пирожки. Я их все съел. А ещё есть?
- Я отвернусь, - Сообщает нам Аня, а вы хоть разочек поцеловались бы. Ты не представляешь себе, она всю дорогу мне рассказывала, как  тебя целовать будет. Или нет, - Меняет она своё решение. - Я пойду, пожалуй, к твоему командиру, а вы тут занимайтесь своими делами.
 - Анна Андреевна! — Пунцовеет Маргарита. - Знаешь, - Шепчет она мне на ухо, - Я тебя поцелую столько раз, сколько лет тебе осталось служить.
- Нет, - Не соглашаюсь я ней. - На этот вариант я согласиться не могу. Ты что, издеваешься надо мной! Не сколько лет, а дней.
- Ага! - Соглашается она со мной, снимает с моей головы шапку и проводит ладошкой по моей лысой голове.
- Милый ты мой! - Глаза у Маргариты печальные, печальные. - Если бы ты только знал!..
Мы с ней даже не заметили, что Аня вернулась. Аня вернулась,  а солнце  собирается  покинуть  нас  на  одну ночь.
- От   тебя   пахнет   солдатчиной,  -  Говорит   мне   Аня.
- Это мы сегодня какой-то мазью сапоги чистили в честь присяги.
Аня качает головой. - Нет, это не сапоги. Это такой специальный запах. Я его всю жизнь помнить буду.
У Маргариты на глазах навёртываются слёзы.
- Ты что, девочка, - Аня грозит ей пальцем, - Не имеешь право!
- Да! Я знаю! - Маргарита снова гладит меня по голове.
- Ты не волнуйся, - Я пытаюсь её успокоить. - Волосы, рано или поздно, может быть, отрастут. Говорят, что после такой стрижки, они начинают виться. Такие локоны получаются! А ты меня будешь любить кудрявого?
- Откуда я знаю? - пожимает плечами Маргарита. - Ты такие вопросы задаёшь! Но, в крайнем случае, мы их постоянно будем стричь. Ты так пикантно выглядишь лысым.  К этому можно, в конце концов, привыкнуть и с этим смириться.
- Вы ещё приедете?
- Я, наверно, нет, - Аня встаёт. - А она? Она будет решать сама.
- Я решу, - Медленно говорит Маргарита и смотрит мне прямо в глаза. - Я обязательно решу!
Вот и конец свиданию. Почему оно получилось таким печальным?
Провожаю их до ворот.
- Осталось одна тысяча шестьдесят четыре дня, - Маргарита обнимает меня.
- Ты обещала мне столько раз поцеловать, а сегодня поцеловала всего сорок семь раз. Разве это справедливо?
- Не волнуйся! Отсчёт уже пошёл. Не забывай зажимать пальцы. 
Маргарита совершенно серьёзна.  Она за это время, что мы друг друга не видели, как-то повзрослела, что ли. А прошло-то всего меньше двух месяцев.
- Я буду целовать, пока тебе  это не надоест.
- За  «надоест»  я   сейчас  тебя  нашлёпаю!  - Сержусь  я.
- Какое это было бы счастье!
Аня притягивает меня к себе и целует меня в одну щёку, потом в другую,  наклоняет  мою  голову  и  целует  в  макушку.
- Как всегда? - Спрашиваю я.
Она кивает головой.
Часовой закрыл ворота. Сквозь их решётку смотрю, как они идут, взяв друг друга за руки, по узкой дорожке мимо развалин, когда-то существовавшего, города.
Уходят все дальше, дальше.
Вот уже их и не видно.
Мои самые любимые женщины!
Это очень важно, что они шли, держа друг друга за руки. И для меня важно и для них. Так я чувствую.
Я знаю, где у человека находится сердце и как оно может сжиматься в предчувствии...
В предчувствии чего?
Не знаю. Откуда мне знать, что может случиться завтра или даже сегодня ночью.
Вечернюю поверку проводит сам командир батальона.
- Завтра первый взвод второй роты идёт дежурить по гарнизону во главе с командиром роты. Первый раз идёте на такое дежурство, товарищи.
Теперь, после принятия присяги, вы стали полноценными солдатами. Завтра вы становитесь ответственными за порядок в городе.
Вам будет доверено оружие. Это налагает на вас особую ответственность. Помните об этом. Помните о данной вами присяге. Второй и третий взвода — в увольнение. У меня всё!
- Батальо-о-н! - Командует начальник штаба. - Сми-и-ирно! Напра... - Он на секунду замолкает. Сурово окидывает взглядом строй. - Во-о-о! В расположение рот шагом ма-а-арш!
Заканчивается этот, самый длинный день.
Наступает наш  любимый час, когда можно спокойно посидеть на балюстраде галереи или на ступеньках лестниц. Не торопясь, свернуть самокрутку, затянуться сладковатым дымом.
Махорка бывает разная. Одна, та, что курим мы, солдаты. Изготовлена она на фабрике имени Урицкого в Ленинграде. Этикетка на пачке напечатана чёрной краской. Она у нас так и называется – чёрная. Моршанскую махорку, с красной этикеткой, курят помкомвзвода, писаря из штаба, повара из кухни и...
Попробуйте догадаться с трёх раз:  кто ещё?
Правильно! Чёбот.
Он сидит на вынесенной из кубрика скамейке вместе с помкомвзвода-1 Аваги Давиташвили.
Аваги - самый молодой из сержантов, успевших призываться в армию ещё до победы. Он 1927 года рождения.
Кроме медали «За победу над Германией», значков «Гвардия» и ГТО на двух цепочках, других наград у него нет. Когда он ходит в увольнение, то просит у друзей-сержантов их орденские планки. У кого их побольше, у того и просит.
- Генацвале! Ты же умный человек. Я иду в город. Я иду к девушкам! Что у меня должно быть на груди? – Уговаривает он очередную жертву. Дело в том, что, в случае каких-нибудь неприятностей, достать новые орденские планки – проблема не разрешимая.
Славится он совершенно буйным характером, гигантским количеством неизрасходованной энергии. 
На фоне флегматичного первого взвода, состоящего из латышей и эстонцев, он кажется постоянно шипящей ракетой, готовой ежеминутно взлететь к небесам и рассыпаться тысячами кусочков огня. Точно так же он напоминает мне  гейзер, неожиданно выплевывающего струю пара. Предугадать когда он взорвётся – невозможно. Стихия!
- Я научу вас, варёные, воевать! - Орёт он на ребят своего взвода по делу и без дела.
Однажды Туулик, после того как Аваги замолчал, чтобы перевести дух, тихо спросил его: - Мы будем воевать лопатами?
Аваги ничего не ответил, и целый день в первом взводе было тихо. А потом продолжалось всё, как всегда.
Почему только мне и Чёботу дали билеты в городской Дом Культуры на спектакль Ленинградского театра, я не знаю. Наш второй и третий взводы пойдут организованно на городскую танцевальную площадку, которая находится рядом с Домом культуры.
Завтра для нас отцы-командиры устраивают праздник, ведь наша рота взяла первое место в батальоне.

        ОТКУДА Я МОГ ЗНАТЬ, ЧЕМ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ?

Я, вообще-то, лучше бы пошёл на танцы, - Говорит мне Чёбот.
Мы подходим с ним к воротам и показываем часовому наши увольнительные записки.
- Ну, правильно! - Ворчит часовой. - Как что, так сразу вторая рота. Известно — блатные! Не служба у вас, а малина!
Идем мимо озера через парк. На цветном ковре опавших листьев белая изморозь. Красиво! Под ногами потрескивает ледок.
- А я бы вообще никуда не ходил, - Отвечаю я Чёботу. - Так вот и ходил бы тут. - Подумал и добавил — Покойно тут.
- Покойно, - Соглашается Чёбот. – Тут конечно убраться не мешало бы. Листья эти.  Это  мать  и  сестра к тебе приезжали?
- Нет, Чёбот, не сестра.
- Ну да, - Чёбот понимающе кивает головой. - Ты на ней женишься?
- Да, женюсь. Конечно, если ничего не случится.
- А что может случиться? - Удивляется Чёбот. - Три года пролетят, - Он свистнул, - Оглянуться не успеем.
Ты вот лучше в штаб перебирайся. Ну, её, роту! Ты замечай! Только с тобой командиры «на вы». Это нас тут тысяча человек,  а  «на вы»  только  с тобой.  Значит ты приглянулся им.
Он о чём-то задумывается.
- Не поймёшь тебя! Замполит говорит, что ты на блатного совсем не похож. Я тоже смотрю, ну какой из тебя блатной? А в деле сказано, что ты в НКВД сидел. У всех ребят, кто сидел, статья написана, а у тебя нет.
- А что у меня есть? - небрежно интересуюсь я.
- Чёрт его знает, что там у тебя есть. Я в этой бухгалтерии «не копенгаген». Наверно что-то есть, раз сюда тебя сослали.
- Наверно, - соглашаюсь я с ним. - А у тебя что есть?
Эх! Зря я не стерпел и задал ему этот вопрос. На моих глазах он свернулся весь, как улитка. Теперь из него клещами ничего не вытянуть.
Чёбот подцепил ногой кучку листвы и откинул её с дорожки.
- А тебе не всё равно? - Прищурил он глаза.
Я пожал плечами.
Идём, молчим.
Издали уже слышится музыка. Подошли к ограде парка. Через дорогу, здание Дома культуры. Рядом с ним большая, с деревянным настилом, танцевальная площадка. Народу много. Кто танцует, кто стоит и смотрит.
Мы тоже постояли и посмотрели. Группки девчонок, глядя на нас, стали перешёптываться и деланно смеяться. Парни посмотрели на нас, не скажу, что добро.
- Чуть что — по шее накостыляют, - Толкает меня в бок Чёбот и кивает в сторону парней. - Ишь, глазами зыркают!
- Сейчас наши два взвода сюда придут. Куда они от такой силы денутся?
- Ну, да! Ну, да! - Не очень уверенно соглашается со мной Чёбот.
В это время музыка в репродукторе стихает. Слышно как кто-то откашливается, что-то у кого-то переспрашивает и, кашлянув еще раз, объявляет:
- Уважаемые зрители, кто имеет билетики, мы просим вас направиться в зал и занять ваши места. Ленинградские артисты  ждут вас, что бы начать представление!
- Пошли, - Я тяну Чёбота за рукав. - Ты же слышал. Что ты   к   этой   танцплощадке   прилип? Опоздаем – нас не пустят.
- Ты посмотри, какие девицы, - Бормочет Чёбот. - Вон та мне подмигнула. Может, ну его этот театр? А?
- Как хочешь, - Я отпускаю его рукав и иду к парадному подъезду Дома культуры.
- Тебе хорошо! - Упрекает меня Чёбот. - К тебе вот невеста приехала. А моя, дурёха, ни одного письма мне не написала.
Мы подходим к гардеробу и сдаём свои бушлаты.
- А как она клялась мне, - Продолжает Чёбот. - И до могилы клялась и вечно! Ты понимаешь? Вот, твоя тебе клялась?
Находим свои места и садимся.
- Нет, Чёбот.
- А что же она тебе говорила? Девчонки всегда что-нибудь говорят, когда прощаются.
- Сказала просто, что ждать будет.
- Моя Клавка мне  клялась, клялась, зараза! А чего ей клясться? Она, небось, уже другого пацана нашла. Тебе везёт. Вот даже на присягу приехала. Это твоя мать с ней была?
- Ну! – Отвечаю я ему.
Краешек занавеса чуть отодвинулся и кто-то со сцены стал наблюдать, как заполняется публикой зал. Решив, что зрителей набралось достаточно, из-за занавеса появился курносый, маленького роста человек, в больших лаковых туфлях и в клетчатом костюме.
- Клоун, что ли? - Зашептал мне в ухо Чёбот.
- Судари и сударыни, - Курносый осмотрел зал. - Товарищи! Бригада самых заслуженных ленинградских артистов предлагает вашему просвещённому вниманию спектакль «Учитель танцев» по мотивам одноимённой пьесы испанского  драматурга   Лопе да Вега.  Прошу   аплодисментов, уважаемая публика!
Чёбот наклонился ко мне.- Раз по мотивам, это значит, они  петь будут.
Курносый подождал немного, пока жидкие аплодисменты совсем стихли, и  предложил всем зрителям поприветствовать артистов  как  следует и добавил,  что для артистов это стимул.
Мы с Чёботом стали хлопать. Оказалось, что хлопаем мы громче всех и артист на сцене нам благодарно улыбнулся.
- Слава Советской Армии, - Сказал он. - И её представителям в этом зале. Но прежде всего слава товарищу Сталину! Руководителю и организатору наших побед.
В зале опять захлопали. На это раз более дружно.
- Вот видишь! - Я толкнул Чёбота локтем в бок. - А ты не хотел идти!
- Там такие девки были! - Печалится Чёбот.
Я не великий знаток драматического искусства, но спектакль я смотрело без всякого энтузиазма. Артисты мужчины и артистки женщины, были весьма преклонного возраста, и мне периодически становилось, ужасно их жаль,  Я начинал разглядывать то свои сапоги, то, весь в трещинах, потолок зала. когда им, по ходу пьесы, приходилось танцевать зажигательные испанские танцы.
Чёбот совершенно неприлично зевал, удивительно широко открывая свой рот, а, иногда, сладко посапывал.
С моего места было видно, сидящего в кулисе, баяниста. Перед ним стоял маленький мальчик и держал листы бумаги.
- Ага, сказал я себе. - Листы бумаги – это ноты, а пацан — живой пюпитр. - Пюпитр! – Вот, какое слово я вспомнил!
Когда мальчик не успевал показывать следующий лист, баянист топал на него ногой и что-то говорил. Наверно, не очень ласковое.
Наблюдать за этой парой мне было очень интересно. Я даже начал играть сам с собой, успеет ли мальчик перевернуть лист с нотами или нет.
 Каждый раз я загадывал, что нет, вот, сейчас не успеет и выигрывал.
Я, было, хотел предложить Чёботу сыграть в эту увлекательную игру, но мой однополчанин крепко спал.
Так или иначе, но первый акт благополучно закончился. Занавес закрылся. Чёбот проснулся, и мы пошли в фойе размяться и покурить. В туалете висело облако дыма. Мы достали махорку и, заранее нарезанные, листочки газеты.
- Ребя-я-я-та! - В туалет ввалился дядька, очевидно успевший до этого посетить буфет. - Уберите этот реликт. - Он неожиданно икнул. - Вот именно, реликт.
Очевидно, это слово ему очень понравилось.
- Вы, надеюсь, меня понимаете?
Мы дружно кивнули головами, посмотрели на него вопросительно и спрятали махорку и газеты.
- Правильно! - Одобрил он наши действия и вынул из кармана коробку «Казбек». - Прошу!
Мы осторожно взяли по папиросе, прикурили. Это конечно не махра!
- Между прочим, - Щедрый дядька убрал коробку папирос к себе в карман. – Там, на танцплощадке, ваших ребят бьют.
- Как это? - Не понял я его.
- Натурально, кулаками.
- Кто?
- Ребя-я-я-та! У нас в городе много смелых бойцов и мало прекрасных дам. Диспропорция! Если, пардон, вы меня понимаете.
- Чёбот! Наших бьют! - Крикнул я и, бросив недокуренную папиросу, кинулся к выходу из Дома культуры.
Танцплощадка была пуста. Ни музыки, ни танцующих пар.
Я развернулся и пошёл обратно в Дом культуры.
Завернув за угол, я увидел, стоящего на ступеньках лестницы, Чёбота и, в этот момент почувствовал, как кто-то взял меня за плечо. Обернулся. Сзади меня стояли два милиционера.
- Документы! - потребовал один из них. -  Да пошевеливайся!
- Какие документы! Я военнослужащий! У гражданских спрашивайте!
- У кого надо, у того и спрашиваем. - Они взяли меня под руки. - И не думай брыкаться, ефрейтор. Пойдёшь с нами в отделение.  Будешь  трепыхаться,  мы тебе статью организуем!
- Чёбот! - Крикнул я и, вырвав  у них свою правую руку, вынул из кармана номерок от гардероба. - Лови! - И кинул его ему. - Возьми мой бушлат.
Чёбот номерок поймал и скрылся за дверью Дома культуры.
- Что вам от меня надо, ребята? Я из театра только вышел покурить. Хотите билет покажу?
- Не хотим!
Милиционер снова перехватил мою руку.
- Будешь сопротивляться — мы на тебя такой акт наваляем, что мало не покажется! Пошли!
Очевидно, это было дежурное помещение в отделении милиции. Большая комната разделена пополам деревянным барьером. За барьером стол и несколько стульев. По эту сторону барьера длинные лавки, и на них сидели бойцы моего второго отделения нашей славной второй роты.
Отдельно на лавке лежал солдат из третьего взвода . Голова его была вся в крови. Мне даже показалось, что он мёртв.
- Давай документы! - Приказал мне лейтенант, сидящий за столом.
Я вынул из кармана гимнастёрки солдатскую книжку.
Лейтенант внимательно всё прочитал и положил её, на лежащую стопкой, таких же книжек.
- Где его взяли?
- Он вокруг танцплощадки бегал, - Сказал тот милиционер, у которого я вырвал свою руку, когда бросал номерок Чёботу. - Сопротивление нам оказал.
Один милиционер прошёл за барьер и сел рядом с лейтенантом.   Второй   остался   сторожить  у  входной  двери.
Лейтенант стал смотреть на меня и, вдруг, не то что бы спросил, а скорее подтвердил своё впечатление обо мне.
- Небось, писарь?
- Строевой я, - Спокойно ответил я ему, глядя в глаза. - Отделенный!  За столом не сижу.  Нет  у меня  такой привычки.
Тут случилось нечто неожиданное. Круглое лицо лейтенанта покраснело. Ей Богу, он смутился.
Я оглядел своих товарищей. Все сидели, склонив головы. Только Слютин, прижав ладони по обыкновению сложенные лодочкой, смотрел куда-то вверх и шевелил губами.
- За что вас? - Спросил я у него.
- Молчать! – Гаркнул на меня лейтенант. - Прекратить разговоры.
В дежурке повисла тишина. Лежащий солдат застонал и попытался повернуться.
- Вы бы хотя бы помощь ему оказали! - Я собрался уже встать и подойти к нему, но лейтенант опять заорал, что бы мы молчали.
Мы  снова сидим, молчим и смотрим друг на друга.
Послышался шум подъезжающей машины. Лейтенант встал из-за стола. - Будете выходите по одному! Бежать не советую!
Дверь распахнулась, стоящий около неё милиционер отлетел в сторону и в дежурное помещение ворвался с криком: «Всем на пол!» помкомвзвода-1 Аваги Давиташвили, а за ним, с карабинами наперевес, человек двадцать его взвода.
Лейтенант и второй милиционер словно размазались по стене.
Аваги перепрыгнул через барьер, схватил стопку наших книжек и скомандовал своим бойцам:
- Выводите наших!
Тут он увидел лежащего на скамейке раненого.
- Ты! - Он уперся своим указательным пальцем, словно стволом пистолета, в грудь лейтенанту. – Таких сук, как ты, мы на фронте расстреливали. Без суда и следствия! Ты понимаешь, как это не оказать помощь раненому? Он лежит, а ты человек или...
Он продолжал что-то говорить лейтенанту, но уже на грузинском языке, а тот растерянно моргал ресницами.
- Ты понял? - Спросил Аваги в конце своей страстной речи, у лейтенанта. Тот машинально кивнул головой.
У ворот части нас встречал комбат. Посмотрел на нашу толпу.
- Кто старший?
Я вышел вперед.
- М-да, - Сказал он. - Это вы, Левин?
- Так точно, товарищ майор!
- Ну, постройте свою гвардию.
- Становись! - Скомандовал я и доложил, что его приказание выполнено.
- А где Давиташвили?
- Они дежурят по гарнизону, - Напомнил я комбату.
- Да. - Комбат тяжело вздохнул. - Они действительно дежурят по гарнизону. Ведите отделение, Левин, в кубрик. Потом ко мне в штаб.
Первого, кого я встретил в штабе, был Чёбот.
- Это такое ЧП! - Он сделал большие глаза. - Уголовное дело! Я же тебе говорил, что театр интереснее этой чёртовой танцплощадки. Зачем ты туда сорвался? Ты не беспокойся. Твой бушлат я взял.
- Ладно, Чёбот! Мне к комбату. За бушлат спасибо.
- Докладывайте!
- Докладывать-то, товарищ майор, нечего. Глупость все это несусветная. Мои чурки не дрались. Их и в отделение-то притащили потому, что они как бараны. Куда погонят — туда и идут.
- А вы? Тоже, как баран?
- Получается так. Но если бы я начал сопротивляться, то было бы хуже.
- Хуже уже некуда. Что в отделении милиции было?
Выложил я ему со всеми подробностями и особенно как Аваги лейтенанту выдавал за раненого,  что лежал  без помощи.
- Джигит! Но документы забрать догадался. Зря только он, перед тем как вас из милиции вытаскивать, танцплощадку разогнал. В атаку, своих прибалтов повёл с карабинами наперевес. Говорят, что они даже ура кричали. Вы не видели?
Он походил по кабинету, вертя карандаш в руках.
Заглянул замполит.
- Как там? Давай, докладывай? - Хмуро попросил комбат.
- Голова пробита. Крови много потерял. Сейчас операцию будут делать. Врачи говорят — жить будет. Сейчас обратно поеду.
- Жить будет. Только, очень плохо. И не он один. Будет, что в старости вспомнить!
- Это да, - Согласился с майором замполит. - Только до старости дожить ещё надо. Завтра начнётся.

НАЧАЛОСЬ!

День начался, как обычно. Побегав вокруг дворца и помывшись в озере, роты позавтракали и выстроились на внутреннем дворе.
Вот тут начались новости.
Собственно, всё было заранее известно. Курс молодого бойца прошли? Прошли! Присягу приняли? Приняли! Праздники кончались. Начались будни.
- Первая рота приступает к расчистке центральной части дворца, мусор погрузить в машины и выгрузить его на свалке.
Напряжённо ждём, какая работа достанется нам, второй роте, но дежурный офицер по части повернулся к третьей роте и распорядился, чтобы выделили людей подсобниками к гражданским штукатурам и плотникам, ремонтирующим второе крыло кухонного каре.
- Остальных, на крышу центрального корпуса.
Командиры первой и третьей роты повели своих людей на рабочие места, а мы остались стоять перед дежурным по части.
- А вторая рота до обеда будет заниматься строевой подготовкой. Сержантам Пиковскому, Давиташвили и ефрейтору   Левину   находиться   в   кубрике   и   ждать вызова.
Милое дело! Ну, Пиковский, ладно! Он участвовал в драке на танцплощадке, Давиташвили водил в атаку на эту танцплощадку своих прибалтов. С ними всё ясно. А я-то зачем, при этой свадьбе?
Высказал я, эту свою мысль, сержантам, но они меня не поддержали. Даже, сославшись на свой богатый опыт, сообщили мне, что чем больше народу, тем слаще погибать.
Сержант Пиковский так и сказал, что, на миру и смерть красна.
Давиташвили с ним согласился, но высказался, что если судить по справедливости, отвечать должен только ефрейтор Левин потому, что опозорил гордое звание стройбатовца и сдался каким-то ментам. А он с Пиковским, совершенно тут не причём!
Так мы, вполне дружелюбно, переговаривались, курили махру в кубрике, что было категорически запрещено, и поглядывали в окно, выходящее на галерею. Весь наш двор и проходная прекрасно просматривались через окно.
- Опочки! - Вдруг встрепенулся Пиковский. - А этому жополизу что тут нужно? Наш пострел везде поспел! Ты Аваги что думаешь?
- По краю двора пробежал Чёбот.
- Он у меня давно на примете, - Сообщил Давиташвили. - Ты, молодой, ни разу, рыбу голыми руками не ловил?
- Нет, - Я покачал головой. - Рыба, она скользкая. Её на крючок надо ловить, удочкой.
- Грамотный товарищ! - Похлопал он меня по плечу. - Про крючок своевременно заметил. А, Пиковский?
Ян промолчал. Тема показалась ему не подходящая для обсуждения.
Комиссия приехала к обеду. Комбат, начальник штаба и замполит встретили их у проходной. Створки ворот часовой открывал бегом.
Они приехали на чёрной Эмке. Члены комиссия не спеша вышли   из   машины.   Два полковника   и  старший    лейтенант.
Комбат начал докладывать им, но один из полковников махнул рукой, останавливая его и молча зашагал по внутреннему двору в штаб. Остальные потянулись за ним следом.
Старший лейтенант поотстал от общей группы.
- Опочки! - Пиковский толкнул Аваги. - Кончай ночевать, ребята! Смотрите.
К старшему лейтенанту подскочил Чёбот.
- Ларчик просто открывался, - Давиташвили сладко потянулся. – С этой птичкой всё ясно!
- А он кто? - Спросил я о старшем лейтенанте.
- Особняк.
- А это что значит?
- Ты что, дурак, или прикидываешься? Уж если ты не знаешь, кто такой особняк, то кто же ещё может знать! Там, где ты был, что, особняков не было?
- Нет, - вздохнул я. - Там все сплошь особняки.
Вторую роту построили на внешнем плацу. Подошли члены комиссии и офицеры батальона.
Командир нашей роты старший лейтенант Бурмистров скомандовал нам «Смирно!» и пошёл строевым шагом докладывать, но полковник, очевидно, старший в этой компании, опять махнул рукой, так же, как тогда, у проходной и Бурмистров , остановившись на полдороге, растерялся и не знал что дальше надо делать.
Полковник стоял и смотрел на нас, а мы на него. Лицо его вдруг стало краснеть и, хриплым голосом, он заорал:
- Всю роту в дисбат! Всех, начиная с командира роты и кончая последним ссуном! На север! На лесоповал! Засранцы чёртовы!
Он круто развернулся и пошёл к, ожидавшей его, машине.
Мне пришло в голову, что что-то подобное уже было на этом плацу давным-давно. Павлуша, император наш милый, тоже Суворова с войском в Сибирь отправлял от сюда.
Комбат проводил комиссию до ворот. Машина их погудела,   как   бы   прощаясь   с нами. Часовой закрыл ворота.
Мы стоим и ждём, что дальше будет.
Вернулся комбат. Постоял напротив нас. Он молчал и мы молчали. Наконец он подозвал начальника штаба.
- Иван Дмитриевич! Начинайте комплектовать подразделения по-новому. В первую голову — десант. - Повернул голову и, в полголоса, добавил. - Чёбота этого не забудь.
- Крик  поднимется. – Шепнул  ему Бурмистров. Зачем нам лишнее на шею?
- А мне плевать! Раз он за второй ротой числится, так и пусть числится.
Надеюсь, что я один догадался, о чём комбат шептал начальнику штаба. Дай им Бог!
Начальник штаба, покачав головой, открыл тетрадь и подошел поближе к нашему строю.
- Печники есть? Что молчите? Кто умеет печи класть?
Из нашего взвода вышли двое ребят.
- Точно умеете?
- Клали. У нас вся деревня сгорела. Заново всё делали. Белорусские мы.
- Столяры, плотники! Выходи!
Тут, почитай, всё моё отделение шагнуло вперёд.
- Так, хорошо! Повара! Выходи!
- Я! – Выскочил из строя неприметный парень из третьего взвода.
- Как фамилия?
- Кровец.
- Где кашеварил?
- На зоне,  товарищ  капитан.  Весь  народ  был  доволен.
- Кто ещё умеет кашу варить?
Вышли два латыша. Стоят, переминаются с ноги на ногу.
- Где   работали?   Только    не   врать!  Правду   говорите
- Мы ремесленное училище кончили. На поваров учились.
- Почему раньше молчали, - Рассвирепел начальник штаба.  –  Мы   нормальных   поваров   днём   с   огнём   ищем.
- А нас никто не спрашивал.
- Трактористы, выходи!
- Рядовой Охво, - Выходит из строя один из эстонцев.
- Бурмистров, - Начальник штаба повернулся к командиру роты. - К утру, что бы рота была переформирована по новому, согласно ситуации.
В первую голову, сформировать десант. Пятнадцать человек и сержант. Только самых надёжных! Список мне сегодня к восемнадцати. Учтите, Семён Иванович, десант должен отбыть завтра вечером. Проездные документы к утру будут готовы.
Остальные, - Он повернулся к нам, - С завтрашнего дня, на расчистку Конюшенного каре. Вроде там мин не осталось? - Он посмотрел на командира роты.
- Тот пожал плечами.
Начальник штаба кашлянул.
- Ну, да, - И потом, приказал: - Смотреть в оба! Чуть что — докладывать!
- Разрешите обратиться, товарищ капитан?
Бурмистров смотрит на меня с недоумением.
- Что вам, Левин надо?
- Запишите меня в десант.
Командир роты вздыхает,
- А что вы там делать будете, Левин? Печки класть вы не умеете, нары строить тоже, рамы застеклить вас даже подпускать нельзя. Дел там невпроворот, а людей мне разрешили взять всего ничего. Не рвитесь в бой, Левин. Ещё успеете.
На следующий день провожаем десант. Уезжает сержант Пиковский, белорусы из моего отделения. Все, кроме Слютина. Эти ребята умеют топорами здорово махать. Дом построят, если надо. Они всё умеют делать. С ними тракторист,  один латыш-повар, да два специалиста по печкам. Тоже из Белоруссии.
Покидали в кузов машины, которую все с любовью называли «Захаром», ящики с инструментами, палатку, свои вещмешки, мешки и коробки с продуктами. Прицепили к машине походную кухню. Залезли сами.
Старший лейтенант Бурмистров встал на подножку кабины, заглянул в кузов.
- У вас тут всё нормально?
- Всё отлично! – Пиковский, устраивается поудобнее, на ящике с консервами. – Готовы к приключениям!
- Тогда поехали! А приключения вы на известное место, уже нашли!
Открылись ворота.
 Давиташвили вздыхает - Знать бы, куда они едут, на какой такой север?
- Нас догоняет перепуганный Слютин и дёргает меня за рукав - Товарищ ефрейтор! Товарищ Левин! Не отпускайте меня, из вашего отделения. Христом Богом молю! За вашу душу вечно молиться буду.
- Иди, иди отсюда, блаженный! - Давиташвили протягивает мне пачку Моршанской махорки.
- Как ты думаешь. Для чего они первыми туда уехали?
- Ясно для чего! Что бы готовить жильё для роты.
- Если и печника с собой взяли и плотников, значит, там вообще, ни хрена нет. Палатку, обратно, с собой взяли. А ты был когда-нибудь на севере? - Аваги даёт мне прикурить. - Ну и как там?
- Видишь, живой.
- И сколько ты там был?
- Два года.
- Товарищ отделенный! - Перед нами снова появляется сгорбленная фигура Слютина. - У вас душа праведная. Не отпускайте меня от себя. Я с этим... - Шепчет он мне на ухо и кивает в сторону Давиташвили. - Не жить мне с ним. Погибну я! Я вам всю жизнь добро буду делать! Он меня со света сживёт.
- Почему?
- Он мусульманин.
- Ты сам мусульманин — Орёт Давиташвили. - Я христианин, и отец мой христианин, и дед, и прадед. Мы все христиане! Шагом марш  отсюда!
- Куда? - Чуть не плачет Слютин.
- К Богу, к дьяволу! Что б я тебя в упор не видел больше! Линяй отсюда!
 Слютин поднимает глаза к небу. - Прости меня, Господи!
- Давиташвили что-то ещё кричит ему вслед, но уже на грузинском языке.
 Назавтра меня представляют новому отделению. Как говорится: пять чистых, и пять нечистых.
Теперь у меня в отделении четыре эстонца, Туулик, в том числе. Четыре приблатнённых из третьего взвода. Неизвестно откуда взявшийся Карим Абасов из Узбекистана. Да не просто Карим, а Карим Ака. Так, во всяком случае, он представился.
Откуда он появился, в каком взводе был — остаётся для меня тайной.
Ну, и, наконец, Слютин.
Отчего я столбенею, так это от того, что в строю, рядом со Слютиным, стоит Чёбот.
Какой ни какой, а опыт у меня уже есть. Опыт есть, а отделения ещё нет.
Есть две группки людей, смотрящих друг на друга косо. Плюс к этому — Карим Ака, Слютин и Чёбот. А между ними всеми — я.
Говорят, что через неделю или две мы тронемся в путь.

Любимая моя!
Я теперь знаю, чем пахнет тоска по любимым.
Это запах осени, прелой листвы, запах тлена.
Он, этот запах, может так сжать сердце, так закружит голову, что перестаёшь что-либо соображать и только тупо смотришь на разноцветный ковер у себя под ногами.
Много писать не могу. Просто, нет времени. Первый месяц   службы   оказался,   просто,   раем.   Рай   кончился.
Только, пожалуйста, не думай, что наступил ад. Нет. Это просто мы попали в чистилище, в самые строгие университеты. А ещё, говорят наши отцы-командиры, что это школа жизни.
У меня к тебе две просьбы.
Просьба первая — помни, пожалуйста, меня, люби меня, жди меня. Без тебя мне нет жизни. Чем дальше мы друг от друга, тем яснее я понимаю, что я к тебе чувствую. Что ты для меня значишь.
Я засыпаю с мыслью о тебе, я просыпаюсь с мыслью о тебе, я живу с мыслью о тебе денно и нощно.
Вот так! Совсем пропал, мальчишечка!
Просьба вторая — не пиши мне, родная, до тех пор, пока я не сообщу тебе свой новый адрес.
Не волнуйся, не скучай! Помни, ты любима. Очень, очень!
Целую.
Твой, Аркадий.
P.S. Сообщи моим о предполагаемой смене адреса.
P.P.S. Ты помнишь, что верещал шакал Табаки после того, как Маугли принес Красный цветок и опалил им усы Шерхану?
Ещё раз целую!

Уже после отбоя ко мне в кубрик приходит Аваги. Стоит около койки мнется.
- Тебе чего?
- Слушай, генацвале, там холодно?
Я даже не сразу понимаю, о чём он спрашивает.
- Где?
- Куда нас пошлют.
- Конечно холодно. Особенно плохо когда ветер. Север!
Он вздыхает, о чём-то напряжённо думает.
- Горы там есть?
- Нет, наверно.
- Вот, попали!

ВОТ ПОПАЛИ!

- Левин! А ну, пошевеливайтесь!
Моему отделению досталась разгрузка вагона с продуктами. Другим отделениям - вагоны с имуществом, инструментами, мешками с одеялами и постельным бельём. Зачем-то, мы захватили ещё одну, к той, что повёз с собой десант, походную кухню.
Мои эстонцы подают нам из вагона ящики и мешки с продуктами, а мы относим их в сторону и сваливаем прямо в снег. Поезд стоит не на полустанке, а там, где удалось уговорить машиниста и начальника, всего три минуты. Надо успеть разгрузиться.
Наконец эстонцы спрыгивают из вагона на снег.
Всё!
Впереди состава загудел паровоз, лязгнули буфера. Мимо нас всё быстрее и быстрее пробегают вагоны. Из их окон на нас с любопытством смотрят пассажиры. Кто-то помахал нам рукой.
Поезд ушёл. Мы сидим на мешках и ящиках и переводим дыхание. По-моему, я никогда в жизни так не работал.
- Перекур! - Раздается команда.
Достаем махорку, газеты. Оглядываемся вокруг.
Да-а-а! Пейзаж!
За железнодорожным полотном, сколько видит глаз, хилый лесок. Наверно, все деревья, мало-мальски пригодные для стройки и на дрова, вырубили. Остались тонкие, гнутые палки.
Километрах в трёх, если смотреть назад вдоль рельсов, за железнодорожным мостом, через речку, виднеются два или три десятка крыш, покрытых дранкой. Может больше, может меньше. Ни одного дымка. Это станция Старая Кузема. Одновременно окраина и центр посёлка.
С другой стороны железной дороги внизу, под высоким обрывом, белая, без единого дерева, равнина, уходящая куда-то вдаль, за горизонт. Вроде бы, такой земля не бывает.
С правой стороны, довольно далеко на этой равнине виднеются дома небольшой деревушки. С правой стороны земля поднимается выше и выше и на краю высокого обрыва стоит длинный дом с маленькими окошечками. Чем-то родным повеяло.
Барак!
Забора нет. Колючая проволока тоже не наблюдается. На зону не похоже. Это немного успокаивает.
За бараком лес. Вроде бы, погуще.
От барака, вдоль железной дороги, идёт, намятая в снегу трактором, дорога. А вот и он сам. Едет к нам. Тащит за собой, большущие, сани-волокушу.
Дверь кабины трактора распахивается. Из нее высовывается, веселая физиономия сержанта Пиковского.
- Здорово, воинство! - Кричит Ян
- Ро-о-о-та! Повзводно становись!
Единственное место, где можно построиться, — железная дорога.
- Первый взвод остаётся для погрузки саней. – Командует Бурмистров
- Второй и третий взводы, кроме отделения Левина, за мной шагом марш!
- Левин! - Охраняете со своим отделением продукты. Вернётесь с последним рейсом трактора.
Мы снова сели на свое богатство. Эстонцы отдельно, ребята из третьего взвода – отдельно. Слютин и Чёбот поближе ко мне.
Карим Ака повернулся ко мне.
- Командир! А что там? - Он махнул рукой в сторону белой равнины.
- Море, Карим Ака.
- Мо-о-о-ре! - Протянул Карим и тяжело вздохнул. - Как оно называется?
- Думаю, что Белое.
- Ну, да, - Согласился он. - Похоже.
- Чем ты, Карим, на гражданке занимался?
Я краем глаза увидел, как Прохоров наклонился к Гостеву и что-то сказал ему на ухо.
- Учился я, - Карим начал стучать ногами. - Много учился.
- Всем встать! - Скомандовал я. - Шевелите ногами. Будете сидеть — всё на свете отморозите.
Через минуту, вокруг кучи продуктов, сначала просто топали ногами двенадцать солдат, а потом все пустились в пляс.
Я тоже плясал, а сам поглядывал.
Ну, вот! Что предполагал — то и происходит.
Гостев осторожно сдвинул ногой ящик с консервами в сторону. Раз сдвинул, ещё раз, уже чуть подальше к сугробу.
Я вот, всё себе голову ломал, кто пахан в третьем взводе. Прохоров ведь сам прятать ящик с консервами не стал. Сказал Гостеву, и тот послушался беспрекословно.
- Иван!
Прохоров перестал топать ногами и посмотрел на меня вопросительно.
- Ты, Иван, Виктору скажи, чтобы всё поставил на место.
Солдаты перестали плясать.
- Чёё? - Затянул угрожающе Прохоров.
- Рифму к чё знаешь? - Весело спрашиваю я его.
- А тебе, ефрейтор, что, больше всех надо? Думаешь, тебе ещё одну соплю на погон повесят?
- Слушай, Прохоров! Мы тут одни. Офицеров нет. На губу я тебя посадить не могу потому, что её тоже нет. Да и не люблю я товарищей на губу сажать. Что мне остаётся?
Я снял ремень.
Эстонцы, что-то залопотали и встали за моей спиной. К ним присоединился Карим,
Семёнов и Лобов растерянно посматривали то в мою сторону, то в сторону Прохорова.
Слютин отошел в сторону и, сложив ладони в трехпалых рукавицах на груди, зашевелил губами. Чёбот садится на мешок с провизией и с интересом наблюдает за происходящим.
- Ну! – Неожиданно для само себя рявкнул я.
Виктор Гостев посмотрел на Прохорова и пошёл к присыпанному снегом, ящику.
- Гостев! Назад! - Ору я ему. Он в недоумении остановился. - Прохоров! - Командую я. - Взять ящик и вернуть его на место.
Я вас, голуби, дожму! Командир тут я!
- Он консервы для себя спрятал, - Карим выскочил из-за моей спины. - У нас жратву украл и себе спрятал! Командир! - Он повернулся ко мне. - Совсем плохой человек. Ишак глупый!
- Заткнись, чурка! - Прохоров подтащил ящик, поставил его на старое место и что-то заворчал себе под нос.
- Прохоров! А ну, говори погромче! Чего шепчешь?
Он замолчал и, набычившись, стал стучать каблуком сапога по снегу.
Мы стояли молча. Солдаты ждали, что я буду делать дальше.А я соображал, что перегибать-то палку не стоит. Толку будет мало.
Да и чёрт его знает, на что способен этот Прохоров. Один на один он со мной не справится и не посмеет. Армия — есть армия, и я его командир. Да и знает он, наверно, что того пилота, что через меня летал, комиссовали по здоровью. А вот, пакость какую-нибудь сотворить, это ему запросто.
Я надел ремень.
- Так, где ты, Карим Ака, много учился?
- Сначала в школе учился, командир. Потом в институте.
- Как это, в институте? – Оторопел я. - Если в институте, то, как же ты тут оказался?
- Так получилось, командир. Так получилось! Совсем молодой был. Ничего не соображал. - Он отвернулся от меня, и мне показалось, что по щеке у него слеза прокатилась. Наверно, это от ветра и мороза. Человек он южный. К такой погоде не привык.
- Топай ногами, Карим Ака, топай ногами. – Говорю я ему и похлопываю по спине. 
Раздался шум мотора. К нам подъезжал трактор. Последний рейс. Загрузили волокушу последними ящиками и мешками. Пошли следом за ней.
Прохоров разбежался и прыгнул в сани, оглянулся на меня и, соскочив, пошёл дальше, как все, пешком.
Я иду последним. Рядом Чёбот.
- Ну, ты и даёшь, ефрейтор. Не думал, что ты рявкать так умеешь.
- Умею.
- Не везёт мне в жизни, - Начинает жаловаться мне Чёбот. - Невзлюбил меня комбат. Вот сюда, в эту дыру меня направил. А за что?
- Почему ты думаешь, что комбат?
- Я не думаю. Я знаю. Зря он так. Я и тут не пропаду, а вот он... - Чёбот замолчал. Мы подошли к бараку и стали разгружать сани.
К каждому месту надо привыкнуть и приспособиться. А человек, он существо такое, что к любому месту может приспособиться.
Самая большая проблема тут у нас — вода. Чтобы добраться до устья речки, надо спуститься по крутому обрыву. Это метров пятнадцать, как минимум.
Вниз-то ничего и на заду можно съехать, а вот подниматься каждое утро на такую крутизну с вёдрами, полными воды для кухни, кому охота. Да и просто для того, чтобы умыться, приходится гонять солдат, а то совсем за собой следить перестают.
С бритьём тоже проблема. Хотели уж бороды и усы отпускать, но старший лейтенант Бурмистров запретил. Дежурный каждое утро кипятит воду на костре.
Вода для приготовления пищи годится только во время отлива. Если взять воду во время прилива — переплюёшься. Солёная. А та вода, что во время отлива, тоже не сахар. Коричневая она, и болотом пахнет. Её приходится отстаивать, прежде чем наливать в котёл. 
Теперь самый каторжный труд — дежурство на кухне. Целый день дежурные по очереди таскают вёдрами воду.
Но есть такая штука, которая называется «Солдатская смекалка» В конце концов, нашёлся гений. Придумал, а умельцы соорудили, специальные саночки и теперь вёдра с водой таскают на этих саночках  за верёвку наверх. Скоро ледяная дорожка получилась. 
Тем, кто внизу на берегу, остаётся только наливать вёдра, да прорубь каждое утро расчищать ото льда.
На следующий день десант собирается вновь в дорогу и уезжает на тракторе, за которым тянутся сани-волокуши и походная кухня, что привезли мы с собой. Командовать им будет лейтенант Каримов, а помкомвзвода - сержант Аваги Давиташвили.
В двадцати пяти километрах предстоит им поставить ещё один барак, в котором будет жить первый взвод. Вот ему, этому взводу и предстоит заниматься лесоповалом. Валить лес, трелевать его и  грузить на машины.
 А уже эти машины   привезут его сюда, на биржу, которая будет построена рядом с железной дорогой, на полустанке Старая Кузема.
Когда-то Старая Кузема была разъездом. Первая задача для остающихся  — найти этот самый разъезд, заброшенный, Бог знает, сколько лет назад.
Где-то лежат там, занесённые снегом, а может быть и землёй, рельсы этого самого разъезда.
Командовать, этими работами, предстоит лейтенанту Кругу – командиру второго взвода.
После того, как разъезд найдут и откопают, придут путейцы и восстановят стрелки и обновят путь.
Третий взвод расформировывается. Вместо него остаётся два отделения. Первое отделение — повар и подсобные рабочие по заготовке дров, воды для кухни, уборщики помещения и... Совершенно верно: писарь и по совместительству почтальон — Чёбот.
Наш барак разделён на несколько помещений. В первом, самом большом, живём мы. Тут, с одной стороны - двухэтажные нары, по другой — длинный стол и скамейки около него.
На нарах мы спим. Слева, за столом — едим
Заботливый десант притащил откуда-то целый стог сена, которым мы набили свои матрацы и подушки.
С одной стороны барака, отделенная дощатой перегородкой, кухня, которая обязательно называется камбузом. Там же хранятся продукты. Одни в кладовке, другие в вырытом погребе.
Ещё, в большом помещении спальне-столовой, отгорожен, брезентом, угол. Там живут старший лейтенант Бурмистров и лейтенант Круг. Мы туда не ходим, так что описать это помещение я не могу.
На следующий день лейтенант Круг уводит два взвода, вооружённые ломами и лопатами, в Старую Кузему. Стройка биржи началась.

«ШАЛАНДА»

После завтрака, моё отделение сидит за столом и ждёт своей участи.
Открывается дверь, и в клубах морозного воздуха появляется капитан Бурмистров, а с ним гражданский мужичок в чёрном полушубке, валенках и в совершённо немыслимой шапке.
Шапка у него, то ли из лисы, то ли из собаки. Внушительный, лохматый хвост опускается с макушки шапки и удобно устраивается у него на плече.
- Встать! - Скомандовал я. - Товарищ капитан, отделение построено и ко всему готово.
- Всё шуткуете, Левин! Познакомитесь. Это Прокофий Петрович.
Мы дружно киваем головами и начинаем разглядывать пришедшего мужика.
Прокофий Петрович снял шапку. Сначала внимательно посмотрел на столешницу. Провёл рукой, чисто ли, и, положив шапку на край стола, сел на лавку. Сидит насупившись. Кого-то он мне напоминает? Волосы седые, короткие, щёки впалые, плохо выбритые.
Нет, не могу вспомнить, но  кого-то, знакомого мне он напоминает.
- Ваше отделение будет заниматься дорогой. - Сообщил нам Бурмистров таким тоном, как будто облагодетельствовал. - Двадцать пять километров до лесных делянок и ещё шесть до биржи. Что вам предстоит делать, расскажет Прокофий Петрович. Он мастер-дорожник и ваш непосредственный начальник.
Мы тяжело вздохнули и приготовились слушать.
Прокофий Петрович медленно пересел на лавке так, чтобы видеть нас всех.
- Старший тут у этой команды вы?- Он оценивающе уперся в меня взглядом, а я в него.
Вот в этот момент зародилась у меня впечатление, что совсем он не мужичок, а гражданин, совсем непростой и мастером-дорожником стал наверно просто по недоразумению или по острой необходимости.
- Ты, вроде, человек городской и лес видел только издали. Так что, все у тебя начнётся с белого листа. Так?
Я кивнул головой. Про белый лист мужичок говорить не стал бы. Он эту тему как-нибудь, другими словами бы выразил.
Мастер  повернулся к Бурмистрову. - В сапогах они все ноги поморозят.  Это,  командир,  не  работники – жмурики!
- Валенки мы им выдадим, - Заверил его командир роты. - Прямо сейчас могут получить.  Это  всё  у нас предусмотрено.
- Вот! - Прокофий Петрович удовлетворённо кашлянул. - Теперь слушай мой  приказ. Валенки брать на два размера больше. Там у вас на дворе, я видел, остатки соломы. Этой соломой свои валенки и набейте. Конечно так, чтобы ноги  в них поместились.
Цедит каждое слово, словно оно у него на вес золота.
- Давайте, Левин, идите с кем-нибудь, и подберите на всех валенки. - Бурмистров мотнул головой в сторону своей выгородки.
- Пойдёмте, Туулик. – Говорю я ему.
Вот так представился мне и Туулику случай увидеть, как будут жить наши командиры.
Отогнув край парусины, увидели мы точно такие же нары, как и у нас, стол и пару табуреток, на столе керосиновая лампа, такая же, как и у нас. На столе лежит газета, и стоят два гранённых стакана, миска с остатками пищи. Около ножки стола — початая бутылка водки.
Половина выгородки, была загромождена всякими мешками, коробками, ящиками. Короче говоря, нашим офицерам предстоит жить в кладовке, а по-флотски, в баталерке.
Особенно долго размышлять, по поводу увиденного, у меня не было времени, но одна мысль, всё-таки, пришла ко мне в голову.
А семьи у наших командиров есть? Ну, лейтенант Круг — молодой, Каримов — молодой. Они-то, может, и холостые. А комроты? Мужчина-то в годах.
- Я не хотел бы быть на их месте, - Сквозь зубы сказал Туулик. Очевидно, и ему в голову пришла та же мысль.
- Наверно, это всё кончится не очень хорошо, - Он кивнул головой в сторону бутылки. - Человек слаб и к такой жизни совсем неприспособленный. Плохо будет. Ему плохо будет и нам плохо буде!
Я начал разбираться с валенками. Хорошо, что они связаны попарно.
- Ты не прав, Антон Туулик. Человек приспосабливается к любой обстановке. И, со временем, считает свою жизнь нормальной.
- Это только терпеливый и глупый человек, - Возразил мне Туулик. - Сильный человек, постарается сделать свою жизнь лучше, и не будет заниматься этим. - Он снова кивнул на бутылку.
 - Это очень опасное дело. Можно превратиться в животное.
- Ты философ, Антон.
- Нет. Я родился и жил на острове. Не хочу, что бы мной командовали животные.
- Остров твой Муху называется, - Продемонстрировал я свою осведомлённость.
- Ну, да. Я наверно говорил тебе об этом в Гатчине, а ты запомнил. На острове могут жить только сильные люди, разумные люди. Там, у нас, тоже бывает зима, а летом море может штормить. Так это совсем не просто.
- Я всё это знаю. Однажды я тоже жил на острове.
Туулик удивлённо посмотрел на меня.
- Давай, помогай мне. Будем жить и смотреть. Что мы ещё можем делать?
- Да. Но жить и смотреть, это плохо. Это как скот. Ты хочешь жить как скот?
Ох, как муторно стало у меня на душе. Ох, как муторно. Туулик говорит мне всё это таким тоном, как будто, в моих силах что-то изменить.
Кто я такой, в конце концов? Только меня, во всём батальоне, командиры называли на вы, и Прохоров мне подчинился. Кто я такой сейчас на этой дороге?
В детском доме я был за спиной Длинного Шера, в Краснотурьинске была у меня подпорка - Володя Величко, а тут кто у меня будет?
 Если я буду один, то ничего толкового в моей жизни получиться не может.
Выбрали мы с Тууликом одиннадцать пар валенок самых больших размеров.
- Ну вот, - Удовлетворённо сказал Прокофий Петрович, когда мы встали перед ним одетые в бушлаты и валенки. - А теперь пошли за мной. Только уши у шапок опустите.
Прокофий Петрович шагает впереди, мы, цепочкой, вытянулись за ним. Идти в громадных валенках необычайно трудно, а мастер наш, урод такой,  идёт всё быстрее и быстрее.
- Ну, лось! - Вытирает шапкой, мокрое от пота, лицо Прохоров. - Я ему щас все ноги переломаю.
Я ничего ответить ему не могу. Самое главное для меня не сбить дыхание и, хоть на карачках, а держаться за проклятым мастером и не отстать от него. И Прохорова вперед пропускать не хочу.
Наконец гонка кончается. Мы, кто подходит, кто еле-еле ковыляет, к кузне на краю посёлка. Около кузни кое-как навалены длинные брёвна. В кузнице пылает пламя в горне. Два кузнеца махают молотами.
В изнеможении опускаюсь на бревно.
- Что, синагога, сдох? - Мастер угрюмо смотрит на меня.
Ну, хоть убей, а я не знаю, что такое синагога. Я такого ругательства никогда не слышал. Наверно что-то очень обидное.
- Давай, мастер хренов, обувкой поменяемся и посмотрим, кто раньше сдохнет. - Цежу я ему сквозь зубы.
- Ефрейтор! Не лезь в бутылку. - Повысил он голос.
- А для чего ты такую гонку устроил. Кому это нужно? Проверяешь нас, что ли?
- А ты, Москва, раскинь мозгами. - Он неожиданно изменил тон. Начал говорить доверительно и присел рядом.
- У нас с тобой трасса — двадцать пять километров. Это туда. Да обратно столько же. Выходит пятьдесят. Так?
- Ну! – Что-то меня в его расчётах насторожило.
-  А нам с тобой её не только пройти надо, дорогу эту, но и поработать на ней. Вот я и проверял, как вы сможете дорожниками работать.
Я уставился на него.
- Ты что, псих, мастер? Пятьдесят километров в день, да на этих вот лыжах, да ещё чего-то там работать. Убиться можно!
Он заржал. Не засмеялся, а действительно заржал. Ржал он всего минуту и тут же насупился, превратился в прежнего...
Господи! Да он бирюк. Точно, бирюк. Но кого он мне напоминает?
- Всё! Отдышались? Давай работать!  - Поднялся он с брёвен.
Работа, по его словам, была пустяковая. Из тех брёвен, что лежат кое-как, навалом у кузни, соорудить, треугольник, очень похожий на нос громадной шаланды. – Мастер подобрал палку, нарисовал на снегу, то, что мы должны были соорудить.
- Высота борта в четыре бревна и пол из этих же брёвен. Всё поняли?
- А чем, мастер, нам эти брёвна наверх поднимать, - Поинтересовался Прохоров.
- Этим самым паром, - Недобро ухмыльнулся Бирюк. - Кран для тебя ещё не пригнали. - Он, развёл руками. – А потом, разве ты не знаешь, что десять солдат вполне заменяют десятитонный кран? От так!
Посмотрел я на эту кучу, с торчащими во все стороны бревнами.
Когда-то, очень давно, совсем в другой жизни, кто-то подарил моим родителям бирюльки. Игра такая. Высыпают из мешочка на стол кучку маленьких деревянных фигурок. Лопаточек, горшочков, самоварчиков, грабелек и прочей мелочи.  Надо специальным крючочком, по одному, доставать из этой кучки игрушки. Развалишь кучку из-за не осторожного движения — проиграл.
Куча из брёвен, лежащая перед нами, чем-то напоминала мне эту игру, с той только разницей, что брёвна эти были, наверно, метров по шесть длиной, солидной толщины и, для полноты   ощущений,   покрыты    белёсым  слоем изморози.
Крючка у нас не было, и доставать брёвна придётся просто руками. От любого неосторожного движения, куча развалится — береги ног. А работать-то всё равно надо.
- Чего зря болтать. Давай, ребята. Пробуем, - Я подошёл к бревнам и попытался поднять конец одного из них. - А ну, все взяли!
Это я потом понял, что они не ожидали, что я тоже буду работать на одном уровне с ними.
Худо-бедно, но с брёвнами мы, не сразу конечно, но справились и никого не придавили. Ноги, руки у всех целы.
Мастер, всё это время, грелся около горна, поглядывая на нашу работу, и помалкивал. Это он правильно делал, что помалкивал. Под горячую руку получил бы он, при такой работе, по первое число.
Кузнецы выковали нам скобы, чтобы брёвна между собой скрепить.
Тоже работа, без навыка, не простая. Имеешь шанс молотком по руке вмазать.
Наконец, рядом с кузней вырисовалось нечто, похожее на кургузую шаланду.
Пока мы отдыхаем после пляски с брёвнами, кузнецы оковали это сооружение листами железа, приделали, на носу у него, кольцо, чтобы можно было его таскать. Свою работу они закончили. Погасили огонь в горне и, сбросив с себя, фартуки, ушли по домам. Молча, работали и молча, ушли.
Брёвна скобами мы сколотили, и я уже собирался было скомандовать своим  ребятам, чтоб построились и пойдем домой. Тем более, что время обеденное давно прошло, и наплясались мы вволю с брёвнами. Есть хотелось очень.  Но, не тут-то было.
- Вы, ребятушки, - Ласково проворковал Прокофий Петрович, - вот те камушки в шаланду эту загрузите, - И показал нам на груду камей. - А иначе, она будет снег только гладить. А надо, что бы она дорогу чистила, и снег в отвалы убирала. Понимаете? Да?-  И смотрит на нас с удовольствием.
Мы поняли, но легче нам от этого не стало. Те камни были, приличных размеров, даже валуны попадались. Скользкие, от покрывавшего их инея, они выскальзывали из рук. Рукавицы на руках сначала намокли, а потом, задубели на морозе. Даже на третий ряд, брёвна втаскивать было легче.
После того, как мы эти камушки погрузили в шаланду, есть уже совершенно не хотелось, и идти куда-то не хотелось, и курить не хотелось, и говорить не хотелось, а единственное желание у нас было лечь, где стоим, и лежать, лежать, лежать...
- Шабаш! До дома доберётесь? Или тут переночуете? - Мастер смотрел на нас и улыбался. Какая-то подлая у него улыбка. Вот Бог наградил начальником! - Вы не печальтесь, - Помахал он нам на прощание рукой и постарался успокоить. - Дальше тяжелее будет!
Мы промолчали.
- До завтра! - И он, мастер наш распрекрасный, ублюдок чёртов, Бирюк паршивый пошагал в посёлок.
- Командир, - Голос у Каримова был очень озабоченный. - А зачем всё это? Это же плавать не может. Я же понимаю. Да? Она тяжёлая и утонет.
- Не может, Карим Ака. Правильно понимаешь.
- А тогда зачем?
- Она снег на дороге разгребать может.
- Это нам её таскать? - Ух, какие глаза у Карима. Большие, чёрные, полные ужаса. - Я про бурлаков знаю.
- Куда нам, Карим Ака. Её трактор-то наверно еле сдвинет.
- Если трактор, то это хорошо, - Немного успокоился Карим. - Трактор — это лучше.
И никто из ребят не засмеялся, и никто не улыбнулся. Сил больше ни у кого не было. Хоть городские мы, хоть деревенские, но, похоже к такой работе совершенно не приспособленные. Если так будет продолжаться каждый день, то на сколько же нас хватит?
А тёплый барак и мягкий сенник были далеко. Аш, в шести километрах по снежной дороге и ветерок с моря не в спину дует, а как раз наоборот. Всё равно, ногами двигать надо. Не замерзать же здесь!
Близился вечер. Ветер с моря стал кидаться в лицо снегом. Вот этот ветер  и поднял нас на ноги.
Идём гуськом. Шаркаем по снегу валенками. Где-то я уже такую картину видел. А, точно! Вспомнил! В киножурнале на экране серо-белая картинка. В Сталинграде ведут пленных.
Добрались до барака, похлебали суп, пожевали макароны и дружно залезли на нары.
Спать, спать, спать!

ВОТ ОНА, ДОРОГА!

Слушай, командир! - Карим сидит на сеннике и еле продирает глаза. Только что прозвучала команда «Подъём!» - Зачем тут ночь такая короткая? Здесь полярная ночь должна быть. Я знаю.
Ну, что я ему скажу? Мне бы самому ещё до завтра  поспать бы совсем не помешает. Но надо вставать и расталкивать спящих ребят.
Встали, оделись, спустились к реке, помылись, взобрались наверх, к своей казарме. В вёдрах на костре вода булькает. Побрились. Сели за стол и позавтракали.
- Левин! Берите с собой человека и на камбуз.
Что-то новое.
- Прохоров! За мной!
- Это вам с собой. - Повар наш, Эйно выкладывает перед нами пять буханок хлеба. От пятой немного отрезано. Сорок восемь кусков сахара и двенадцать кусочков комбижира, похожего на мыло.
- Вон, то ведро для вас и двенадцать кружек.
- Зачем всё это? - Не понимаю я.
- Как зачем? Командир роты велел. Вы же на целый день уходите. Ты знаешь, когда вы вернётесь? Может только к ночи!
- Понятно, - Наконец соображаю я, - Это, так сказать, обед наш.
- Да! - Подтверждает Эйно. - Так сказать! Забирайте.
- Давай, Прохоров, бери мешок. Я ведро возьму. Пойдем, ребят обрадуем. Теперь голодной смертью не умрём.
- Эйно! - А почему от пятой буханки отрезано, - Интересуется Прохоров.
- Считай. Вас двенадцать человек. По четыреста грамм на персону. Я советую вам сразу нарезать на пайки. Где вы там, в лесу, резать будете. И ещё учтите. Сахару по четыре куска на человека. Комбижира — по одному.
Мы с Прохоровым выносим наше богатство.
- Вот, - Шипит мне Прохоров. - Если бы начальство головой думало, то мы бы сейчас с тушёнкой были бы.
С улицы донесся рокот трактора.
- Эй! Москва! Выводи своих! Работать пора. - Кричит мастер Прокофий Петрович.
Одеваем, свои любимые валенки, бушлаты, шапки, забираем продукты и выходим из казармы. Перед нами наша родная шаланда и впряжённый в неё трактор.
- Садись!  - Мастер лезет в кабину трактора, а мы в шаланду. На камнях лежат лопаты.  Посчитал я их. Двенадцать штук. А ещё пара двуручный пил и три топора. А ещё лома. Это ещё зачем?
Мотор трактора взвыл и, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее мы двинулись в путь.
Нос шаланды врезается в снег и сдвигает его по сторонам дороги на обочину.
- Ты смотри! Прямо ледокол, - Восхищается Гостев. - Так жить можно!
- Командир! - Абасов показывает мне на лопаты. - Зачем они? Ведь он сам дорогу чистит.
- А ты, Карим, думаешь, что целый день будешь кататься вместо груза? Тут без тебя камней хватает! - Захохотал Гостев.
- Было бы неплохо, - Высказался Прохоров.
Эстонцы оживлённо заговорили о чём-то на своём языке.
Дорога повернула налево, обходя скалу. Трактор остановился.
- Вылезай! - Мастер спрыгнул из кабины на снег. – Лопаты, пилу и топоры не забудьте взять. Лома тоже пригодятся.
Выбрались мы с инструментами из шаланды.
Мотор трактора опять набрал обороты и утащил нашу шаланду  дальше   по   дороге,   а   мы  с   мастером   остались.
- Соображай, Москва. Дорога узкая. Только для одной машины. А ну, как встречная машина придёт, что делать будем?
Теперь я понял, какая работа нам предстоит. Разъезды нам чистить по всей двадцати пяти километровой трассе.
Мастер полез через отвал снега, что нагребла шаланда на обочину дороги. Обломал две сухие ветки у ёлки. Вернулся обратно.
- Соображай! Машина с прицепом имеет длину двенадцать метров и ширину три метра. Какой должен быть разъезд, а, Москва?
- А что тут соображать, - Ввязался Прохоров. - Какая машина, такой и разъезд.
- Ефрейтор! - Усмехнулся мастер. - У тебя в команде все такие, с придурью?
- Понял я! Двенадцать метров машина, плюс выезд и въезд ещё метра по четыре. Правильно?
- Отмеряй шагами, втыкай ветки и копайте! - Кивнул головой мастер. И вон ту пару берёзок повалить надо и пни выкорчевать.
У каждого изгиба дороги чистим разъезды. Иногда глубина снега доходит больше чем на полметра.
Если посчитать, то чтобы соорудить каждый разъезд, надо тридцать кубов снега перекидать, а может и больше. А сколько деревьев повалить и пни выкорчевать?
Только справились с первым разъездом и собрались идти дальше, до следующего изгиба дороги, а тут наш второй трактор, с санями-волокушей, показался.
Кирпич везёт для печей  в новый дом нашего  десанта.
Доехали мы на нём до следующего поворота дороги.
А она, зараза такая, вьётся и вьётся между скалами то направо, то налево. Сколько таких разъездов предстоит нам сделать у каждого поворота на двадцати пяти её километрах?
После третьего, вычищенного, разъезда мастер командует: «Шабаш! Обед. Собирай дрова, ребята»
- Воду  откуда  брать?  -  Спрашивает  мастера  Туулик.
- Где хочешь, - Равнодушно говорит он. - Хочешь — в речке. Она тут не очень далеко. К ужину обернёшься. А хочешь, бери лопату и набивай ведро снегом. Только отойди подальше. Там снег чистый.
Вот характер у человека! Мог бы просто объяснить, что вода далеко. Нет! Он всё с подковыркой, всё с подначкой, какой-то.
Туулик с ведром и лопатой полез через отвал.
- Командир! - Вдруг закричал он. - Это что?
Я полез к нему. Туулик поднял ногу.
- Смотри!
Его след был красно-кровавый.
- Что там у вас? - Кричит мастер.
- Вроде кровь.
- Ты, когда наступал, писка никакого не слышал? - Озабочено спрашивает Бирюк. – Может, кого раздавил? Никто не кричал у тебя под ногой?
- Не было писка! - Клянется Антон. - Смотри. - Он поднимает ногу и осторожно переступает. Отпечаток его валенка опять был кровавый.
Мастер вдруг захохотал
- Ну, умора! Ну, чурки! Сдохнуть, от вас можно!
Подобрался к нам Нильс. Посмотрел на наши следы, обернулся к мастеру.
- Что смеешься? Ты знаешь, мы не знаем. А сказать тебе, что тут ягоды много не можешь? Ты сколько лет тут прожил, а совсем глупый!
Нахмурился мастер, желваки так и ходят, но промолчал.
Трещат сухие ветки в костре. Булькает вода в ведре. Чай — не чай, компот — не компот, а вкусно. Отламываешь от своей пайки кусок, накалываешь его на ветку и подносишь к огню. Румянится хлеб. Вкусно! Жить можно!
От горячего чая разморило.
- Прохоров!
Он смотрит на меня настороженно. Что я ещё выдумал?
- Дай-ка мне часы.
- Зачем? - Набычился. Смотрит на меня исподлобья.
- Сам знаешь, зачем.
- Молчит.
- Мастер! Ты бы шёл дальше не спеша и потихонечку, до следующего разъезда, а!  – Нарочито лениво говорю я Бирюку.
Он посмотрел на меня, хмыкнул. Подумал недолго, и пошёл, дальше  по дороге, не оборачиваясь.
Прохоров снял часы.
- У кого их взяли? У Урмо?
Молчит Прохоров. Часы держит за ремешок. Покачивает ими.
Только бы не выбросил он их! Только бы не выбросил!
- Ну, вот и отдай ему. А ты себе, на новые часики, ещё  заработаешь.
Прохоров бросил часы Урмо под ноги. Вот, гад! Всё равно я тебя дожму, приятель!
Загалдели эстонцы по-своему. Туулик на меня посмотрел. Вроде с уважением.
- Попили, поели, покурили. Пошли, бойцы, дальше.
Иду рядом с мастером.
- Зря вы так, Прокофий Петрович. Зря вы над нами насмехаетесь. Ребята тут серьёзные.
- Пугаешь?
- Не! Чего мне вас пугать. Вы, я думаю, по сравнению  с нами, больше жили, больше видели, но и мы тоже не дети. Почти у всех ребят наших,  жизнь такая, что мало не покажется. Зря вы так! Работать-то вместе нам.А собачится – бестолку!
- Это ты такой разумный, Москва?
Он никак не может отказаться от своего насмешливого тона. А меня сегодня что-то несёт. Прохорова на место поставил с этими часами. Как это я не забыл про них? Теперь за этого принялся.   
Кто ты такой, Левин? Кто ты такой?
- Ну, конечно разумный, Прокофий Петрович. Вы же опытный человек. Соображайте, почему я сюда попал? Почему сюда попали ребята? И кто мы такие, что сюда попали. С какими хвостами.
Идём молча.
- Ты кто такой? - неожиданно спрашивает он меня.
- А чёрт меня знает, кто я такой! Всё время сам себя спрашиваю, а сообразить не могу. Кем был — знаю, а вот кто я сейчас...
- Смотрю, ты гавкать научился. Ребят под себя пригибаешь. Не страшно?
- Назвался груздем — полезай в кузов! Так? Или я их, или они меня.
- На гражданке кем был, - Неожиданно спокойно, без своей, обычной подначки, спрашивает он меня.
Снимаю рукавицу и загибаю  пальцы.
- Печатником в типографии был, кочегаром на паровозе был, помощником машиниста тоже сподобился быть, ответственным за перемещение грузов работал. 
- Это в Москве, в твоём-то возрасте, ты на паровозе работал? Да ещё помощником! Загибаешь!
- Не в Москве.
- А где?
- На северном Урале.
- Где, - Настаивает он.
- Краснотурьинск. Есть такой город. Вернее — будет.
Идем молча.
- Стой! Ах, елки-палки, лес густой! - Вдруг закричал он. - Заговорил ты меня, ефрейтор! Пошли обратно. Поворот пропустили. - Помолчал. - Бывают на свете чудеса!
- Бывают, - Согласился я. - Вся наша жизнь — сплошные чудеса. Только успевай уворачиваться, чтобы не прихлопнуло!
День тут короткий. Последний разъезд копаем, практически, в темноте.
Постепенно стал приближаться рокот мотора. Замелькал вдали свет. Вернулся трактор с шаландой. За ним второй — с волокушей.
- Как там, Охво? - Спрашивает мастер тракториста.
- До конца прошёл, Петрович. Ребята там здорово работают. Скоро дом готов будет. Печки завтра ставить начнут. Грузин просил уже рамы привезти.
- Скажу Бурмистрову. Эй! Ефрейтор! Грузи своих архаровцев в шаланду. Инструмент не забудьте.
Такую команду дважды подавать не приходится. Минута и все воинство в шаланде. Ехать, лучше, чем идти, даже сидя на холодных камнях. Надо будет что-нибудь придумать. Может, скамейки какие-нибудь, что ли?
Добрались до казармы, когда ребята из обоих взводов уже спали. Похлебали суп, пожевали макароны и дружно залезли на нары.
Спать, спать, спать!

           НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ

 Здравствуй, мой любимый!
Наконец-то получила от тебя письмо. Вместе с Анной Андреевной побежали в магазин и купили карту. Весь вечер по ней пролазили и, с превеликим трудом, разыскали эту самую Старую Кузему.
 Что вы там делаете, в этой глухомани?
Анна Андреевна запретила мне писать, что я очень за тебя волнуюсь, но я не послушаюсь её  и напишу потому, что это правда. Я очень за тебя беспокоюсь. Пиши мне, пожалуйста, как можно чаще.
Когда я получаю от тебя письмо, то, хоть в эту ночь, сплю нормально.
 На Новый год Анна Андреевна зовёт меня в Дом инженера и техника. С восторгом согласилась.
 Если положить руку на сердце, то у нас с тобой там все началось. Во всяком случае, у меня. Ты меня тогда пугал, пугал, рассказывал о себе всякие страсти.
У тебя получалось так: Я тебя люблю, но ты держись от меня подальше. Помнишь белую гостиную?
 Теперь я знаю, как мне до тебя добраться. Изучила весь маршрут. Но ты мне запретил даже думать об этом. Почему?
 Гутик женился на Бете.
 Не думай, пожалуйста, что я им завидую. Всякому овощу  своё время. Согласен?
Береги себя, любимый мой!
Целую тебя крепко, крепко
Твоя, я.
P.S. Аркадий! А ты, оказывается, шалунишка.

Так! Это что-то новенькое. В каком смысле я шалунишка? Надо выяснить. От такого постскриптума в восторге не будешь! Может быть, ей что-нибудь приснилось?
Сегодня воскресение. Целый день убираем казарму, стираем бельё, пытаемся помыться.
- Левин, - Зовёт меня Бурмистров. - Пойдёмте со мной в Кузему. - Надо решать культурную программу, а то личный состав совсем одичал.
- Новый год скоро, - Напоминаю я ему.
- Да, Новый год. Тысячу раз подумаешь, прежде чем решится на что-нибудь. Ребята у нас молодые, горячие. Вы своих ребят сможете удержать?
К первому взводу, прямо среди бела дня, на место их работы, местные девчонки повадились бегать.
Сначала кокетничали да перемигивались, а теперь удумали наших ребят подкармливать, а сами с хлеба на квас перебиваются.
Ведь последнее несут. Я запретил у них что-либо брать. А они, всё равно, несут. - Помолчал и, со вздохом, сказал: - Женщины!
Что я могу ему ответить? Вечерами в казарме, всё последнее время, идут разговоры о том, что не мешало бы ночью в самоволку сбегать в Кузему. И как ты их удержишь? Ночами не спать?
- Никакие беседы, товарищ старший лейтенант, тут не помогут. Ну, попадётся кто-нибудь, а что дальше?
- Дальше? - Бурмистров усмехнулся. - Дальше двадцать пятый километр. Дальше сослать не сможем. А туда – всегда пожалуйста!
- А вы знаете, товарищ старший лейтенант, ребята из десанта своей жизнью вполне довольны. Дом срубили, печки поставили.
- Знаю, Согласился Бурмистров, - Они ухитрились даже баню поставить. Каримов молодец! Здорово все там организовал. Но, зато, подальше от соблазнов.
- Не-а! Тут такие девочки, что и за двадцать пять километров прибегут.
- Да, - Согласился Бурмистров. - Прибегут.
Какое-то время мы идём молча.
- Страшное дело, какая у них тут жизнь. Парней в армию призывают. Домой они уже не возвращаются. А девчонкам куда? - Он искоса посмотрел на меня. - Что-то я с вами, Левин, слишком разоткровенничался.
Я почему-то думал, что  Старая Кузема, дремучая дыра. Оказывается, ошибался. Тут и улицы чищенные, и в некоторых домах электричество есть, а в самом центре посёлка — Дом культуры.
А что? Они, я имею в виду жителей, вполне имеют право назвать этот, то ли барак, то ли большую избу, домом. Изба культуры — не звучит. Барак культуры — ещё хуже. Смехота!
Первым делом, мы с Бурмистровым, направились вот в эту самую избу-дом.
Зашли в сени, Бурмистров постучал в дверь, потянул её на себя.
- Здравствуйте, - Сказали мы дружно, маленькой женщине с обветренным, каким-то тёмным, даже коричневатым морщинистым лицом. Словно она долго-долго была на солнце.
Сначала, в полумраке большой, длинной комнаты, куда вслед за ней мы вошли, она нам показалась очень старой в чёрной, плюшевой кацавейке, стоптанных валенках. Короткие волосы собраны на затылке в пучок и перевязаны цветастой ленточкой.
- Здравствуйте, - Ответила она нам, подошла к двери и включила свет.
В комнате стояли рядами лавки, у противоположной стены было небольшое возвышение, изображавшее сцену, на стене висел кособокий, сморщенный экран, посередине сцены — стул, а на нём баян.
- Что же вы так поздно? Давно приехали, а никак не заходите. Сколько время потеряли! - Выговаривает она нам и улыбнулась. - Ваши ребята, что копают у железной дороги, забегают к нам.
Лицо её, словно разгладилось, глаза сверкнули ласково.
Да она, вроде, молодая. Ну, не совсем молодая, но до старухи ей ещё далеко.
- Старший лейтенант Бурмистров Семен Иванович! - Командир роты плечи расправил, стукнул валенком о валенок. Был бы в сапогах — щёлкнул бы каблуками.
- Очень приятно. А я Елена Николаевна, - Она вопросительно посмотрела на меня .
- А! - Махнул я безнадёжно рукой, - Ефрейтор я.
- А зовут-то тебя как, ефрейтор?
- Аркадий.
- Ну, вот и познакомились. Садитесь, пожалуйста, гости дорогие - Она указала рукой на ближайшую лавку. - Вы уж извините меня. У нас тут всё сразу: и мой кабинет, и зрительный зал.
А по праздникам у нас танцы под патефон. Вы знаете, у нас очень хорошие пластинки. Вы не поверите, даже «Брызги шампанского» есть.
Только вот девочкам нашим танцевать совершенно не с кем. Парней нет. Беда! Только вот мальчишечки-школьники остались. А они не танцуют. А вам мы даже кино можем показать. У нас аппарат есть и ленты есть. Старые, конечно.
- Мы вот к вам, Елена Николаевна, пришли насчет Нового года. - Бурмистров аккуратно дотронулся до рукава кацавейки завклубом. - Беда у нас, Елена Николаевна. Я вот смотрю, у вас баян   есть,  а   мы  совсем  без  музыки.  Как  бирюки   живём.
- Новый год! - Елена Николаевна вынула платочек, приложила его к глазам. - Я забыла, когда мы праздновали по-настоящему Новый год. Я тут восьмой год живу и ни разу... - Глаза её наполнились слезами.   
- Вы не представляете, как мы все были рады, когда вы к нам приехали. - Она опустила голову и в полголоса сказала, - Вы, наверно, не знаете, что такое надежда.
- Очень даже знаем, - Заверил ее Бурмистров. - Даже очень! Нам бы с вами договориться, что бы вы к нам баяниста вашего по воскресениям присылали. Мы бы такую самодеятельность на Новый год устроили. И ёлку вам притащим. Настоящий бал будет!
- Договориться с баянистом не сложно, - Засмеялась Елена Николаевна. - Баянист это я. И киномеханик тоже я.
- Да вы и швец, и жнец, и на дуде игрец! А мы вас к себе возить будем. Не пешком же вам ходить с баяном. По рукам?
- По рукам! - Засмеялась  наша новая знакомая и протянула свою руку Бурмистрову.
Вот не помню я, видел ли я когда-нибудь, как мужчина целует руку женщине? Нет, в кино то я, конечно, видел, а вот так, чтоб взаправду – по моему никогда. Первое, что я сделаю, когда увижу Маргариту – поцелую ей руку. Только вот, когда это будет?
Ох, как покраснела Елена Николаевна!
- Что вы так смотрите на меня, Левин? - Сердито спросил Бурмистров.
- Приятно. - Другого слова я в этот момент не нашёл.
Совсем темно было, когда мы с командиром роты добрались  до  домой.  Бурмистров,  всю дорогу,  посвистывал.
А чего ему не посвистывать? Она, Елена Николаевна, очень даже ничего с моей точки зрения. И с его тоже, по-моему. Только вот на чём он собирается возить её? Только, подходя к казарме, Бурмистров тяжело вздохнул.
- Страшное дело! Как они тут живут?
Как будто он, капитан Бурмистров, живёт тут лучше. Подумал я.
В субботу Бурмистров о чём-то долго разговаривал с трактористом Охво. Потом позвал меня и сказал, чтобы помог утром в воскресение отцепить шаланду от трактора.
Теперь мы всю неделю с нетерпением ждём воскресения.
После обеда, заслышав рокот трактора, высыпаем на улицу. Каждый норовит успеть помочь Елене Николаевне спуститься вниз, а тракторист Охво над нами издевается. Делает вид, что останавливает трактор, ждёт, когда мы кидаемся к нему он, тут же едет дальше. Вот так в салочки и играем!
Больше всего мне нравится, как эстонцы поют свои песни. И, вообще, у нас получается совсем даже не плохой концерт, который поведу я.
Так сказал Бурмистров.
Я сижу на скамейке перед входом в казарму. - Слушай, Левин, - Чёбот пристраивается ко мне. – Ты я смотрю смотришь, а не видишь.
- А тебе что? - спрашивая я его.
Чёбот слюнявит край кусочка газеты, сворачивая самокрутку. - Присмотрел бы ты, получше за своим Прохоровым.
- А я что, не смотрю?
- Смотришь, да не туда.
- Что-то я не совсем тебя понимаю, Чёбот. 
- Меня понимать не надо. Придет воскресение - смотри в оба. Может, что-то до тебя дойдёт. - Чёбот, щелчком, отбрасывает окурок. Получается как маленькая ракета. Искры сыпятся во все стороны.
В следующее воскресение репетиция заканчивается поздно. Новый год совсем скоро. Всего две недели осталось. На улице темно. Охво пошёл разогревать мотор у своего трактора. Елена Николаевна надела свою кацавейку, убрала баян в футляр.
Смотрю, Прохоров подскочил к ней. Что-то сказал. Она кивнула головой. Прохоров понес баян на улицу.
- До свидания, мальчики! - Елена Николаевна помахала нам рукой. - Спокойной вам ночи! - И пошла к выходу. Мы, как всегда, за ней пошли,  провожать. Но тут Гостев с Лобовым борьбу у дверей устроили. Не пройти мимо них.
Вот в этот самый момент крик с улицы раздался. Женщина закричала.
Тут мы борцов наших по сторонам откинули, выскочили из казармы. Смотрим, Елена Николаевна от Прохорова отбивается. А он уже на ней кацавейку расстегнул.
Туулик первый выскочил. Схватил Прохорова сзади за воротник и рванул на себя. Свалил его в снег. Тот вскочил,  на него с кулаками полез, но тут увидел, что мы подбегаем — в сторону отошёл. Лицо снегом стал умывать.
Елена Николаевна взобралась на трактор. Мотор заревел, набирая обороты. Уехала.
Тут Бурмистров с Кругом выскочили.
Прохоров стоит, ухмыляется. - Чего хипеш подняли? Подумаешь, бабу потискал!
- Заходи в казарму, - Приказал ему Бурмистров.
Первым Прохоров идёт. За ним Бурмистров с Кругом. Потом мы. Зашли в казарму. Смотрю, а у Прохорова вся щека в крови. Здорово она его поцарапала!
Бурмистров ко мне повернулся.
- Завтра этого, - Он указал на Прохорова, - К Каримову отправишь. Чёбот!
- Слушаю, товарищ старший лейтенант. – Подскочил Чёботю
- Пиши распоряжение о переводе!
Он снова повернулся ко мне.
- Этого лично доставишь и приказ Каримову передашь.
- Я кивнул головой, - Понятно! Доставлю!
Что-то в том, как я сказал это, командиру роты не понравилось.
- И что бы по дороге никаких неожиданностей не было. В порядке его доставите. Целеньким. Ясно?
- Ясно, есть, товарищ командир  роты!  Будет  целеньким.
Ехали мы с Прохоровым, молча. А о чём тут разговаривать. Подлец, он и есть подлец. Ничего тут не прибавишь, не убавишь.
Лейтенант Каримов внимательно прочитал записку, которую я ему передал.
- На! - Он передал ее Давиташвили.
- И куда мы, этого голубя, денем? - Аваги подошёл поближе к Прохорову и осмотрел его с головы до ног. - Не джигит, - Сообщил он нам о своём впечатлении. – У нас такие, как этот, на фронте, долго не жили.
- Определяй подсобным или сучкорубом его, - Коротко приказал Каримов. - На подхвате. Кому что надо.
В следующее воскресение Эйно из Куземы вернулся один.
- Плачет, - Сообщил он нам и пошёл к Бурмистрову.
Через минуту они вышли вдвоём. Командир роты, на ходу, одевал шинель.
В этот день репетиции не было.
Каждый день с утра до вечера ходим мы по своей дороге. Чистим  разъезды.
- Один парикмахер однажды повесился, - Отхлебывая клюквенный чай, говорит Туулик, - Посмертную записку он людям оставил:  «Жизнь не удалась!  Всех не перебреешь!»
А дорога-то эта нас друзьями делает.
Эстонцы, оказывается, совсем не угрюмые люди и по-русски говорят почти нормально. Вполне приличный коллектив у нас постепенно получается. Что совсем интересно, наши блатные почти перестали матом ругаться. Чудеса! Идиллия! Даже странно мне всё это.
Если, как следует разобраться, то от такой скотской жизни, которая досталась нам, люди должны звереть. А у нас получается наоборот. Где тут истина зарыта?
Тут я вспомнил, как у нас во дворе типографии, сидя на брёвнах, демобилизованный моряк, а теперь механик, Филиппок, однажды рассказал такую байку. Суть её такая::
Если командир корабля играет в домино – вся команда «забивает козла», ели командир предпочитает шахматы, то и команда будет переставлять фигуры на доске.
Почему я эту байку вспомнил? Может быть, в этом, весь секрет нашей жизни тут, кроется.
- Помнишь, - Сказал я Туулику, - Как ты боялся и показывал мне бутылку водки, стоящую под столом в углу, где живут офицеры.
- Помню, - Говорит мне Туулик. – Я знаю, о чём ты спрашиваешь.
- Есть у нас, москвичей, такая поговорка, когда кому-нибудь очень повезёт, говорят, что он выиграл миллион по трамвайному билету.
- Ты прав, - Соглашается со мной Туулик. – Мы выиграли этот билет. Да!
И опять мне в голову лезет мысль. А за что эти офицеры попали в такой переплёт? Чем они-то провинились?
Прошли мы все разъезды и вернулись к первому. Действительно, всех не перебреешь. Сколько же мы снега перелопатили?
Бирюк наш совсем перестал ходить вместе с нами. Придет утром, проверит, уехали ли, и больше мы его не видим. Хорошая у него работа! Да и мы, потихонечку, вроде привыкать стали.
Теперь вечерами хватает сил после ужина посидеть, покурить. Только сел, Чёбот тут как тут. Свернул самокрутку.
- Прозевал ты Прохорова, - Корит он меня.- А я ведь тебя предупреждал.
Очень большим начальником становится наш Чёбот. Замечания нам стал делать! Он  оглянулся, нет ли кого поблизости.
- Ты представляешь, Левин, комроты второй день в казарме не ночует. Как убывает с вечера, так только утром появляется. Шестнадцать километров в день старлей делает. - Чёбот мечтательно вздыхает. – Знаешь, там, на почте, деваха есть. Та-ка-я! Может мне увольнение на сутки дадут?
Аркашенька, любимый мой!
Прости меня, глупую за «шалунишку». Мы с Анной Андреевной просто пошутить хотели. Тебе настроение поднять. Решили сначала заинтриговать тебя, а, уж потом, всем вместе посмеяться.
Всё это началось так:
Звонит мне Анна Андреевна и, на полном серьёзе, говорит, что я бессовестная, бесстыжая девчонка, отбила у нее парня. Ты представляешь? Я у неё кого-то отбила! Ужас какой-то!
У меня, естественно, глаза на лоб. Всякие, идиотские, мысли в голову полезли по поводу её здоровья.
Я что-то бормочу в ответ. Когда она считает, что я нахожусь уже в полуобморочном состоянии, спокойно так спрашивает, давно ли я в свой почтовый ящик заглядывала. 
Честно признаюсь ей, что сегодня в него не смотрела. Она мне советует не лениться, сходить к нему, а ели я найду в нем что-то, сверхоригинальное, то должна ей немедленно позвонить.
Не поленилась я, пошла и вытащила треугольничек, точно такой же, как твой, но почерк чужой.
Пишет мне, незнакомый мне адресат, желающий мне добра и сообщает мне, что мой молодой человек по имени Аркадий, дурит мне голову, что у него в Москве есть другая девушка по имени Анна, которой он тоже клянется в вечной любви.
Аркадий этот, лживый человек, а, посему, я должна на него срочно наплевать и найти себе настоящего человека потому, что надежды на него никакой нет. Греховодник он и прелюбодей.
А, чтобы я не думала, что автор зря  оговаривает человека по имени Аркадий, то, в конце письма, этот доброжелатель, сообщает мне адрес твоей второй девушки и моей соперницы: Панкратьевский переулок, дом 6, квартира 138. и зовут ее Анна. Подпись свою он не поставил.
- Ах, так, - Думаю я. - Сейчас и на моей улице будет праздник.
Иду к телефону, набираю К-4-89-53 и прошу, подошедшего к телефону, Пископпеля среднего, подозвать к телефону Аню.
Когда она подошла, я ей устроила истерику. Сказала, что она погубила мою молодую жизнь, что с тобой у неё никакой счастливой жизни не получится. Пусть она тебя мне отдаст и прочее, и прочее, и прочее.
Мы с ней ругались и торговались целых полчаса, а потом ещё час хохотали.
Вот, оказывается, какие у тебя есть друзья.
Ты его не ищи. Бог с ним! Люби нас обеих. Мы этого стоим! Честное слово! А мы будем любить тебя. Очень, очень!
Крепко целую,
Твоя я.

- Чёбот! Ты жизнь любишь, дорожишь ею? - Интересуюсь я, придерживая его за ремень.
- Ты что, Левин, - Пугается он. Если кто что сказал тебе, так это поклёп!
- Ты, друг мой ситный, писарь хренов, долго думал, что бы моим обеим бабам написать? Я тебе бейцы откручу, и ты тогда ни одной бабе не понадобишься.
- Ты что, Левин! Христом богом клянусь, что никому ничего не писал. Я что, идиот, по-твоему?
Брезент, отделяющая офицерское жильё,  приоткрывается.
- Левин, Чёбот! А ну оба ко мне!
- Вот это что? - Бурмистров крутит перед носом Чёбота почтовый конверт.
- Это не я! - Заныл Чебот. - Вы почерк сравните, товарищ старший лейтенант.
- Почерк изменить можно, - Объясняю я Чёботу. - Товарищ командир роты, а можно мне посмотреть письмецо.
- А чего вам смотреть его, Левин? Пакость, она и есть пакость, - И он демонстративно разрывает письмо. - Анекдот это! Вот, как к анекдоту и относитесь к этому, советую я вам. А почему вы свою бабушку по имени зовёте?
- Сложилось так. Её всю жизнь так все зовут.
- Видел я её, - Бурмистров задумался. - Комбат мне говорило, что она полковник.
- Горный директор административной службы первого ранга, - Уточнил я.
- Ну вот! Горный директор, а вы её Аней зовёте. Не солидно как-то! Идите спать. Ты, Чёбот, подумай, чьих рук это дело. Мне доложишь. Время тебе до утра. Мне горному директору отвечать надо на её письмо.
- Пойдем, покурим. - Предложил мне Чёбот.
- Пойдем.
- Я знаю, кто это написал.
- Ну!
- Слютин. Он в письмах любит копаться. Кроме него, поповича, некому!
- А ты, Чёбот, на стол их не кидай, а раздай каждому в руки, раз у нас такая падла завелась. Сегодня он мне услужил, а кто завтра от него пострадает?
Чёбот тяжело вздыхает.
- Завтра Бурмистрову докладывать. Мне он это так не простит.
Стукнула входная дверь в казарму. Мы посмотрели на удаляющуюся, по дороге в сторону Куземы, фигуру командира роты и пошли спать.

НОВЫЙ ГОД

Сапоги вычищены, бляхи ремней и пуговицы отполированы до зеркально блеска, белые подворотнички выстираны и аккуратно пришиты к воротнику гимнастерки. Шеи вымыты. Побриты и причесаны. Мы готовы встречать Новый год.
На обед, от щедрот отцов-командиров, на закуску, получили квашеную капусту, сдобренную постным маслом. За капустой последовал борщ и к нему по две дольки чеснока, которые никто не стал есть, а припрятал на другой случай.
С чего бы это?  Чеснок мы поглощаем в больших количествах ежедневно утром и вечером. 
Однажды Туулик отметил, что запах чеснока является основной составляющей в коктейле ароматов, царивших в казарме.
Если никто из ребят сегодня не ест чеснок, это что-то значит. На всякий случай я тоже убрал свои две дольки
- Едут! - Ворвался в казарму Абаев. - Целый караван!
Действительно, по дороге к нам двигается обоз, состоящий из двенадцати маленьких, лохматых лошаденок, запряженных в сани-розвальни. Управляют обозом два мужика. Один - в первых санях, второй — в последних.
- Построится! - Командует нам лейтенант Круг. - Рота, равняйсь! Смирно!
Из казармы выходит командир роты.
- Товарищ старший лейтенант, рота, для поездки на встречу  Нового года, построена.
- Предупреждаю всех! - Бурмистров оглядел строй. - По моей команде всему личному составу, тут же, построится. Чтобы никто не вздумал задерживаться в Куземе после праздника. Особо предупреждаю всех, охочих до женского пола. Всем всё понятно?
- Начальник, - Обращается к Бурмистрову возница. - Двое нас только. Остальные уже гуляют. Ты уж из своих ребят, назначь, чтобы остальными лошадьми управляли.
- Выйти  из строя все, кто умеет обращаться с лошадьми. - Обращается к нам командир роты. - И разберитесь, кто какие сани поведет. Десять человек требуется.
Нашлось девять человек.
- Ну, - Бурмистров, оценивающе, оглядывает строй. – Ещё нужен один.
Все стоят молча.
- Так что молчите, воины, - Командир роты нахмурился. - Никто с лошадьми дело не имел? Вас тут половина из деревни!
В ответ тишина.
- Ладно! - Я выхожу из строя. - Надо, так надо!
- Вы что, Левин, умеете лошадьми управлять? - Хмыкнул Бурмистров. Он, вопросительно, смотрит на лейтенанта Круга, а тот только пожимает плечами да руками разводит, мол, вы командир тут, так что и решать вам.
- Так точно, товарищ командир роты.  Ещё в детстве управлял. Мне тогда шесть лет всего было. - Объясняю я Бурмистрову.
- Где же вы в шесть лет сумели управлять лошадью? - С большим сомнением в голосе, интересуется командир роты.
- А тут, недалеко. В Сегеже.
- Ну, - Пожимает плечами Бурмистров. - Раз умеете — значит умеете. Идите к свободной лошади.
Пока рота рассаживается по саням, я успеваю заскочить на камбуз к Эйно и выпросить у него два куска сахара.
- Знаешь, - Говорит мне мужик, управлявший первой лошадью. - Ты, мил человек, давай вот эту, мою веди. Эта самая спокойная и сама завсегда знает, куда ей надо идти. Ты только вожжи держи.
Подошел я к этой маленькой лошаденке и сунул ей в рот кусок сахара. Второй я припас на всякий случай. Мало ли, что произойти может!
Лошадка хрустнула сахаром и, по-моему, обалдела. Очевидно, ничего подобного она в жизни своей не пробовала.
Забрался я в сани,   со знанием  дела  разобрал вожжи.
- Я с тобой, - Подскочил Чёбот. - А ты, правда, умеешь?
- Правда, - Убеждённо сказал я.
В моих санях удобно расположился десяток солдат.
Я решил, что для пущего шика, управлять лошадью буду стоя.
Послышался рокот трактора и на дороге появился, сидящий в санях-волокуше, дружный коллектив нашего десанта.
- Мы поедем первыми! - Крикнул Давиташвили и махнул рукой   Охво,  что  бы он ставил свой трактор  во главе колонны.
Трактор взревел, моя лошадка дернулась и кинулась в сторону.
- Тпру-у-у! - Заорал я и дёрнул за вожжи. - Стой!
Это теперь я понимаю, что карельская лошадь совсем не обязана была знать русский язык. Совершенно естественно, не поняв меня, он рванулась не по дороге, на которую уже выворачивал трактор, а к обрыву.
Я не могу сказать, что такой оборот дела мне очень понравился.
 Должен сказать, что первый раз в моей жизни и, надеюсь последний, довелось мне  наблюдать, как лошадь на своем заду, поджав задние ноги, спускается с крутого склона вместе с санями.
Продолжалось это минуты две или три, ну может чуть больше. Единственная моя задача, в этот момент, была удержаться на ногах и не выпустить из рук вожжи.
Спуск закончился, и мы оказались на льду Белого моря.
Лошадь, сделала еще несколько скачков по инерции, остановилась и, повернув голову, посмотрела на меня, по-моему, виновато.
Я осмотрелся и обнаружил, что сани мои, практически пусты. А я даже не заметил, как все ребята соскочили из них. Исключением был, стоящий на коленях  Чёбот, закрывавший свое лицо ладонями.
И совершенно зря ребята покинула нас. Что, собственно произошло? Ну, съехали мы вниз. Даже интересно получилось.
Чёбот отнял ладони от лица, посмотрел на меня, совершенно ошалелым взглядом, потом на крутой берег и, неожиданно, икнул.
- Нормально! - Успокоил я его. - Спустились и ладно. Дальше дорога хорошая. - И обратился к лошади. - Но-о-о!
Она кивнула мне головой, и мы тронулись в путь.
В Кузему мы с Чёботом приехали первыми и сорвали самые громкие аплодисменты и весь жар не реализованных чувств женской половины жителей Куземы.
- Да-а-а, - Задумчиво сказал мне Бурмистров. - Вы, Левин, человек непредсказуемый. С вами надо быть осторожным.
На это я ему ответил, что победителей не судят — это, во-первых. Во-вторых, учтите,  - обратил я его внимание, - Все остались живы и целы, а Чёботу, по крайней мере, у меня сложилось такое впечатление — даже понравилось.
- Он, вообще, отважный человек, этот Чёбот. Другой бы, ни за что бы ко мне в сани не сел бы. Вон, как быстро остальные ребята всё поняли и слиняли, а он остался. Верный он товарищ! А как вы думаете, товарищ командир роты?
- Лучше вам, Левин, не знать, что я думаю по этому поводу. - Так ответил мне старший лейтенант Бурмисторов и отошел, оглянувшись на меня пару раз.
Что же такое он обо мне думает? Вот весь личный состав нашей роты единогласно решил, что празднование Нового года началось весело. А это очень важно! Как встретишь Новый год — так его и проведёшь.
Когда все заняли места на лавках, я вышел на сцену и сказал, что слово предоставляется нашему командиру. 
Старший лейтенант Бурмисторов поздравил всех присутствующих со скорым наступлением 1951 года, и пожелал, чтобы у всех жизнь сложилось так, как каждому хочется.
- В общем, счастья вам всем! - Закончил он.
Женская половина зала дружно прокричал ему «Спасибо!» а мужчины почему-то крикнули «Ура!»
Когда все откричались, соревнуясь кто громче, после этого начался концерт.
Сначала, вся наша рота, дружно исполнила песню про Катюшу. О том, как она выходила на берег крутой. Когда пели про крутой берег, то все, почему-то посмотрели на меня.
После  того, как мы закончили петь, на сцену вышли местные девушки и очень душевно исполнили песню про огонёк, который горит в печурке и на поленьях смола, как слеза.
Мы не ударили в грязь лицом и спели про солдатушек, бравых ребятушек.
Девушки нам ответили про то, что все стало вокруг голубым и зелёным.
Я вышел на сцену и сказал, что сейчас все услышат прекрасные песни Эстонии.
Как же здорово пели эстонцы. С каким чувством любви к своей родине.
Эстонцы закончили петь свои песни, и я уже собрался было объявить, что концерт окончен, но тут на сцену выскочил Аваги Давиташвили и сказал, что песни прекрасной Грузии ни в чем не хуже песен прекрасной Эстонии и тут же запел Сулико, и весь зал его поддержал.
Потом все наши ребята и местные мужики вышли на улицу покурить, а тех, кто не курит, Елена Николаевна попросила  поставить скамейки по стенам и объявила, что начинаются танцы.
Мы все сели по правой стороне зала, а девушки — напротив нас.
Какие же они все были красивые и как смущались под нашими взглядами. А одна из них посмотрела на меня. Наши глаза встретились. Она мне улыбнулась и закинула свою косу за спину.
На сцену вынесли патефон, но заведующая клубом сказала, что всякий бал должен начинаться с вальса.Она взяла баян и предложила мальчикам приглашать девочек.
- Штраус! – Елена Николаевна наклонила голову к своему инструменту и торжественно сказала:  - Сказки Венского леса.
Она играла эту вечную музыку, а мы, как привязанные, сидели на своих местах и не двигались.Я тоже сидел, сидел, а потом встал и подошел к той барышне, что улыбнулась мне.
- Разрешите?
Она посмотрела на меня, потом на своих подруг, гордо подняв голову, встала, и положила руку мне на плечо.
Сначала я волновался за неё — умеет ли она танцевать вальс. Оказалось, что умеет и очень даже здорово! Спина у нее была совсем не деревянная, нервная такая спина у неё была.  Кружились мы с ней легко, легко. Просто летели по залу. Как будто сто лет вместе  танцевали.
Дистанцию девушка держала, не прижималась ко мне и правую руку положила мне не на плечо, а чуть пониже, на предплечье.
Как же это здорово, лететь, кружась вдвоём, словно мы единое целое.
Я не сразу обнаружил, что мы танцуем одни. И ребята наши и девушки сидели и смотрели на нас.
- Мы танцуем одни, - Шепнул я ей.
- Знаю. - Она смотрит на меня и чему-то улыбается.
- А что если мы сейчас будем кружиться в другую сторону? – Спросил я её.
Она кивнула головой. - А что! Попробуем!
Попробовали, и получилось, очень даже ничего!
Все, музыка кончилась. Сначала тихо было, а потом все как начали хлопать нам. Только хлопали все по-разному. Ребята наши все руки отбили, а девицы, хлопали, конечно, но как-то вяло, и улыбались криво.
Я проводил её до места, поклонился.
- Спасибо. Вы прекрасно танцуете.
- Я знаю, - Она подняла на меня глаза. - Вы тоже прекрасно танцуете.
Захрипел патефон.
- Медленный танец, - Объявила Елена Николаевна.
К ней подошел Бурмистров. Поклонился. .- Разрешите?
- Конечно, - Шепнула Елена Николаевна.
За ним кинулись в бой эстонцы.
Закрутил свою даму Давиташвили. На зависть, оставшимся сидеть, подругам, она даже повизгивала. Наверное, от удовольствия.
Танцующих пар становилось всё больше и больше.
- Я даже не знаю, как вас зовут, - Я подошёл к ней, -
 Вы меня приглашаете? - Она поднялась со скамейки.
- Конечно.
У меня в руках, совершенно послушное, её тело. Она, словно чувствует меня, а я её. Это так волнительно! Какое-то прекрасное чувство овладевает мной. Я живу вместе с ней в этом танце. Очень хочется, что бы музыка эта никогда не кончалась. Всё это, в моей жизни уже было. Такое единение в танце было у нас с Ириской в интернате, с Маргаритой в Доме инженера и техника в зеркальном зале.
- Так вы мне не ответили, как вас зовут.
- Вероника. А вас зовут Аркадий и вы москвич.
Я сделал удивленное лицо.
Вероника засмеялась.
- Мы всё о вас всех знаем. Всё-всё!
- Каким образом?
- А мы женщины!
- Быстрый танец, - Объявляет Елена Николаевна.
Чёбот рванулся вперед, обгоняя меня, подскочил к Веронике.
Она покачала головой.
Он нерешительно потоптался около неё и, круто повернувшись, подошел ко мне. - Отбил ты, Левин, у меня почтальоншу.
И вновь я чувствую в своих руках её тело.
- Зря вы, Вероника, отказали Чёботу.
- Я знаю. У вас в Москве две девушки, но говорят, что Бог троицу любит. - На какую-то секунду наши взгляды встретились.
- Зря вы, Вероника, отказали Чёботу.
- Поживём — увидим! - Она неожиданно прижалась ко мне. Подняла голову и спокойно посмотрела мне в глаза. - Москва далеко, а Кузема рядом.
- Зря вы, Вероника, отказали Чёботу.
- Да что вы заладили: «Зря,  да зря!». Разве вы не знаете, что так с женщинами не говорят. - Выговаривает она мне, а сама улыбается. - Бог, он троицу любит! Москва далеко, а мы вот тут.
Мы, молча, танцевали этот быстрый танец.
Я не взял её под руку, провожая к месту, где она сидит. Просто шёл рядом. Она села на лавку. Я уже собирался откланяться, но она взяла меня за руку.
- Мы с девчатами договорились, что каждая пригласит своего кавалера к себе домой  на ужин. И не вздумайте отказываться.
Её изба стояла напротив Дома культуры. Легко, словно вспорхнув, она поднялась на высокое крыльцо и открыла передо мной дверь.Тут же, словно ожидая нас, в сени из комнаты вышла  женщина.
- Здравствуйте, дорогой гость! Милости просим. - Она  низко поклонилась мне.
- Что вы, что вы! - Растеряно забормотал я. - Так не надо.
- У каждых людей свои обычаи, - Назидательно сказала  Вероника, расстёгивая на мне бушлат и снимая с головы шапку. Познакомься. Это моя мама.
- Анна Ивановна, - Женщина взяла меня под руку и повела в комнату. - А вас значит,  Аркадием зовут? Мы уж наслышаны!
Я кивнул головой.
Вся изба состояла из одной комнаты, в центре которой, стояла побеленная печь. По трём стенам, на веревках, висели ситцевые занавески.
Одна занавеска, на противоположной стене, была отдернута и за ней была видна кухня и ещё одна печь, но уже с плитой. На полу лежали цветастые самодельные дорожки и коврики.
В центре комнаты под лампой, свисающей с потолка, стоял накрытый клеёнкой стол, и на нём, в центре, литровая бутылка, а вокруг неё — миски с капустой, отварной картошкой, жареной рыбой, студнем.
Мама Вероники отпустила мою руку и ушла за занавеску на кухню. Сразу же вернулась, неся миску с вареными яйцами.
- А у нас свои куры есть, - Сообщила она мне. - И корова. - Подумала и добавила. - Скоро опять поросёночка заведем. - Посмотрела на меня и, с сомнением, спросила. - Вы как, сало кушаете?
Я опять кивнул головой
Она опять ушла на кухню и принесла тарелку с нарезанными кусками сала.
- Вот, - Анна Ивановна поставила тарелку с салом на стол. - Одного поросеночка мы зарезали. Теперь с мясом и с салом живем, не хуже других.
- Лучше других, - Из сеней в комнату вошла Вероника. - Очень даже лучше. Я ведь работаю и зарплату получаю. У нас тут мало, кто работает. Негде. А что же вы, мама, гостя к столу не приглашаете?
Её мама опять ухватила меня за руку и потянула к столу.
- Садитесь, гость дорогой. Отведайте, что наготовили. Всё своё, свежее. И самогоночка свежая.
А хотите, на клюкве  настоечка есть или полынной отведаете? Кто что любит.
У нас Вероника большая придумщица. Что сварить, что огород   вскопать  , что   корову обиходить — всё сама умеет.
- Ладно вам, мама. - Вероника села рядом со мной, потянулась, взяла в руки бутылку, открыла тряпочную пробку, налила до краев, стоявший передо мной, граненый стакан. Плеснула себе и матери.
- С праздничком!
Я вспомнил, как давным-давно в Сегеже, мне дали выпить самогона. Потом Аня мне рассказывала, как я сидел с открытым ртом и вытаращенными глазами. Не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть.
А! Была, не была! Я резко выдохнул и отхлебнул из стакана.
- До дна! До дна! - Закричали женщины. - Иначе счастья не будет.
Черт с ним, подумал я и допил стакан до конца.
- Ах, какой молодец. Теперь закусывайте, - Вероника положила мне на тарелку картошку, кусок сала, капусту и, вновь, налила мой стакан.
- Как, вы Аркадий, умеете с женщинами обращаться! Это ужас, что вы с нами делаете! - Вероника положила свою руку, на мою. - Давайте выпьем за любовь. Согласны?
- Пей до дна, пей до дна! - Запела её мать.
После третьего стакана Вероника сладко потянулась.
- Мамаша! Вы бы пошли посмотреть корову. Что-то я беспокойная такая стала! Вся прямо волнуюсь! К чему бы это? Вы, Аркадий, не знаете?
Я что-то промычал совершенно нечленораздельное потому, что в этот момент налегал на картошку с салом и рот мой был полон.
- Я такая беспокойная, мама! Ну, просто ужас! Это вы, Аркадий, на меня так действуете. Какой вы мужчина!
Они обе встали из-за стола. Вероника подошла к одной из занавесок, отдернула её. За занавеской стояла кровать с горкой подушек. По всей стене, за кроватью, были наклеены фотографии артистов.
Анна Ивановна вышла в сени и вернулась уже в накинутой на плечи кацавейке.
- Соблюдай себя, дочь! - погрозила она Веронике.
- Да полно вам, мама! Что это вы придумали! Вы меня в краску вогнали!
Вероника сняла с кровати покрывало.
- Вы бы помогли мне, Аркадий. Что же вы как будто чужой!  Вдвоём  что-нибудь  делать  гораздо  веселее.  Правда?
 - Хихикнула она. - Ну, не молчите, пожалуйста. Какой вы право! Может быть вы меня боитесь?
Она подошла ко мне сзади и обняла прижалась ко мне и зашептала на ухо: - Смелее, мой мальчик!
Моё состояние можно было определить только одним словом — паника.
- Рота-а-а! - Донеслось с улице. - Повзводно построиться!
Я выскочил из-за стола.
Решил, что застегивать бушлат можно на ходу. Схватил шапку.
- Куда! - Закричала мне мать Вероники. - Пожрал сколько, самогонку всю выпил и бежать! - Она выскочила за мной на крыльцо. – Ах, ты, засранец! Опозорить нас хочешь? Мужик ты или…
Конец фразы мне не удалось услышал. Я уже стоял в строю в полной безопасности.
- По саням садится!
Я подошел к своей лошади и дал ей второй кусок сахара.
- Командир! Лучше по дороге поедим. - Посоветовал мне Абасов. - Она, - Он кивнул в сторону лошади. - На такую гору  не взберётся.
- Хорошо, Карим Ака, - Согласился я и, шевельнув вожжами, крикнул  - Но-о-о! - За нами потянулся весь обоз. Давиташвили, на своем тракторе, ехал последний.
Неделю спустя подошел ко мне Чёбот.
- Ты, Левин, только не обижайся. Ладно?
- Ну! - Что он ещё выдумал?
- Передали тебе, что ты дурак.
- А ты умный? - Полюбопытствовал я.
- Да! - С гордостью ответил мне Чёбот. - Я умный, а ты много потерял.
- Кто-то теряет, кто-то находит. – Что ещё я ему мог сказать?

КАК НАДО ЗАКРЫВАТЬ НАРЯДЫ. ШАРТРЕЗ. ДИСПУТ НА РЕЛИГИОЗНУЮ ТЕМУ.

- Левин! Назначай сегодня за себя старшего, - С утра озадачивает меня мастер Прокофий Петрович.
Все разместились по своим местам. Мастер — в кабине трактора, мы — в шаланде. Только теперь сидим мы не на камнях, а на скамеечках. С большой любовью мы их себе сделали.
Довезли ребят до первого разъезда. Бирюк вылез из кабины трактора и стал мерить разъезд шагами. Длину промерил, ширину. Результат записал в блокнот.
- Давай, Левин! Лезь в шаланду. Поехали дальше.
Так мы с ним всю трассу проехали. Все разъезды он перемерил и все записал.
Я в шаланде сидел и все его шаги просчитал. Просто так. На всякий случай.
- Прокофий Петрович! А зачем тебе все это понадобилось?
- Нам сегодня с тобой наряды за январь месяц закрывать. Понял?
- Не-а! Меня-то, зачем за собой таскаешь?
- Вот чудак! Ты же тоже должен их подписывать.
Сел он в кабину трактора, я — в шаланду и поехали мы с ним обратно. Проехали мимо казармы и прибыли в Кузему.
Сначала меня занимала мысль, что мне в этой жизни только не хватает встретиться тут с Вероникой или с её мамашей, а потом стал думать о том, что мастер должен был меня заранее предупредить, что он замерять нашу работу будет.
Мы подъехали к небольшой избе за высоким новеньким забором.
- Пойдем, - Пригласил мастер.
Ну, в общем, у него было почти всё то же самое, что у Вероники. Только поменьше и победнее. Одна комната. Печь посередине с плитой как у нас в Краснотурьинске. Занавесок нет.
Нет и половиков и ковриков на полу. Стол, покрытый клеенкой, три табурета. В углу небольшой шкафчик. У стены кровать закрытая серым одеялом. Две подушки. Рядом с кроватью, на стене, полка с книгами. Рядом – гитара висит. Никаких фотографий. Голые стены.
 Зато пол такой чистоты, что идти по нему в валенках я не решился.
- Что ты там топчешься? Проходи. – Мастер взял охапку дровишек,  присел  на корточки  у печки и стал растапливать её.
- Ты подожди раздеваться. У меня с утра не топлено. Всё тепло выдуло.
В печке затрещали дрова.
- Есть хочешь?
- Нет! Приду в казарму — пообедаю.
А ведь он живет один. Женщина в этом доме не чувствуется. Действительно Бирюк.
- Как хочешь, - Он открыл шкафчик, достал чайник и полбуханки хлеба, отломил от неё кусок, чайник поставил на плиту.
 - Вон на полке бумаги. Давай их сюда. И счёты там возьми. Садись. - Он откусил кусок  хлеба. Стал медленно жевать, о чем-то, сосредоточено, думая - Сейчас мы с тобой, по-быстрому, нарисуем.
Он застучал костяшками счётов, заглядывая в свой блокнот.
- Халтурили вы,солдатики, конечно, - Он оторвался от своих записей. - Не было нигде двадцати метров и по ширине шести метров не было.
- Было!
- Не было! - Он шлёпнул по столу ладонью
- Ладно! Чего нам спорить, мастер? Пойдем, перемерим. - Я начал понимать суть происходящего. - Вам надо было мне сразу сказать, зачем мы поехали, а то я сидел как попка, а вы шаги широченные делали.
- Какие же широченные?! Нормальные у меня шаги. Как полагается по стандарту. Не первый год меряю! Точка в точку!
- А такие! Я смотрел за вами. Думаете — я чурка?
- Чёрт с тобой! - Он снова защёлкал счётами. - По первому разъезду получается двадцать умножить на шесть и на ноль четыре...
- Какие ноль четыре? - Заорал я. Что такое ноль четыре?
- А ты не ори! Молод еще орать! Ноль четыре — высота снежного покрова.
- Подожди, мастер! Ноль четыре это всего сорок сантиметров? - Сообразил я. - А вот этого не хочешь? - Я показал ему кукиш. - Там целый метр будет.
Тут, уж накричались мы друг на друга вволю, и сошлись на ноль семь.
- Получается, - Он снова защёлкал счётами. - Восемьдесят четыре куба. Это первый разъезд. Согласен?
- Мелочиться не буду, - Небрежно сказал я мастеру. - Я не крохобор, как некоторые. Пиши восемьдесят! А ещё там три дерева было.
- Нет, два!
- Три!
- А кто крохобор? Это я крохобор?
- Вы!
Я крохобор?
- Давай считать дальше,  - Миролюбиво предложил я ему. Нам с вами ругаться — только время терять!
Он опять уткнулся в свой блокнот.
- Второй разъезд получается...
- Подождите, Петрович. Они же все одинаковые. Зачем высчитывать каждый. Это же мартышкин труд. Помножите, что получилось, на семнадцать и весь труд! Что блох ловить и голову ломать? Ребята как черти вкалывали.
- Вы как черти там халтурили, но я не крохобор, - Бирюк опять застучал счётами.
- Получается одна тысяча четыреста двадцать восемь кубов. Округляем до полутора тысяч. Так? Это чтобы вы, детки не плакали!  Морока мне  с вам   дело  иметь.  Сосунки прямо!
- Нет не так! Нам подачек не надо. Сколько насчитал, столько и пиши.
Я устроился на табуретке поудобнее ужасно гордый собой.
- Тяжёлый ты человек, Левин! - На плите закипел чайник.
- Чай пить будешь?
- Ладно, давай!
- Только сахара у меня сегодня нет, - Он вздохнул. - Так похлебаем. - Он достал две алюминиевые кружки, насыпал в них по щепотке заварки, налил кипяток, отломил кусок хлеба и протянул его мне.
- Жуй!
Похлебали. Пожевали. Посидели. Помолчали.
- Это весь ваш ужин?
- Всякое бывает. Сегодня так, завтра - от пуза.
Что-то мне подсказало, что «от пуза» у него не бывает.
- Давай считать дальше. - Бирюк снова придвинул к себе счеты. - В январе тридцать один день. Так? Спорить не будешь? Отнимаем четыре выходных. Получается...
В избе только и слышно, что щелчки костяшек на счётах. Щёлк, щёлк.
- Получается тридцать восемь тысяч пятьсот пятьдесят шесть кубов. Согласен?
- Согласен!
- Так и запишем, - Он аккуратно заполняет бланк наряда.
- Расписывайся!
Я взял, было, карандаш.
- Подожди! - Соображаю я, - Мы ведь ещё в декабре работали. А в декабре мы разъезды по-новому делали. Там высота не ноль семь была. И все деревья в декабре валили. Ты, мастер, деревья считаешь?
- Ну да! Ты скажешь, что снегу на целый метр.
- И скажу!
Опять мы покричали друг на друга, и, в конце концов, сошлись ещё на девятнадцати тысячах двустах семидесяти четырёх кубах.
- А всего пятьдесят семь тысяч восемьсот тридцать четыре куба и ни копейки меньше. А иначе расписываться не буду, - Твёрдо сказал я.
Он какое-то время разглядывал меня.
- Что ты упёрся как баран! Какая тебе разница, ефрейтор, что мы тут напишем. Ты что думаешь, тебе хоть копейку заплатят? Хрен  с маком ты получишь! Даже спасибо не скажут.
- А это дело принципа! Ребята вкалывали на совесть. Так?
- Уволят меня, - Пожаловался мне Бирюк.
- Не дрейфь, мастер! Мы за тебя горой встанем. Отобьёмся!
Он начал заполнять ещё один бланк наряда.
- Тут мне командир ваш рассказал про твой анекдот. Как какой-то хмырь, из ваших ребятишек, принял твою бабушку за девушку. И про бабушку твою он мне рассказал.  Она у тебя что, большой начальник в Москве? Так?
- Вроде бы, - Поскромничал я.
- Бабушка — это хорошо, а родители у тебя где?
- Детдомовец я.
- Детдо-о-о-мовец, - протянул он. Это, никак, в Краснотурьинске ваш детский дом был? - Бирюк прищурил глаза. Губы его дрогнули, словно хотел улыбнуться и раздумал.
Что ему, Бирюку от меня надо?
- Слушай, мастер. Что ты ко мне привязался? Тебе-то что за дело? Наряды мне выписал? Выписал. Чаем напоил? Напоил. Ну и разбежались.
Я встал со стула.
- Ты не кипятись, - Прокофий Петрович убрал документы на полку. - Я же не так спрашиваю, не из простого любопытства. Бывал я в этих краях некоторое время, так что в курсе дела. Не хочешь говорить — не надо. Может, ты и прав. Меньше знаешь — крепче спишь.
Он отломил себе ещё кусок хлеба.
- Дуй, ефрейтор, к себе в казарму. Стахановца из тебя сделаем.
- Не надо из меня ничего делать. Я как работаю, так и пишите. Лишнего мне не надо!
- Характер у тебя, синагога. Не приведи Господь!
Я шаркаю валенками по снегу. Они разносились и стали еще  больше.  Сена,  что ли, еще набить?  Новых ведь не дадут.
Что он пристал ко мне со своей синагогой. Что такое синагога? У кого спросить? Чёрт знает, что! Тебе говорят, а ты не знаешь, то ли ругают тебя, то ли хвалят. Это же полный идиотизм получается.
Отряхнул снег с валенок. В казарме тишина. Все уже спят.
- Левин! - Шипит мне из-за двери камбуза Эйно. - Иди сюда. Я тебе обед оставил.
Я уписываю суп, а Эйно сидит напротив и, подперев щёку рукой, смотрит на меня.
- Ты чего, Эйно?
- Хорошо кушаешь.
- А ты хорошо кашеваришь.
- Еще налить?
- А что на второе?
- Шрапнель. - Так у нас называется перловая каша. Я мог бы и не спрашивать. Раз вчера были макароны, значит сегодня перловка. В еде должно же быть разнообразие.
- Тогда налей ещё. Суп у тебя отменно получается. Картошки хочется!
- Веришь, ни одной штуки не осталось. Из чего мне теперь суп варить? Может, следующим вагоном привезут. Эйно оживился, - Слушай, Левин! Ты когда к казарме подходил ничего не заметил?
- Нет. А что я должен был заметить?
- Я тебе скажу, а ты не падай с табурета! Наши командиры расстарались и приволокли откуда-то... - Он замолчал. - Ни за что не догадаешься.
- Не тяни, Эйно.
- Хочешь верить, хочешь - нет. За казармой стоит бронетранспортёр немецкий, трофейный. Такая машина! Мечта!
Ты, случайно, ездить на нём не умеешь? А то, я что подумал,  раз ты лошадьми так ловко управляешься, то бронетранспортёр для тебя - пара пустяков.
- Не пойду я на него смотреть, Эйно, а про лошадей ты мне перед сном лучше бы не говорил. Очень уж ты человек безжалостный, А людей жалеть надо, Эйно, любить их надо. Лелеять!
Вот ребята говорят, что я после Нового года по ночам вскрикиваю. Это правда?
- Нет,- Вздыхает Эйно и смотрит на меня с не поддельной жалостью, -Врут они всё, обманывают они тебя. Насмехаются, паразиты такие! Ты не вскрикиваешь, ты стонешь всю ночь напролёт.
- Спасибо тебе, Эйно. Пошёл я. Брошу свои кости на нары. Ноги, совсем сегодня, не носят.
Спать!
И опять разъезд за разъездом, разъезд за разъездом. Шаланда их снегом заваливает. Мы откапываем. А то — небеса снежка подбросят. Никакого роздыха нет!
Раньше по три разъезда  в день убирали, теперь по пять. За четыре дня всю трассу проходим. И опять все сначала.
Между прочим, людей, у меня в отделении, становится все меньше и меньше. С такими темпами скоро, наверно, я один останусь.
Отправили на двадцать пятый километр Прохорова. Ну, это ладно. Это к лучшему.
Теперь ещё одна потеря. Целыми днями возится с бронетранспортёром Ильвес Урмо. Конечно, эстонцы люди аккуратные, но всё равно Урмо ходит весь в масле и очень гордый. Но не он один прилип к этой отрыжке войны. У него на подхвате — командир роты.
- Совершенно ополоумел человек. Честное слово! Я сам видел, как Бурмистров гладит это чудовище на гусеницах. Да так нежно!  - Делится со мной Эйно.
Вот ты, например, лошадей любишь и готов их гладить сколько угодно во всех местах. Так?
Я решил, что лучше мне промолчать. Они пока не поиздеваются вволю – не успокоятся.
 - Это мне понятно. – Продолжает не спеша Эйно. -  Лошадь, она же живое, умное существо. Бывает, что поумнее какого-нибудь, человека. Всегда, бедняга, готова преодолевать любые препятствия вместе с тобой. Особенно, если умело направить её на преодоление трудностей. А машина? Бессловесная железка. Что ее гладить?
В принципе, я с ним согласен. Только вот совести у него – ни  на грамм! Зачем он к месту и не к месту про лошадей вставляет?
Прошло немного времени и, наконец, наступил торжественный момент. Все, кто в это время был в казарме, выскочили на улицу. Что-что, а зевак у нас всегда предостаточно. Взревел мотор зелёного чудовища, казарму окутало сизое облако дыма.
- Пусти-ка меня, Урмо, - С какой-то, несвойственной ему интонацией, то ли приказывает, то ли просит Бурмистров. 
Урмо вылезает из машины и отходит подальше в сторону.
Я Урмо хорошо знаю. Он не трус, но зря рисковать никогда не будет.
Отошел Урмо от бронетранспортёра подальше и все зеваки последовали за ним, а старший лейтенант Бурмистров шинель скинул, ногами потопал и сел на водительское место.
Бронетранспортёр, словно норовистый конь, дёрнулся раз, потом другой и заглох.
Что-то завизжало в бронетранспортёре. Урмо страдальчески сморщился и, сев на лежащее бревно, стал сворачивать себе самокрутку.  Он очень спокойный человек, этот Урмо и, когда он считает, что это бесполезно, никогда не ругается.
В бронетранспортёре опять что-то завизжало.
Из казармы вышел, вытирая руки полотенцем, Эйно, а за ним вся его камбузная свора насмешников и острословов.
- Что-то ты не так сделал, Урмо, - Сказал Бурмистров, вылезая из бронетранспортёра. Прыгает он как-то. Посмотри, пожалуйста!
Урмо докурил самокрутку, встал с бревна, отряхнул сзади свои штаны и полез в машину.
Взревел мотор. Бронетранспортёр медленно тронулся и поехал вокруг казармы.
- Стой! - Закричал на бегу командир роты. - Стой, Урмо. Дай я поведу.
Бронетранспортёр сделал круг и остановился около входа в казарму.
- Давай, Урмо. Иди, возьми чистое белье и гимнастёрку со штанами. Сейчас мы с тобой поедем в Кузему. Тебя надо отмыть. Я договорился с...   
Бурмистров немного подумал, а потом сказал, что это совершенно не имеет значения, с кем он договорился насчет бани. Кто правильно поймет, а кто и языком начнет трепать. Главное — отмыть Урмо до первозданного состояния, а уж чья эта баня, никого не касается.
И они уехали. Управлял бронетранспортёром  старший лейтенант Бурмистров. Вернулись они поздно вечером, и Урмо сразу завалился спать. Наверно устал человек.
Закончился ещё один день. Эйно сидел на вынесенном его лизоблюдами, специально для него сделанном, табурете, курил козью ножку с Моршанской махоркой и рассказывал многочисленным слушателям, что Урмо и Бурмистров вернулись из Куземы очень поздно, но совершенно живые и машина была, вроде, цела.
- Вы знаете, почему они вернулись поздно? Все из-за того, что баня, в которой отмывали Урмо, топилась «по-чёрному» и Урмо, по неопытности, пришлось несколько раз перемываться. Он ведь не знал, что в такой бане ни к чему нельзя притрагиваться, а, тем более, облокачиваться.
С точки зрения Эйно, Урмо приехал обратно более грязным, чем был до отъезда.
- Главное, - Объяснял слушателям Эйно. - Совершенно поменялся состав грязи. Если раньше Урмо весь был в масле и мазуте, и это его совершенно не украшало, то теперь на нем слой благородной сажи. А это, вы понимаете, совершенно по-другому смотрится.
В течение недели вокруг Урмо вьются его соплеменники. О чем-то они его упрашивают, уговаривают, убеждают.
Наконец Урмо сдается,  идет к командиру роты и просит его разрешить покатать ребят на бронетранспортёре.
- Очень быстро, - Убеждает Бурмистрова Урмо. - Они ни разу не ездили на боевой машине. Они же когда-нибудь вернутся домой. Что они расскажут своим девушкам? Про то, что всю военную службу махали лопатами?
Это всё очень хорошие бойцы, товарищ старший лейтенант. Никто так не работает как они. Мы немножко поездим и вернемся. А?
- Только... - Начал Бурмистров
- Я никому не дам управлять машиной, - Закончил Урмо мысль командира роты. - Они все будут сидеть в кузове, и мы будем ездить только по дороге и не очень быстро. Да!
- Хорошо, поезжайте. Даю вам один час на всю прогулку! И чтобы у меня всё в норме было!.
- Спасибо, товарищ командир роты! - Лицо Урмо выражает беспредельную благодарность. - Но только не сегодня, товарищ командир роты. Пожалуйста, не сегодня. Мне надо посмотреть подвеску. Лучше послезавтра.
Я, конечно, могу ошибаться, но у меня такое впечатление, что-то наши эстонцы что-то крутят и замышляют. Какая разница, когда кататься? Не нравится мне все это.
Тут как тут Чёбот.
- А я знаю, что они задумали.
- Ну, - Спрашиваю я его. - Что ты вынюхал?
Чёбот обижается.
- Я не нюхаю. Я соображаю. Лучше, между прочим, некоторых, которые считают себя умниками. Вчера Нильс и Ян получили переводы из дома. У них есть деньги.
- Так они собираются ехать поздно вечером, когда вернуться с работы. - Возражаю я Чёботу. - Магазин будет уже закрыт.
- Магазин тут ни причем. - Чебот смотрит на меня с явным превосходством. - Что они в этом магазине купить могут? Ерунду всякую!   Им, что,  печение или конфеты  понадобились?
- Самогонку эстонцы пить не будут, - С полным знанием дела говорю я Чёботу. – Это не та публика. Они к хорошему привыкли.
А он, паразит, смотрит на меня так насмешливо.
- Причем тут самогон? Ты мне, Левин, скажи лучше, когда проходит через Кузему Мурманский экспресс?
Я почесал себе затылок.
- То-то! - Торжествует Чёбот.
- Туулик!
Антон подходит ко мне. Улыбается. Чем-то очень довольный.
- Что, братцы, вы надумали?
- Всё будет нормально, командир. Покатаемся и всё.
Когда дневальный гасит все, кроме одной, керосиновые лампы у себя на тумбочке, когда лейтенант Круг, покурив, как он говорит, на сон грядущий, уходит к себе за занавеску, когда кто-то, последний раз, вздохнет и скрипнут под кем-то доски нар,  казарма  затихает,  и  наступает  тишина.  Это  мой час!
Укутавшись как следует в одеяло и закрыв глаза, я улетаю домой, в Москву.
Мы идём с Маргаритой, взявшись за руки, по улице Горького…
Нет, не так!
Лучше, мы идем в парк культуры и отдыха, берём лодку и катаемся на ней вокруг островка, что посередине пруда. Маргарита сидит на корме в белом платье...
Или нет! Мы с ней идём в кино  и я беру билеты на последний ряд.   Держу её руку в своей. Можно, я тебя поцелую, спрашиваю я её...
- Левин! Подъём!
О, Господи! Что ещё произошло? Это надо же. На самом интересном месте! Ни стыда, ни совести у людей! Слезаю с нар и натягиваю брюки.
- Сейчас уже три часа ночи. Эстонцев до сих пор нет, -
У лейтенанта Круга дёрнулась щека. - Чёрт знает что! Я поднял Охво. Одевайтесь, садитесь на трактор и поезжайте их искать. Что они там задумали? Вы хоть знаете, куда они поехали?
- В Кузему.
- В лучшем случае они разбежались по бабам. - С надеждой предполагает командир взвода. - Тогда вам, Левин, придётся перебудить всю Кузему.
- Давай, - Охво надевает рукавицы. Мотор трактора тихо работает на малых оборотах. - Отцепляем шаланду.
Мотор взревел. Лучи света от фар то упираются в небо, то в дорогу, шарят впереди нас. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Трактор болтает на неровной дороге так, что я не знаю, за что хвататься, чтобы удержаться на сидении рядом с Охво.
- Пожалуйста, товарищ ефрейтор, можете полюбоваться, - Говорит Охво и трактор останавливается как вкопанный.
- Посмотри что у меня на лбу? - Прошу я его.
Охво посмотрел.
- Сейчас ничего, но потом, наверно, будет шишка. Ты мне чуть стекло не разбил.
Свет от наших фар уперся в бронетранспортёр.
Крокодил стоит, развернувшись поперек дороги, упершись радиатором в один отвал снега и прижавшись кормой к отвалу на другой стороне дороги. Его просто заклинило между снежными отвалами.
Мы выскочили из трактора.
Черное, звездное небо, тишина. Только из застрявшей машины доносится пение.
- Эти идиоты ещё поют! - Объясняет мне Охво. - Понимаешь, Левин, меня среди ночи подняли, а они поют. - Он застучал кулаком по борту бронетранспортёра.
- Кто там? - Вежливо интересуется Туулик.
- Я тебе сейчас так дам, чтобы ты понял кто тут! - Совершенно звереет Охво.
- Ты выпить хочешь? - Миролюбиво спрашивает его Туулик. – Слышим, как в бронетранспортёре что-то обсуждают.
- И не вздумай отказываться! 
- А что у вас есть? - Сбавляет тон Охво.
- О-о-о! - Слышится в ответ ликующий хор. Вы это никогда не пробовали!
Мы с Охво, вынуждены выслушать это безапелляционное утверждение.  За этим, следует длинная, вдохновенная тирада на эстонском языке, полная неподдельного восторга. Из всего сказанного я смог разобрать только одно слово: «Шартрез!»
Дверь бронетранспортёра приоткрылась и показалась рука с бутылкой. Прежде чем передать её нам, они, наперебой, стали объяснять что-то, но, к сожалению, опять на своём родном языке.
Охво забирает бутылку.
- Будем? - Спрашивает он меня.
- Сначала этих вытащим. Ты развернуться тут сможешь?
- Лучше мы разворачиваться тут не будем. Потихонечку задом доедем. Давай их цеплять.
Трактор дернулся раз, потом другой и, медленно, стал разворачивать застрявшую машину. Пение стало слышаться громче.
- А ведь они, пьяные, замерзнуть тут могли, - Говорю я Охво.
Он согласно кивает головой.
Первая часть разговора с командиром роты состоялось сразу после подъема.
- От кого угодно я мог ожидать такого, но от вас... Вы же культурные люди! Где вы взяли эту гадость? - Бурмисторов  рассматривает этикетку на бутылке, которую держит в руке, открывает её, протыкая черенком ложки пробку внутрь бутылки, и нюхает её содержимое.
Туулик, страдальчески, морщится.
- Это не гадость, товарищ командир роты. Это «Гранд Шартрез»!
Его придумали в 1600 году во Франции. Его крепость 71 градус. Нам его продали в вагоне-ресторане поезда,который в Мурманск едет, - Туулик пытается рассказать командиру роты историю создания ликера Шартрез. 
- Чем закусывали? - Перебивает его Бурмистров и впивается взглядом в Эйно.
- Товарищ старший лейтенант! - Туулик, прикрыл глаза и мечтательно сообщает Бурмистрову, что Гранд Шартрез пьётся с кусочком сахара. - Но у нас его не было, - грустно добавляет он. Гранд Шартрез...
- Вы что, - Разозлился Бурмистров. - Собираетесь читать мне тут лекцию?
Туулик вздохнул и развёл руками. - Так получилось, товарищ командир роты! - Мы не хотели.
- Левин!
Теперь наступает моя очередь получать фитиль.
- Вы совсем распустили своих людей! На лаврах почиваете? Думаете, что если удачно закрыли наряды, то вам всё сойдет с рук? Вы понимаете, чем всё это могло закончиться?
- А мы, товарищ командир роты, не удачно закрываем наряды, а удачно работаем, и вы это отлично знаете.
Ох, как меня понесло!
- И людей своих я совсем не распустил, а шартрез, действительно штука - будь здоров. Я попробовал.
Стояли мы с командиром роты друг напротив друга, и я вдруг понял, что совершаю нечто совершенно недопустимое.
Глупость непростительную я совершаю. Так с уважаемым командиром можно разговаривать, только если ты с ним один на один.
А вот, при всей роте — недопустимо! Это только большой дурак может себе такое позволить.
- Прошу меня простить, товарищ старший лейтенант. Виноваты! Больше этого не повторится, - Смиренно заявляю я.
- Добавьте еще, Левин, что вы «гадом будете», как это блатным полагается выражаться. С вас хватит! - Бурмистров резко разворачивается и идет к выходу из казармы.
Обиделся. Чёрт бы меня побрал!
Как это однажды сказал про меня Володька Величко? Слово   такое, очень   интересное.   Старинное   какое-то слово..
 А,  вспомнил!   Он   тогда   сказал  про  меня:  фанаберия.
Лейтенант Круг смотрит на меня и вертит пальцем у виска.
Я развожу руками, вздыхаю, стараясь это сделать, как можно, искреннее.
- Эх! - Восклицает Круг. Кто-кто... - Он безнадежно машет рукой и бежит вслед за Бурмистровым.
Пора работать. Залезаем в шаланду. Настроение — хуже некуда! Эстонцы глаза прячут.
Я собрался уже махнуть рукой Охво, что бы трогался, а тут подходит Чёбот и, с улыбочкой такой ехидной, говорит мне.
- Что, Левин, очко сработало? Перед Бурмистровом расстелился, прощения попросил.
Посмотрел я на него. Ну что ему сказать могу? Чёбот есть Чёбот. Я махнул рукой Охво.
- Поехали!
Вот не помню я, кто и когда мне объяснял это. Наверно, когда мы репетировали Новогоднюю сказку в детском доме. То ли наш музыкальный работник Рахиль Абрамовна, то ли мой сосед по парте Длинный Шер объясняли, что короля играть нельзя.
- Сколько бы ты не пыжился, а тебе никто не поверит, что ты король. Пусть у тебя корона на голове, пусть мантия на плечах, пусть ты щёки раздуваешь и взгляд у тебя гневный, а всё равно никто тебе не поверит.
Короля играет свита. Если твоя свита хорошо играет, то тебе верят, что ты король. А король, даже в сказках, — это порядок.
К чему я это вспомнил? Вроде бы не к месту, а может, как раз, к случаю.
Пять разъездов очистили. Имеем полное право отдохнуть и пообедать тем, что дали нам с собой. Теперь, чтобы на клюкву напасть, надо отходить по глубокому снегу подальше. У дороги мы уже всю её съели.
Закипел в ведре наш компот.
Накалываем куски хлеба на ветку. Поджариваем. Вкусно!
- Пьянство, - Вдруг заговорил Слютин. - Это очень большой грех! Все несчастья, в жизни, от пьянства.
Я молчу. Эстонцы тяжело вздыхают. Блатные наши тоже помалкивают. Карим Ака собрался было что-то сказать, даже привстал, но, видимо, раздумал и сел обратно.
- Дьявол, пожирающий души человеческие, всё время рядом с нами. Господи! - Слютин крестится и складывает у подбородка ладони лодочкой, поднимая глаза к небу. - Прости им, неразумным, прегрешения, направь на путь истинный, ибо не ведают, что творят!
Я поворачиваюсь к нему.
- Слютин, нас всех ведь, всё время, преследуют соблазны?
- Преследуют, - С горечью соглашается Слютин. - Весь жизненный путь. А отсюда, и все грехи наши и погибель наша.
- А как бороться с грехами, с соблазнами? Сил-то  мало у человека. Слаб человек. Правда, Слютин?
- Истинная правда, - Кивает головой Слютин. - Для этого и существует пастор, что бы паству на путь истинный направлять.
- Значит, пастор безгрешным должен быть, чтобы пример подавать, показывать слабым людям, как праведно жить надо?
Тут он насторожился, посмотрел на меня, соображая, какой подвох я ему приготовил и, совершенно неожиданно для меня, начал молиться.

- Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится...

- Подожди, Слютин! Помолчи, безгрешный ты наш.

- Господеви: Заступник мой еси и Прибежище моё...

А Бурмистров меня предупреждал, и сам я понимаю, что нельзя рассказывать всем анекдот про моих двух дев. Ребяткам, чтившим тюремные законы, а таких у нас много, дай только повод - сгноят человека. По их законам то, что сотворил Слютин, не прощается.
Всё я это знаю и понимаю, но такая меня злоба обуяла

- Заступник мой еси и Прибежище моё, Бог мой, и уповаю на Него...

- Слютин! А как ты, безгрешный, сподобился моим обеим девочкам написать?
Черт меня за язык дернул! Вот тут и началось.
- Командир, - Гостев даже привстал. - Что он написал?
Я махнул рукой. - Да бог с ним!
- Как это, Бог с ним? - За Гостевым поднялся Глеб Семёнов — Ты расскажи нам толком. Если эта падла...
- Ребята, это просто анекдот получился!
Я не помню, что бы отделение моё, когда-нибудь, так хохотало.
- А-а-а-а! - Стонал Туулик. - Бабушке написал!
- И-и-и-и! - Вторит ему Карим Ака.
- Слютин! Хвост сучий! - Гостев вытирает слезы. - Ты знаешь, что надо с тобой сделать после этого по закону?

- И воздаяние грешников узриши. Яко Ты, Господи, упование моё.

- Слютин встаёт и начинает пятиться. Потом разворачивается и бежит по дороге, оглядываясь на ходу.
- Все! Успокоились! - Я поднимаюсь, беру свою и Слютина лопаты. - Пошли дальше.
- Командир, - Испуганно говорит Карим. - А что если он, со страху, что-нибудь над собой сделает? Давай, я за ним посмотрю.
Он забирает у меня лопату Слютина и бежит вслед за ним.
- Ошиблись, Левин? - Мы сидим с Бурмистровым в офицерском   закутке  за  занавеской . –  Не  по уму поступили.
- Ошибся, товарищ старший лейтенант. Не удержался.
-  Вы ошиблись, не удержались, а я что должен теперь делать с ним? На двадцать пятый километр его ведь отправлять нельзя. Там горячий грузин Давиташвили, то же может не удержаться и замордует его за мусульманина. Память у него хорошая. Выходит у Слютина теперь только один защитник — вы.

    У ПОКОЙНИКА

Конец мая. Ещё налетают иногда снежные заряды, но весна уже чувствуется. Снежные отвалы на дороге потихонечку скукоживаются.
- Слушай, мастер, - Волнуется Карим Ака. - Снег уйдет, что мы делать будем?
Бирюк небрежно машет рукой.
- Ерундовая работа будет. Лежнёвку в разъездах класть, да существующую ремонтировать - Почитай, курорт для вас начнётся! Брёвнышки туда-сюда перекидывать. Лафа!
Шаланда с каждым днём всё больше и больше очищает дорогу и из-под снега показываются лежащие на ней, словно рельсы, брёвна
- А зачем их сюда положили? - Интересуется Карим Ака.
- Так ведь тут кругом болота. - Наперебой объясняем мы ему. - А по болоту машины не пойдут. Провалятся.
Объясняем мы ему это, а сами начинаем понимать, что за пустяковая работа нам предстоит.
Строительство на двадцать пятом километре закончилось. Выстроена там казарма, баня, конюшня. Перегнали туда тех самых двенадцать лошадей, что когда-то возили нас в Кузему на встречу Нового года.
- Зачем там лошади? - Карим Ака должен всё знать.
- Для трелевки. Сообрази! Дерево положили, сучки обрубили. Теперь его надо перетащить, чтобы на машину положить. Если на руках эти бревна таскать, то, сколько народу там надо иметь, а на лошадке — милое дело.
Наконец, однажды утром скомандовали общеротное построение.
- Первый взвод завтра будет отправлен на двадцать пятый километр. Пора выполнять основную нашу задачу — заготовка леса.
Второй взвод продолжает работы на станции.
Скоро железнодорожники придут, разъезд делать и путь на биржу вести. Поторапливайтесь, товарищи! Времени у вас, практически, не осталось.
Отделение дорожников! - Бурмистров посмотрел в нашу сторону. - Чтобы через два месяца работы на дороге были закончены.
Первый заготовленный лес пойдет к вам для лежнёвки.
На следующий день бронетранспортёр начал перевозить первый взвод со всем его добром в новую казарму. За ними следом проехали три лесовоза.
А потом судьба нашего отделения изменилась. Мастер наш пошел к Бурмистрову. Поговорили они и решили, что наших сил не хватит для решения такой задачи, как строительство лежнёвой дороги.
В один прекрасный день с двадцать пятого километра бронетранспортёр перевёз к нам в казарму десант во главе с помкомвзвода Аваги  Давиташвили.
- Привет, - Обнял меня за плечи Аваги. - Вместе будем работать. Про вас хорошо говорят, генацвале.
- Про вас тоже.
- Кукушка хвалит петуха... - Начал было декламировать Чёбот.
- Кто петух? - Повернулся к нему Аваги.
Чёбот что-то пробормотал совершенно нечленораздельное и постарался, как можно быстрее нас с Аваги покинуть.
Аваги прокричал ему вслед что-то на грузинском языке.
- Понимаешь, совсем глупый человек, - Посетовал он мне. -  Сначала говорит, потом получает по морде и, только после этого, начинает думать. А?
С этого дня мы стали называться взводом номер три.
Через неделю, сидя за ужином, мы честно признались, что курорт у нас был зимой.
Половина личного состава нашего взвода валит лес, грузит его на дребезжащий «захар», и он, задыхаясь, доставляет его к нам на очередной разъезд.
Тут мы, вторая половина взвода, освобождаем несчастную машину от непосильной ноши и начинаем укладывать бревна так, как указывает нам Бирюк.
- Теперь работа такая, что ему дома не отсидеться, - Радуется Гостев. - Кончилась для него лафа!
- А что тебе с того? - Интересуется Туулик.
Гостев что-то бурчит себе под нос и отходит от Туулика подальше.
С Аваги мы разделились. Он командует заготовкой леса, я - укладкой брёвен в лежнёвку.
Принимая во внимание наличия отбойного бревна, мешающего машине соскальзывать с деревянного рельса, лежнёвка напоминает железную дорогу.
Теперь наше оружие — топоры, ломы.
Слютин, замаливая свой грех, первым кидается на разгрузку лесовоза — самую опасную часть нашей работы.
Для того, чтобы разгрузить машину, прежде всего надо подпереть упорами стойки прицепа с той стороны, с которой будет производиться разгрузка. Затем, освобождаем запоры стоек, чтобы они могли открыться и, наконец, остаётся только развязать цепи, держащие стойки прицепа поверх груза. Для этого надо забраться на воз.
После того, как цепи развязаны, и на возу никого нет, Семёнов и Гостев, обязательно одновременно, вышибают подпорки, держащие стойки и брёвна, дружно ссыпаются вниз.
Работа опасная. Не для слабонервных.
Если упоры, держащие стойки, поставлены плохо – стойки могут открыться и брёвна посыпятся вниз раньше времени. 
Тот, кто стоит на возу, полетит вместе с ними. Хорошо это кончиться не может. Поэтому, развязываю стойки только я. Это мое решение.
Конечно, я заранее продумал, что буду делать, если это случится.
Развязав цепь на передних стойках, я перебегаю в конец прицепа. Развязывая эту цепь, сколько есть у меня сил, держусь одной рукой за тот её конец, который прикреплён к противоположной стойке.
 Если брёвна подо мной пойдут, то есть шанс, повиснув на цепи, остаться наверху. Это теория. Проверить всё на практике случай ещё не представился.
- Всё вперёд лезешь? - Усмехается мастер. - Всё доказываешь! Кому? Что?
- Себе, Прокофий Петрович! Только себе.
- Ты, я смотрю, приключение ищешь, на свою жопу?
- Нет, Петрович! Скажу тебе по секрету, - я наклонился к нему. - Себя я ищу.
- Ну, да. Ну, да. - Мастер вроде понимающе кивает головой. - Я эти штучки знаю. Очень даже мне они знакомы. Точно я тебя определил с самого начала. Никакой ты не блатной. К тебе это не прилипло. Интеллигент ты, хреновый.
- Почему, хреновый, Петрович?
- Потому, что вся интеллигенция у нас хреновая. За это и получила по полной программе!
- А ты, Петрович, не интеллигент? Скажи-ка, мастер. В Турьинске красном, ты в каком учреждении обитал?
- В одном мы учреждении с тобой  обитали, синагога. В одном. Других там учреждений нет.
Сказал и быстро ушёл. То ли разговор не хотел продолжать, то ли дело у него срочное появилось. Нет, не помню я его. Он меня вроде помнит, а я его нет.
Сегодня, вообще, день странных разговоров. Мастер ушёл, а, вместо него, Туулик появился.
- Здрасьте вам, пожалуйста! Давно не виделись! Как живёте?
- Ты бы, Аркадий поосторожней был бы.
Ну вот! И он туда же!
- Я и так осторожен. Чуть что — знаю куда прыгать.
- Смотри, Аркадий!
По-моему, он впервые назвал меня по имени. С чего бы это?
- Знаешь, как мы врагов себе наживаем, Аркадий?
- Ну! Причем тут враги, Антон?
- Враги наши не любят нас за то плохое, что они  нам сделали.
- Что-то уж больно мудрено, Антон, у тебя получилось!. По твоему кто-то не любит меня за то, что сам же мне напакостил?
- Так оно и есть!
На нашей дороге есть одно место. Называется оно «У покойника». Это почти на двенадцатом километре. Когда-то, давным-давно, нашли здесь тело человека. То ли убили его, то ли умер он по дороге от какой-то болезни.
Дорога в этом месте делает крутую петлю, обходя скалу. Считается, что это памятник погибшему. Вот эта петля для нас и для шоферов лесовозов, чистое проклятие. Сколько раз в этом месте прицеп с бревнами сползал с лежнёвки. Дошло дело до того, что Охво со своим трактором дежурит тут постоянно с утра до вечера, чтобы втаскивать лесовоз обратно на лежнёвку.
Наконец терпение у всех кончилось. Приехали к проклятому месту, с одной стороны, Бурмистров и Круг, с другой стороны Каримов и Давиташвили. Встречал их у скалы Прокофий Петрович.
Ходили они вокруг этого нагромождения скал. Руками махали. Ругались.
В конце концов, решили: надо взрывать. Тем более, мастер наш дорожный заявил, что в своей жизни он столько навзрывался, другому взрывнику и не снилось.
- Без документов взрывчатку нам не дадут, да и я в эту авантюру не полезу, - Бурмистров сказал, как отрезал. – Опасно!
Документы на проведение взрывных работ, оказывается, у  мастера имеются. Кончилось это тем, что Бурмистров с Прокофием Петровичем уехали куда-то на бронетранспортёре. Отсутствовали они, почти целую неделю.
В конце концов, привезли они какого-то мужика, изображавшего из себя большого начальника. Ходили они с ним вокруг скалы, потом за столом сидели, и Эйно поджарил им картошку на сале.
Сначала, приехавший мужик, всё говорил об ответственности и техники безопасности, а потом стал петь песни. Бурмистров с мастером вывели его под руки, погрузили в бронетранспортёр, махнули рукой Урмо и он увёз этого мужика.
На следующий день мастер показывал нам, где надо долбить в скале ломами дырки.
Мы долбили, долбили, пока он не сказал нам, что хватит.
Ещё через день приехали мы к этому «У покойника» с самого утра.
- Давай, Левин, - Приказал мастер. - Ставь охрану из самых надёжных солдат, чтобы ни один идиот не проник в зону взрыва. Весь мой многолетний опыт подсказывает, - Назидательно продолжал он, - Все, что может случиться — обязательно случиться. Запомнил?
Со стороны лесоразработок встали в охранение эстонцы, а я с остальными ребятами перегородил дорогу со стороны Куземы.
Слютин постарался уйти с эстонцами. Он, вообще, старается изо всех сил подружиться с ними.
Мастер и Давиташвили потащили мешки с взрывчаткой к скале.
На дороге показался бронетранспортёр.
Гостев поднял руку, останавливая машину.
Открылась дверца. Из машины высунулся командир роты и рукой показал Гостеву, чтобы он отошёл в сторону.
А рядовой Гостев, покачав головой, с дороги не ушёл, да еще сказал старшему лейтенанту Бурмистрову, что не положено его пускать дальше.
Как же мало надо человеку, чтобы потешить себя, сколько же   удовольствия   получал   в  этот   момент  солдат   Гостев!
Я подошел к бронетранспортёру.
- Товарищ старший лейтенант, сейчас взрывать будут.
Очень уж был недоволен Бурмистров. Больше всех досталось Урмо.
- Копаетесь, Ильвес, как всегда! Вечно я из-за вас всюду опаздываю!
Урмо человек опытный. Он из бронетранспортёра не вылез, а тихонько притворил дверцу.
Прошло немного времени и с той стороны, где заготавливают лес,  послышался шум мотора. «Захар» притащил брёвна, которые мы должны будем уложить после того, как скала взлетит на воздух.
- Пусть он там у вас стоит, - Закричал мастер Туулику. А еще, через пару минут, он с Давиташвили, на всю округу, заорали: «Внимание!» Всем укрыться!
- Здорово! - Зашептал мне Гостев.
- Что, здорово?
- Тишину можно слушать!
Я с удивлением посмотрел на него. Вот уж от кого я не ожидал такой лирики.
В это время рвануло. Через мгновение жахнуло ещё. Потом ещё.
И опять тишина. Только в ушах тихий звон.
- Отбой! - Заорал Прокофий Петрович.
- Отбой! - Стал вторить ему Давиташвили.
Гостев нехотя отошел в сторону, давая возможность бронетранспортёру ехать дальше.
Скалу словно слизнуло. Осталась груда камней.
- Левин! - Мастер махнул мне рукой. - Давай сюда бойцов! Быстро равняйте площадку и укладывайте брёвна!
Чихнув пару раз, заворчал «захар» и, осторожно стал подвигаться к месту разгрузки переваливаясь с боку на бок наезжая на остатки скалы..
Лобов с Гостевым поставили подпорки под стойки, открыли   запоры   с  левой   стороны   и   отходят   в  сторонку.
Я забрался на воз и развязал цепь у передней стойки. Перебежал в конец воза. Все было, как всегда. Только Туулик подбежал к мастеру и что-то сказал ему.
Я нагнулся, чтобы развязать цепь между задними стойками.
- Сто-о-о-й! - Заорал  Бирюк, замахал руками и побежал к лесовозу.
Я сразу не понял, к кому относится этот вопль, но тот текст, который за этим последовал, заставил меня разогнуться.
Признаться, такого мне до сих пор слышать не удавалось. Изо рта мастера лилась отборнейшая брань. 
Тут до меня дошло, что все, так талантливо, изрыгаемое Бирюком, относиться непосредственно ко мне. Этому я не удивился. Всякое бывает. Видно что-то не так мы сделали. А вот чему я удивился, так это тому, как Туулик подскочил к Слютину и повалил его на землю. К ним бежали все ребята нашего отделения.
- Слезай! - Приказал мне мастер не своим голосом. - Слезай, ради бога! Слезай и молись!
 Я слез и, обойдя лесовоз, подошел к мастеру.
- Смотри, ефрейтор!
У задней правой стойки, которая должна была держать воз, запор был тоже открыт. Если бы я развязал цепь, брёвна потащили бы меня за собой и цепь бы не спасла.
Подошел Бурмистров.
Туулик и Гостев подняли Слютина на ноги.
- Его работа? - Спросил Бурмистров. - Что же, кроме тебя, Туулик, никто ничего не видел?
- Так все побежали смотреть, как должно взорваться, а он, в это время, пошёл и открыл запор. Я это видел. - Туулик вдруг отпустил руку Слютина, и изо всех сил ударил его в подбородок.
Слютин лежал на спине с открытыми глазами, смотрел в небо и шевелил губами.

Возовет ко Мне, и услышу его: с ним есьм в скорби, изму его, и прославлю его; долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Моё.

А я сидел на земле рядом с ним потому, что только сейчас до меня дошло, чем это всё могло кончиться.
Ноги у меня какие-то, будто и не мои, стали. Чужие совсем. Вроде бы м встать я не могу.
Туулик сунул мне в руку дымящуюся самокрутку.
Через неделю Давиташвили увез Слютина в Петрозаводск.

ВСЁ ПОЗНАЕТСЯ  В СРАВНЕНИИ

Ах, лето красное! Любил бы я тебя, когда...
Нет, это написал не я. Но лучшего эпиграфа, к этому моему рассказу, придумать невозможно.
Всю зиму мы поминали недобрым словом того, кто догадался построить нашу казарму на самом ветреном месте.
В лютые морозы тысячу раз подумаешь, прежде чем отважишься выйти вечером из казармы по всяким неотложным нуждам. Со стороны моря ветер наметает за зиму столько снега, что сугроб доходит до середины окон казармы.
Начиная с середины июня месяца, мы начинаем мечтать о зиме. Об этих, милых сердцу, ветрах, свистящих во всех щелях и выдувающих всё, накопленное тепло.
Каким же гениальным был тот человек, который поставил нашу казарму на дороге всех ветров! У продуваемой всеми ветрами казармы летом — терпимо. Но стоит отойти от неё или отъехать по дороге на полкилометра, счастье заканчивается.
Это хорошо, если ты догадался взять с собой хорошую ветку берёзы. Есть чем отмахиваться и стегать себя по спине, ногам, груди.
Что есть у человека, по тому и приходится непрерывно стегать.
К месту работ нас возят на санях-волокушах, прицепленных к трактору.
Прежде, чем отправится в путь, мы заготавливаем неимоверное количество веток. Ветки годятся не любые, а только те, которые испускают при горении самый едкий дым.
Печальную картину являем мы, сидящие на волокуше полной до краев запасом веток для костров и хлещущих себя с необычайной скоростью по всем, имеющимися у нас, местам.
Хорошо, если ремонтные работы мы ведём недалеко от казармы, а если на двадцатом или, не дай Бог, на двадцать третьем километре.
Мошка, гнус — вот наше проклятие. От них одно спасение — нещадно дымящийся костер и, пусть слабенький, мы и на это согласны, ветерок.
Однажды какой-то умник догадался натереться чесноком. К нему слетелись эти твари, со всей Карелии. Бедняга еле-еле унес ноги в казарму.
Мы гоняем гнуса дымящимися ветками и, в свободное от этого занятия время, ремонтируем лежнёвку или делаем новый разъезд.
В это время, лейтенант Круг всю неделю руководит тремя бойцами, производящими генеральную уборку офицерского общежития за занавеской, именуемого у личного состава роты коротким словом «Берлога».
Сегодня вечером на последнем лесовозе прибыл к нам лейтенант Каримов. Теперь весь офицерский состав в сборе. Что-то должно произойти.
-Урмо! - Старший лейтенант Бурмистров сегодня поменял свои яловые сапоги, на хромовые. Ты человек опытный. Когда нам надо выезжать, чтобы успеть встретить Мурманский экспресс?
Урмо, молча, встал по стойке смирно и отдал честь.
Он, этот Урмо, всегда найдет способ выйти с честью из любой ситуации. Тут главное – незаметно исчезнуть с глаз начальства.
Эйно получил распоряжение приготовить приличный ужин на четыре персоны. Похоже, у нас ожидаются гости. Кого к нам несёт? Начальство молчит, а спрашивать — не положено.
Каждое наше средство передвижения имеет своё прозвище.
Работяги ЗиС-151, таскающие лес по нашей дороге, зовутся,  панибратски, «захарами».
Трактора ДТ-54 за то, что заводятся не тогда, когда нужно, а когда они сами хотят этого, получили совершенно неприличное прозвище, «долботяпы». 
Наконец, наш бронетранспортёр кто-то когда-то назвал, почему-то, «крокодилом». Может, за его зелёный цвет? Так или иначе, эта кличка прилипла к нему насмерть, как потом оказалось, к нашему несчастью.
Дневальный, как всегда, скомандовал нам «отбой». Личный состав разделся и залез на нары. Лейтенанты Круг и Каримов вышли из казармы. Круг — чтобы покурить, некурящий Каримов — просто, за компанию.
Минут через десять они вернулись и укрылись за своей занавеской.
Тут послышался рокот приближающегося бронетранспортёра. Дверь в казарму распахнулась, и в неё влетел, аккуратно поддерживающий рукой, расстёгнутые штаны, Карим Ака.
Надо вам сказать, что Карим Ака – человек очень рациональный,  считает лишним застёгивать штаны в том случае, если их через пару минут придется снимать, чтобы ложится спать. Совершенно не имеет никакого смысла делать лишнюю работу. Тем более, что у тебя всегда есть две руки, готовые держать их, чтобы они не упали.
- Крокодил прибыл! - Громогласно сообщил он нам.
За его спиной стояли командир роты Бурмистров и молоденький лейтенант.
За ними,  втащил в казарму два тяжелых чемодана, Урмо.
Молоденький лейтенант посмотрел на Бурмистрова, словно стараясь понять, кому относится это сообщение о прибытии аллигатора.
- Проходите, - Бурмистров показал вновь прибывшему на отгороженный угол. - Абасов! - Он обернулся к Кариму Ака. - Штаны одевать положено! Что вы тут стриптиз устроили! Распустились совсем! Завтра я вас приведу в порядок! - И скрылся за занавеской вместе с лейтенантом.
- Командир, - Зашептал мне Карим Ака. – Он что сказал про меня?  Что такое этот стриптиз?  Это очень плохо?  Да?
- Хуже некуда, Карим Ака. Давай спать.
Хорошо Абасову. У него есть, кто объяснит ему, что означают всякие слова, а кто мне объяснит, что такое синагога?
Утром, на построении, нам представили новичка.
- С сегодняшнего дня лейтенант Груздев Вадим Петрович мой заместитель по политической части - Коротко сообщил нам Бурмистров.
- Здравствуйте, товарищи! -  Новый замполит сделал шаг вперёд.
- Здрас! - Рявкнули мы в ответ.
- Теперь мы вместе будем выполнять, и перевыполнять задания и приказы командования. - Он немного помолчал, а потом осчастливил нас — Сегодня, после ужина, я проведу с вами первое политзанятие. Тогда, мы с вами поближе познакомимся.
- Я вот думаю, что нам очень повезло с командиром роты. Как ты думаешь, ефрейтор?
 Мы с Тууликом сидим около костра, размахиваем дымящимися ветками и одновременно успеваем поджарить хлеб, отхлебнуть из кружки клюквенный компот и почесать укушенное гнусом место на нашем теле.
- Любая кривая короче прямой, если на ней стоит Кродильчик. - Неожиданно выступил Карим-Ака.
- Ты сам-то понял, что сказал? - Уставился на него Гостев. - А ну, повтори!
Карим Ака повторил.
- Мудрено! - Гостев покачал головой. - Ты это сам придумал?
- Нет, - Признался Абаев. - Это у нас в институте так говорили про одного преподавателя.
После того, как в ту злополучную ночь, Карим-Ака объявил на всю казарму о прибытии крокодила, жизнь у него стала... Ну, скажем, не спокойной, очень тяжёлой, стала его жизнь, если говорить честно. Я даже не предполагал, что можно по  поводу  разных  мелочей  затевать разговоры на полчаса!
Через день, прибывший замполит, после того как убедился с помощью Чёбота, что у командира роты клички нет, полностью уверовал в то, что, не успев прибыть на первое в своей жизни место службы, удостоился клички и теперь будет именоваться «крокодилом».
Он был не совсем прав. Кличка «крокодил» относилась только к, глубокоуважаемому всеми, бронетранспортёру.
Исходя из возраста замполита, необузданной страсти проводить после ужина политзанятия с личным составом и кататься на «крокодиле» вдоль всей трассы, проверяя, как мы выполняем приказы и распоряжения командования, он, единственный из наших офицеров, удостоился  клички «крокодильчик». На большее он рассчитывать не мог.
Теперь, бедному Карим Ака нужно было прятаться по углам, чтобы не попадаться замполиту на глаза. Иногда это ему удавалось, а иногда, не очень. Когда-то это должно было кончиться, плохо.
Наши уголовники позволяли себе насмехаться над бедным Абасовым сколько угодно, но стоило кому-нибудь из другого взвода, отпустить в его адрес нелестное замечание, они грудью шли на обидчика.
- Пойду-ка я к Бурмистрову, - Поделился я своей идеей с Тууликом. – «За Можай», он так загонит парня.
- Что  такое  Можай?  -  Живо  заинтересовался  Туулик.
- Поговорка такая. В том смысле, что он в пятый угол его загонит. – Постарался объяснить я ему.
- Почему в пятый — Туулик решил всё выяснить до конца.
- Да потому, что гоняет он Карима, как Сидорову козу!
- Понятно! Вот теперь все ясно! - Обрадовался Туулик. - У Сидора была коза, и он её гонял в пятый угол так, как гоняет замполит Карима. А кто такой Сидор?
- Вы надо мной издеваетесь, рядовой Туулик?
- Немножко, - Признался он. - Ты, конечно, затеял доброе дело, но не подумал тысячу раз, что из этого может получиться.
Ещё один месяц кончился, и мы с Бирюком объезжаем трассу.
- Будем по брёвнышку считать, мастер? Или как?
Охво решительно возражает, но мы  вдвоём залезаем к нему в кабину. Не идти же мне пешком до Куземы, в очередной раз, закрывать наряды?
Я устраиваюсь в ногах мастера на полу кабины трактора, и мы трогаемся в путь.
- Оседлал крокодила, как свою персональную машину! - Ворчит Охво. - Ничего человек не понимает!
- Молодо — зелено, - Глубокомысленно изрекает Бирюк. - Пока шишек не набьет — не поумнеет.
Щёлкают счёты в избе. Бирюк поднимает голову и смотрит на меня.
- Что смотришь, Петрович?
- Изменился ты здорово, ефрейтор! Я, по первости, думал, что не выдержишь этой жизни. Хиляком ты мне показался. А, оказалось, ничего. И есть, наверно у тебя, в кого такой характер иметь, как ты об этом думаешь?
- А чего мне об этом думать? - Ох, Бирюк, сейчас я тебе выдам!
- Конечно, есть в кого. Сообрази, мастер! Меня государство наше великое, престола, воспитало, взрастила.
Коммунистическая партия приложила к этому свою мощную руку, а это такие воспитатели, что, в результате может получиться  только  настоящий  Советский  человек . А, мастер?
- Это, конечно! Это конечно!
 Соглашается со мной Бирюк, а глаза у него насмешливые.
- Государство, оно воспитатель! Как-то я упустил это из вида. И про партию запамятовал. - И, как бы неожиданно, спрашивает, - А ты скажи мне, что родственники у тебя есть? Ну, скажем брат или сестра? Все вы такие получились или только ты один?
- Ну, ты и спросил, мастер! Откуда же мне знать про родственников, если я воспитывался в детском доме?
Вот бабушку знаю. Может я в неё? У неё характерец, должен тебе сказать!
- Ну, да! Ну, да! - Он опять склоняется к своим бумагам. - Действительно, откуда тебе это знать? Давай, расписывайся, стахановец ты наш. Он встает с табурета, и преподносит мне очередную новость.
- В штабе соединения о тебе разговор был. Понимаешь, штаб соединения а не «Хухры-мухры»! - Он поднимает вверх руку. - И ты, ефрейтор. - Рука у него опускается, чуть ли не до пола.
Твоей они персоной заинтересовались.  Они посчитали, что за зиму ты очистил весь снег с территории Карело-финской республики. Они высказали такое предположение, что ты очистил бы больше, но территории тебе не хватило. А за лето, они так предполагают, наверно, укатаешь весь регион брёвнами. Чтобы, понимаешь, люди ходили и обувь свою не пачкали.
 От меня и от Бурмистрова обоснование потребовали, что приписок не было. В справочной литературе рылись, чтобы узнать среднюю высоту снежного покрова в Карелии.  С этими ноль семь, мы с тобой, в самую десятку вмазали.
- Да, хрен с ними, мастер! Куда они нас дальше могут загнать?
- Так и на проспект товарища Сталина загнать могут или куда-нибудь рядом.
- Я уже там один раз был, мастер. А ты откуда про проспект этот знаешь? Хотя таких проспектов по всему нашему Союзу   не   счесть!    Наверно   в   каждой   деревне   имеется.
Он подошел к шкафчику.
- Выпить хочешь?
- Нет, - Я встал из-за стола. - Пойду я, пожалуй.
- Иди, - согласился он. - А брата твоего Игорем зовут?
Я вернулся к столу.
- Давай, выпьем!
Выпили. Зажевали хлебом.
- Ещё?
Я кивнул головой. Бирюк достал луковицу, поделил её честно пополам.
- Пойду я!
- Иди!
Так я и не спросил его, откуда он знает как моего брата зовут. Чего его спрашивать. Темнило он. Отбрешется! И еще меня подмывало  спросить его, знает ли он отчество моего братца. Вот какой хитрый вопрос хотел я ему задать. И притом, совершенно неожиданно для самого себя.
Что меня на это толкнуло? Почему эта невероятная мысль пришла ко мне в голову? Вроде я лишнего не выпил! Всего два стакана. Но самогон был ядрёный. Наверняка первач!
- Прошу разрешения, товарищ старший лейтенант!
- Заходите! - Бурмистров пододвинул  мне табуретку. - Садитесь. Что сказать хотите?
Я, пока шёл от мастера, всю дорогу репетировал мой разговор с командиром роты. Всякие округлые слова придумывал, а сел у него в берлоге, и всю свою отрепетированную речь забыл. Взял и брякнул без всякой дипломатии всё, что я думаю о Кариме Ака и замполите.
- Всё? - Спросил меня Бурмистров, когда я иссяк.
- Все, товарищ старший лейтенант.
- Это для того, чтобы на эту тему со мной говорить, вы выпили?
- Я праздновал очередное закрытие нарядов за месяц, товарищ старший лейтенант. Традиция такая теперь у дорожников. Как наряд закрыл, так стакан опрокинул.  Вот так!
 А чтобы говорить с вами, мне, для храбрости, выпивать не нужно. И вы это прекрасно знаете..
Опять фанаберия, припомнилось мне красивое слово.
- Да знаю я! - Сказал Бурмистров и тяжело вздохнул. - Вам очень просто, Левин. Пришли и сказали. А я всю голову сломал, как из этого положения вывернуться. Дело тут совсем не в Абасове.
Прежде всего, этого парня мне жалко. У него жизнь только начинается. Я думаю, что вы в этой жизни кое-что понимаете, Левин? Его же, после училища, не просто так сюда загнали. Дальше, как говорится, некуда. Что-то у него там не сложилось в училище. А карьеру человеку сломать — один раз плюнуть! Так?
- Так.
- Вот и будем, Левин, работать. Я с одной стороны, вы — с другой. Так?
- Так.
- Идите ужинать. Вам сейчас ужинать совершенно необходимо.
- Знаешь, - Сказал я Туулику. - Бурмистров — человек!
- А ты этого не знал? - Удивился Антон. - Я же тебе это уже рассказывал, и ты мне что-то об этом уже говорил.
- Знал, - Сказал я и повернулся на другой бок.


ВОТ, КАК  В ЭТОЙ ЖИЗНИ БЫВАЕТ!

Вечер. Мы сидим за нашим длинным столом и подрёмываем. Замполит стоит в торце стола. Перелистывает свою тетрадь.
Сейчас он начнёт рассказывать нам о руководящей роли партии и гениальном руководстве политбюро во главе с генералиссимусом товарищем Сталиным.
- Дальше так жить нельзя! - Решительно говорит замполит и закрывает свою тетрадь. От неожиданности мы просыпаемся.
- В этой страшной, вопиющей антисанитарии мы все можем погибнуть! - Замполит, в подтверждение своей оценки нашего ужасного положения, делает большие глаза.
- Можем, - Про себя соглашаемся мы с ним, -  Но не хочется. Только куда ты, мил человек, клонишь?
Мы уже имеем печальный опыт, мыться в местных банях. Ничего хорошего из этого не получилось. Даже наши, в прошлом   деревенские,   ребята   перепачкались , как черти.
Местные девчонки караулили у бань, пока мы мылись и, при нашем появлении, хохотали до упаду.
Дело в том, что местный люд моется в своих банях по одному, ну, максимум, по два человека. А нас, для скорости, загоняют в такую баню по десять человек. Иначе, за один день два взвода помыться не успеют. Да и воды тогда, на всех, не хватит. Мы повернуться там не можем, не прикоснувшись к покрытой сажей стене.
- У нас с вами есть только один выход — построить баню. Такую, например, как у первого взвода. Вот, они проявили инициативу, и теперь у них с чистотой никаких проблем нет.
Когда замполит читает нам по вечерам свои лекции о руководящей роли, я смотрю либо под ноги, изучая свои сапоги или сапоги соседа, или, что очень интересно, рассматриваю потолок. Особенно, углы. Если как следует приглядеться, то в левом углу, прямо над офицерской берлогой, обосновался паук.
Только на самой первой лекции я посмотрел на замполита и поразился тому, что у него глаза, ровным счётом ничего не выражают.
Какие-то бесцветные у него были глаза. И слова из него выливались аккуратным ручейком, без всплесков. Журчит и журчит лейтенант, а ты изо всех сил борешься со сном. Не человек, а какой-то автомат.
По-моему, это было на третьей лекции. Обнаружив, что больше половины личного состава спит, он неожиданно прервал свою лекцию и скомандовал нам «Встать!». Убедившись, что все проснулись, он своим журчащим голосом разрешил нам сесть и продолжал читать свою лекцию.
Слава   богу,  что  это   он  позволил  себе только один раз.
Чёбот, по этому поводу, рассказал нам, что лейтенантик получил от Бурмистрова классный фитиль.
Сейчас я смотрю на него и удивляюсь. Да у него глаза голубые! И изо рта у него, не монотонное журчание, а речь нормального человека.
- У меня такое предложение, товарищи - Он для чего-то шлёпнул ладонью по столу. - Надо нам проявить инициативу! Давайте построим себе баню! - И мечтательно добавил. - Да ещё с парилкой!
- У берега не построишь. Во-первых - обрыв, а во-вторых наверх воды не натаскаешься! - Проворчал Гостев.
- Когда вы хотите что-нибудь сказать, товарищ Гостев, надо вставать и просить разрешения у старшего по званию. И, пожалуйста, застегните ворот гимнастёрки. Внешний вид бойца должен быть безупречен. Все победы зиждутся на порядке.
За занавеской кто-то из офицеров закашлялся.
- Но вы, товарищ Гостев, совершенно правы. - Лейтенант оглянулся и посмотрел на занавеску. - Доставка воды — проблема.
Он помолчал, обвёл нас всех взглядом и торжественно продолжал.
- А я вам скажу, как она, эта проблема, решается с помощью прогресса и достижений отечественной техники. - Замполит торжествующе оглядел всех, сидящих за столом.
- Всё очень просто! Мы поставим вопрос перед командованием, о проведении необходимых мероприятий, связанных с противопожарной безопасности нашего подразделения. Нас обеспечат противопожарным оборудованием. Вы меня поняли?
- Товарищ лейтенант, - поднимается со своего места Гостев, - Разрешите сказать.
- Говорите, товарищ Гостев.
- Улита едет — когда-то будет, товарищ лейтенант. - Гостев сел на свое место.
- Проигрывает, товарищи, только тот, кто теряет веру в победу. Мы получим этот насос и, проводя еженедельно тренировки пожарного расчёта, мы используем его для подачи воды наверх.
- Разрешите, товарищ лейтенант. - Поднялся со своего места Лобов. - Вы имеете в виду такой насос, где четыре человека «в вприсядку»  пляшут?  Очень  весёлое  занятие!
- Так точно! - Радостно соглашается с ним замполит.
- А ещё что я хочу у вас спросить, товарищ лейтенант. - Николай помялся. - Строить баню, когда будем? Небось, вечерами?
- Да, - Твёрдо сказал замполит. - И в воскресение. Баня нужна не дяде, а всем нам. Это наше здоровье. А здоровье, это успешное выполнение и перевыполнение плана. Чему учит нас партия?
За занавеской опять начали кашлять.
- Мы будем работать вечерами потому, что этот объект планом не предусмотрен, - Закончил замполит.
- Ну, - вздохнули мы. А что ещё мы могли сделать? Баня действительно нужна.
У нас, дорожников, этой проблемы нет. По пятницам мы обязательно ремонтируем лежнёвку на двадцать пятом километре. Ну, а уж коли мы находимся рядом с баней первого взвода, то не грех и помыться. Но это только летом. Зимой, принимая во внимание обратную дорогу, особо не помоешься.

Здравствуй, Аркадий!
Ты, брат, извини меня, что не писал тебе. Но я всё о тебе знаю.Связь у нас работает безотказно! О тебе, со всеми подробностями,  Елена все узнает у Маргариты и передает мне.
Сначала о себе.
Получил аттестат и подал документы в Свердловский горный институт. Ты, наверно, удивишься, что в горный? Есть у меня основания поступать именно туда, но об этом — в следующий раз.
Большой тебе привет от Шлотгауера и Каа. Все тебя помнят. Даже Буся передаёт тебе самые лучшие пожелания в твоей многотрудной солдатской жизни.
До твоего паровоза мне добраться не удалось. Они всё время в дороге, но, что касается гудка, то, к восторгу местных вохровских собак, он прежний и является одной из достопримечательностей нашего города.
Через пару дней обещает приехать в Свердловск Лена. Хочет поступать в медицинский. Жить мы будем в общежитии. Она в своем, я в своем.
Если она не будет очень сильно сопротивляться, то совсем скоро мы поженимся.
У меня пенсия до конца учебы и, надеюсь, будет стипендия. Проживем. В крайнем случае, подрабатывать буду. Ты помнишь нашу поездку в Петушки? Я как чувствовал, что это судьба.
Теперь о твоей просьбе, которую Маргарита передала Лене, а та мне.
Через одного друга моего отчима узнал я следующее:   
Назаров Прокофий Петрович отбывал наказание по известной  тебе статье в Краснотурьинске до 1942 года.
После освобождения, отбыв срок, был признан не подлежащим мобилизации по болезни, и, являясь спецпоселенцем, работал на комбинате заместителем начальника планового отдела. Имеет среднее экономическое образование. Холост.
Был там, в Управлении комбинатом, какой-то скандал, связанный с его отношениями с женщинами.
Подробности этой истории совершенно банальны и, пересказывать тебе их не имеет смысла.
Ходок он, по моему мнению, этот Прокофий Петрович скандал, по всему, был солидный!.
В связи с этим скандалом он был вынужден уволиться  и уехать из Краснотурьинска.
 Куда уехал — определить не удалось.
Твои предположения — фантастичны. Таких совпадений в жизни не бывает. Выбрось это из головы. Ведь этот Прокофий работал вместе с Любовь Аркадьевной в плановом отделе Бастроя. Было бы странно, если бы он не знал, что у неё есть сын и как его зовут.
  Маргарита сказала Лене, что этот вопрос тебя очень беспокоит.
А даже, предположим невероятное, если это так, то, что это меняет? Не забивай себе голову, дружище!
Сдам экзамены в институт, устроюсь в общежитии, вот тогда уже у меня адрес появится постоянный. Буду тебе писать подробнейшие письма.
Маргарита говорит, что ты держишься молодцом. А я и не сомневался.
Крепко жму твою мужественную руку.
Остаюсь твоим другом,
Владимир Величко.
P.S. Ура! Моя Ленка приехала!

Опять у нас полный аврал. Драим казарму, стираем белье, незаконное строительство бани временно прекратили.
К нам приезжает какой-то туз из политодела соединения.
Начальство наше решило, что его устроят на постой к кому-нибудь в Куземе. При такой должности — не пристало человеку ютиться в казарме за занавеской и спать на нарах.
Замполит с Чёботом лазают по склону, измеряя расстояние от берега, где они планируют установить насос, до будущей бани.
Теперь у замполита только одна тема для разговоров — поднимет этот насос воду наверх, или нет.  Заставил нашего мастера делать ему расчет — в какое место надо насос поставить. У берега или, наоборот, наверху.
Бирюк считал, считал, а потом послал замполита куда-то.
А тут, вдруг, лейтенант вскочил в крокодил и куда-то умчался.
Урмо потом рассказал, что ездили они в деревню на том берегу залива. Поньгома зовется. Кто-то из местных донёс замполиту, что там имеется бесхозный насос. Точно такой, какой нам нужен.
Вернулся замполит очень озабоченный и не один. Мужика какого-то привёз. Прошёл с гостем к Бурмистрову. Говорили долго. Потом гость на нашем крокодиле уехал.
Чёбот нам доложил, что это был председатель колхоза из Паньгомы. Начальство наше с ним договорилось, что после того, как поверяющий от нас уедет, «крокодил» будет неделю работать в колхозе. За это председатель колхоза обещал дать нам рыбу и насос.
- Смотри, - Чёбот усмехнулся. - Как наш крокодильчик раздухарился! Ему бы не лекции читать, а хозяйством заниматься. У него это лучше получается.
Урмо вымыл «крокодила» и вечером Бурмистров, надев хромовые сапоги, вместе с замполитом отправились встречать гостя.
Прямо с самого утра следующего дня, приехавший к нам подполковник, в морской чёрной форме, мотался на «крокодиле» по всем точкам, где работала наша рота. Въедливый мужик оказался. Почти со всеми солдатами переговорил. На камбузе в котлы заглядывал и всю нашу пищу перепробовал. Даже сенники, на которых мы спим, потыкал.
Я сидел на бревне около строящейся бани. Курил и думал о том, что скоро год пройдет, как призвался я на службу. Оказалось, что ничего страшного нет. И тут, на севере, жить вполне можно. Главное, чтобы люди вокруг тебя были, а не сволочь всякая. 
Надо будет так и написать моим женщинам, чтобы не дёргались. Бодрое такое письмо надо написать. Смешное что-
нибудь придумать. Вот например…
Не успел придумать, как мне это письмо начать, подходит ко мне этот чёрный подполковник. Я, было, вскочить хотел, поприветствовать его, а он мне рукой махнул, мол, сиди.
Мало того, он сам рядом со мной сел, так он ещё коробку папирос достал.  и предложил мне.
Я не отказался. Взял.
- Что вы тут строите? - Он оглянулся вокруг.
- Это будет хозяйственная постройка, товарищ подполковник.  –  Зимой  можно  её  использовать как погреб.
- Вот как! Говорите, хозяйственная? Ну, а как вам тут служится?
- Нормально, товарищ подполковник.
- А когда легче служить, зимой или летом?
- Разрешите доложить, товарищ подполковник. Летом мы бушлат расстёгиваем, а зимой застёгиваем. Вот и вся разница.
Посмеялись.
- Ваша фамилия, ефрейтор,  Левин и вы из Москвы?
- Так точно!
- Вы, насколько я в курсе дела, печатником до призыва работали?
С чего бы это сердце моё так забилось? Ну, спросил человек, так и что? Должность у него такая, спрашивать да интересоваться.
- Да!
- Это хорошо! Тут о вас самые лестные отзывы я слышал.
Что я могу ему ответить на это? Очень хорошо, что такие отзывы обо мне он слышал. Сижу, курю. Рука что-то начала подрагивать.
- Вы, товарищ Левин, не волнуйтесь. У меня к вам предложение будет, но вы не спешите мне ответить на него. Всё это не так просто, как кажется на первый взгляд.
- Я не спешу.
Голос у меня какой-то сиплый.
- Возможен такой вариант:  Вас переведут в другую войсковую часть,  и вы будете работать печатником в типографии, которая, будет печатать газету нашего соединения. Но! - Он поднял большой палец. - За этим последует следующее:  вас переоденут во флотскую форму, я думаю, что присвоят звание старшины второй статьи и, внимание, служить вам, в этом случае, придётся не три года, а пять лет.
Папироса у меня кончилась. С сожалением я погасил бычок  и повернулся к подполковнику.
- Не спешите, Левин! - Остановил он меня. - Сейчас вы мне не отвечайте. Завтра вечером я уезжаю. До этого найду вас. Вы ведь на дороге работаете? Вот тогда вы мне о своем решении скажете.
Ещё раз, говорю вам, не спешите с ответом. Вам, если вы согласитесь, придётся служить лишние два года, решится на это не так просто. Вы должны положить на весы все ваши обязательства перед другими людьми и ваши интересы.
Чёрт! Он что, не знает что я ЧСИР? Я два раза не мог пройти мандатную комиссию. В военкомате и в экипаже. Ведь не просто так меня в стройбат заслали! Он, очевидно, не в курсе дела. Надо ему сказать об этом? Или нет? А! Пропади оно всё пропадом!
- Товарищ подполковник! Вы не всё обо мне знаете.
- Всё, Левин, знаем! Абсолютно всё!
Он встал, а я продолжал сидеть, оглушённый всем услышанным.
Господи! Да такое не может и приснится в самом прекрасном сне! Что тут думать? Это же совсем другая жизнь начнётся!  Прощайте мошка и гнус. Прощайте бесконечные разъезды, которые никогда не кончаются.
Я через два года демобилизуюсь, и что я буду говорить людям? Служил в стройбате. Попал в дисциплинарную роту и кормил своей кровью тучи всяких тварей в Карельском лесу. Забыл что такое картошка и жрал хлеб с комбижиром. Есть, чем гордится!
А вдруг в этой типографии стоит Венцбраунт? Тьфу! Чушь какая-то в голову лезет.
А подполковник уходит. Уходит и может раздумать, забыть про меня. Что, в России я один печатник? Да их пруд пруди. Надо остановить его.
Я хотел было вскочить и крикнуть ему о том, что тут и думать не о чем, но сверкнуло вдруг в голове — Маргарита.
А, собственно, что Маргарита? Ещё там, в Москве, когда я уходил, мы обо всём договорились. Она была готова, что я служить буду пять лет. Это потом, как подарок, я оказался в стройбате и срок сократился. Смешно! Стройбат как подарок!
С самого начала она знала, что я буду служить пять лет, и была с этим согласна. Значит, всё взвесила и решила. Она тогда решила, а я теперь выбор свой сделаю.
Аня предупреждала меня, что это очень трудно ждать столько лет и все может случиться.
А что может случиться? Она меня разлюбит? Встретит другого человека? Значит, грош цена такой любви!
- Ты чего, командир, не ложишься, - Спрашивает меня Абасов. Он подходит ко мне, поддерживая рукой, как обычно, не застегнутые штаны. Садится бочком со мной рядом на бревно и жалуется, что в самый ответственный момент какая-то гадина укусила его в зад.
- Пройдёт! - Успокаиваю я его.
- Я знаю. А вы сидите тут и все думаете?
- Всё думаю, Карим Ака.
- Я тоже думаю, командир. Всё время думаю. Я сначала думал, что я дурак. Ай, какой дурак! А теперь я совсем по-другому думаю. Я думаю, какие они подлецы.
- Кто подлецы, Карим Ака?
- Её родственники. Я учился в институте. Я хотел быть математиком, но я бедный человек и у меня совсем мало родни. Одна мама. А её родня, их много и они большие люди. Партийные люди! - Он всхлипнул.
- Ты что, Карим Ака! Успокойся!
- Послушай, командир,  я знаю,  ты поймёшь.  Ты умный!

О, судьба! Ты насилье во всём утверждаешь сама.
Беспределен твой гнев, как тебя породившая тьма
Благо подлым даришь ты, а горе — сердцам благородным,
Или ты не способна к добру, иль сошла ты с ума?

- Это ты сам написал?
- Ты что, командир! Это Омар Хаям.
- Здорово! Только ты, всё-таки Карим Ака, успокойся. Не надо так!
- Я успокоюсь. Ты, командир, не волнуйся.
Он замолкает. О чём-то напряженно думает.
- Они ей даже не дают мне писать письма. - Тихо жалуется он. - Тебе твоя девушка пишет? Я знаю, она пишет тебе очень часто. Так часто, что все знают, что она тебя очень любит. А моя девушка писать мне не может. Ей не позволяют! Я так думаю. Я так надеюсь. Я не хочу плохо думать о ней.
Командир! Её родня, разве это люди? У них большие животы и они носят дорогие костюмы. Они распоряжаются людьми, словно люди бараны, а они чабаны.
В нашей стране все должны быть равны, командир. Нас всё время так учат. Да? Я бы выучился и стал бы зарабатывать деньги. Я хорошо учился. Школу закончил на отлично, а эти меня отправили в армию. Они сказали декану, и я завалил сессию.
Мне преподаватели задавали такие вопросы! Они, наверно, сами не знали на них ответы! Специальные вопросы, чтобы я завалил сессию.  Понимаешь, командир? Им, хозяевам, достаточно было сказать этим людям, и я вылетел из института. Они сказали, что долг каждого мужчины служить Отечеству в армии.
Он повернулся ко мне, вытер кулаком глаза.
- Разве это армия? Я знаю, как это называется.
- Помолчи, Карим Ака. Помолчи! Ты сейчас совсем без тормозов. Так нельзя. Ты умный, хороший парень. Если она тоже умная и порядочная девушка – тебе беспокоится не о чем.
Входная дверь заскрипела. Из казармы вышел замполит. Он покачал дверь туда, сюда. Очевидно, двери это не понравилось, и она издала протестующий звук.
- Черт знает, что! - Возмутился замполит. - Дверь не могут смазать!
Тут он увидел нас.
- Отбой уже давно был, товарищи! - Он пригляделся. - Левин? Абасов? У вас не было времени поговорить днём?
- Не было! - Карим Ака вскочил и подтянул штаны. - Не было у нас времени. Мы работали, а кругом гнус. Вы...
Я изо всех сил нажал на его плечо. Он охнул и сел обратно на бревно и закрыл лицо ладонями.
- Всё в порядке, товарищ лейтенант. Мы уходим спать. Мы уходим спать, Карим Ака!

      ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

- Всё-таки, решились?
- Решился, товарищ подполковник.
- Надеюсь, что не пожалеете. Вот тут я написал наш адрес: Город Ленинград, войсковая часть 27006 «Р» Маркову Илье Борисовичу. Это я. Если вдруг раздумаете — напишите.
- Не раздумаю, товарищ подполковник. А когда это будет — перевод.
- Наберитесь терпения, Левин.
- Илья Борисович! - Бурмистров высунулся из бронетранспортёра. - Пора!
Взревел мотор «крокодила».
Всё! Остается только ждать. Набраться терпения и ждать.
- Чего он вокруг тебя вился? - Интересуется Чёбот.
- Только ты не огорчайся, парень! - Я обнял его за плечи. - Он считает, что из меня писарь получился бы, лучше, чем из тебя и обещал поговорить об этом с Бурмистровым.
- Дурак! - Чёбот вывернулся из моих рук. - Шутки у тебя!
Вот теперь мы точно знаем, какое время года самое лучшее.  Осень это! Гнус и мошка улетели. Правда, бывает, что с неба начинает падать снег, а иногда град. Дел на дороге немного. Давиташвили со своими ребятами перешли на строительство бани.  Наше  отделение  опять хозяева на трассе.
Меряем каждый день ногами километры.
Замполит все больше и больше увлекается хозяйственной деятельностью и теперь, иногда, солдаты к нему обращаются по имени и отчеству.
Он сначала брови свои удивленно вскидывал, но постепенно привык. Сейчас он сел на нового конька. Его больше всего интересует наше питание, и он уже два раза ездил в Кемь, откуда мы получаем продукты.
Прозвище, «крокодильчик» отлипло от него, и, между собой, ребята зовут его просто Вадиком.
Но лекции свои он всё равно продолжает нам читать, только теперь по воскресениям. В будни, после ужина — наше время.
Замполит, все равно, остаётся занудой. Суёт свой нос всюду. Он стоял с широко раскрытыми глазами, и наблюдал, как мы разгружаем лесовоз.
- Это, товарищи, не работа. Это убийство! - Объяснил он нам, дрожащим от волнения голосом.
На следующий день на утреннем построении замполит объявил, что премирует того, кто придумает безопасный способ разгрузки бревен. Судили, рядили и, в конце концов, решили, что без крана не обойтись.
Вадик взгрустнул, и целый вечер сочинял письмо в политодел соединения.
Надо отдать ему должное, он конечно ужасная зануда, но, зачастую, приносит все-таки пользу. Все были не очень удивлены, когда, однажды, с рабочим поездом, прибыл к нам кран.
Но потом оказалось, что он будет работать на бирже при  погрузке леса в  вагоны.
Закончились работы по прокладке железнодорожных линий для приёма вагонов  под  погрузку.  Это  биржей  зовётся.
Штабеля брёвен на бирже всё росли и росли, лесовозы регулярно привозили всё новые и новые партии брёвен, добываемых первым взводом и, наконец, Вадик пришел к Бурмистрову с планом проведения торжественного праздника в честь отгрузки первой партии леса.
Прибыли вагоны, под погрузку.
Второй и третий взводы выстроились вдоль биржи. Вадик побегал вдоль строя и сказал лейтенанту Кругу, чтобы он скомандовал нам сделать десять шагов назад.
- Они у вас стоят в зоне работы крана, - Упрекнул он Круга.
Лейтенант Круг вздохнул, скомандовал, и мы отошли подальше.
С другой стороны железнодорожной линии собралась, наверно, вся Кузема.
Кран окутался облаком выхлопных газов, стрела его, украшенная красным флагом, совершила круг почета. Два солдата второго взвода — победители социалистического соревнования, по словам Вадика, с красными бантами на бушлатах, подцепили тросами первую партию брёвен. Лейтенант Круг скомандовал: «Вира!»
Вадик взмахнул нам рукой, и мы закричали: «Ура!»
С другой стороны железнодорожной линии тоже закричали «Ура!». У них получилось и громче, и звонче потому, что там собрались все Куземские девчата,
- А ну! Не подведите братцы! - Закричал нам Вадик и махнул рукой.
- Ура-а-а! - Что есть мочи, рявкнули мы.
- Ура-а-а! - Ответили нам Куземчане.
- Командир! - Туулик наклонился ко мне. - Они-то чему радуются?
- Мы, когда-нибудь, уйдем отсюда, Антон, а работа останется.
Этот торжественный день закончился таким обедом, о котором мы, и мечтать не могли. На первое была уха из рыбы, которую привёз Урмо на бронетранспортёре из Паньгомы. Председатель колхоза своё слово сдержал. На второе — рыба с картошкой! Не зря Вадик мотался в Кемь!
- Надо было танцы в клубе устроить, - Высказал Вадику мнение личного состава Лобов.Замполит промолчал. Вид у него был очень озабоченный. Очевидно, он готовился решить возникшую перед ним очередную задачу.
Чёбот принес сенсацию.
- К Бурмистрову в Куземе подошли две женщины. Сказали, что их дочери понесли от наших ребят, и они требуют, чтобы виновные согласились пожениться.
- У тебя-то всё в порядке? - Посочувствовал я Чёботу.
- Не, Левин, не радуйся! Вероника у меня не дура!
По воскресениям к нам опять приезжает Елена Николаевна, и мы целый час, а иногда и больше, поём разные песни. Потихонечку мы готовимся к Новому году.
Вадик очень серьёзно относится к нашему репертуару и запрещает петь песни, которые считает вредными.
По этому поводу у него была стычка с Лобовым, который хотел спеть «С Одесского кичмана».
Я вам, товарищ Лобов, рекомендую спеть песню из кинофильма «Иван Никулин - русский матрос».
Лобов сначала сопротивлялся, а потом согласился, когда оказалось, что там про тюрьму тоже слова есть.

На ветвях израненного тополя
Легкое дыханье ветерка...

Плачет баян. Старательно, с выражением, поёт Лобов.
Я, вдруг, вспомнил, как мы лезли по пожарной лестнице на крышу кинотеатра «Форум» и передо мной мелькали синие трусики Гальки-хохмы. Интересно, исполнится ли её мечта и станет ли она капитаном?
А я одену когда-нибудь флотскую форму?
Осень уже кончается. Мир стал двухцветным. Белые стволы берёз, жёлтые листья,  Снег ложится уже основательно. К трактору подцепили струг-шаланду.
Баня готова. Теперь за любую провинность Вадик объявляет наряд вне очереди, и попавшиеся нарушители пляшут вприсядку, качая воду насосом. Вадик ходит ужасно гордый.
- Вот, - Говорит он Бурмистрову. - Вера и инициатива делают чудеса.
- Правильно, соглашается с ним командир роты и интересуется, - А скажите мне, Вадим Петрович, если нас поймают на незаконном строительстве, кто отвечать будет?
Вадик весело смеётся.
- Шутник вы, товарищ старший лейтенант!
- Шутник, - Соглашается с ним Бурмистров. – Только отвечать придётся мне.
Чёбот вернулся из Куземы. Принёс письма. От Маргариты письмо, от Ани письмо. Других писем мне не пришло, и командир роты никаких пакетов не получал.
Терпение!
Закрутилась снежная карусель, запуржило. Пришёл день, когда Туулик, напомнил нам, что сегодня ровно год, как мы стали солдатами.
- Осталось ещё два года. - Вздохнул Антон.
- Да, наверно, два, - Подумал я. - Ну, и слава Богу. Не надо мучиться! Конец сомнениям! Всё! Амба!
- Левин! - Кричит Чёбот. - Пляши! Тебе перевод!
Господи! У меня даже гимнастёрка на спине стала мокрой и на лбу испарина. Дожил! Свершилось!
- Даже два! - Чебот размахивает какими-то бумажками.
- Почему два? - Я ничего не понимаю. Что ещё этот чёртов Чёбот придумал? - Какие два?
Выхватываю из его рук бумажки.

- Родной, ты мой! Поздравляю тебя с днём рождения... Любящая тебя Аня.

- Любимый мой! Я тебя поздравляю... Твоя, я!

- Переводы долго идут, - Объясняет мне Чёбот. - Письма - раз, два и готово. А переводы, мусолят, мусолят. Завтра поезжай на почту получать деньги. Любят тебя твои бабы.
- Да,  Чёбот,  любят.  А переводы, понимаешь, мусолят.
- Ты, Левин, подкатись к Бурмистрову. Попроси увольнение на сутки. Шартрез купишь. Праздновать-то надо! Тут сразу и годовщина службы и день рождения.
- Где я сутки-то болтаться буду? Ты соображаешь, Чёбот?
- А тебе предлагали. Ты сам удрал. А не удрал бы — совсем другое дело было бы! Тебе бы такой стол организовали! Ни забот, ни хлопот!
- Если бы я не удрал, куда бы ты, Чёбот, делся?
- Ну, ты даёшь! - Захохотал Чёбот. - Да их там пруд пруди, девок этих! Только свистни!
- Товарищ старший лейтенант, просьба у меня. Завтра наряды закрывать. Разрешите отлучиться до утра.
- Шартрез? - Усмехается Бурмистров.
- Так точно, товарищ командир роты.
- А какой повод?
- День рождения у меня.
- Поздравляю!
Щёлкают счеты.
- Что ты, ефрейтор, выдумал. Мы что, нормально, как все люди, днём не могли бы написать всё это? Что тебе, приспичило?
- Приспичило, Прокофий Петрович!
Я встаю из-за стола и одеваю бушлат.
- Ты куда?
- Сейчас вернусь. Что у тебя из еды есть, мастер?
- Ты что затеял, Москва? Праздник какой у тебя или что?
- Затеял!
- Ладно, сварганю что-нибудь. Ты никак к Мурманскому намылился?  По  какому же поводу у нас тобой праздник такой?
- К нему, родному! А праздник? Да придумаем что-нибудь
- Смотри, какое чудо. Про этот Шартрез я слышал, а пробовать, не пробовал, - Мастер рассматривает бутылку. - Ты, этого пойла, только одну бутылку взял? Надо было мне сказать.
Что тут с одной бутылкой делать?
- Вы, Прокофий Петрович посмотрите какая крепость у этого пойла!
- Ух, ты! - Он ставит на стол сковороду с жареной картошкой, кусок сала, банку с огурцами. Наливает густую зелёную жидкость по стаканам. - За что пьём?
- День рождения у меня.
- Ну, давай! Будь здоров! - Он долго смотрит  на меня. Потом опрокидывает стакан в рот. Сидит какое-то время с открытым ртом. - Хороша, сволочь! - Схватил огурец. Захрустел.
Через полчаса я встал, вышел в сени и принес,  спрятанную в бушлате, еще одну бутылку.
- Это тебя родные поздравили? Перевод, наверно получил?
- Получил.
- Мать?
Я промолчал.
- Суровая женщина! А что тут удивительного? Жизнь у неё такая! Но, я скажу тебе, ефрейтор, ей легче было чем другим. Он поднялся с табурета и снял со стены гитару.
А я её и не заметил. Или раньше её у него не было? Может это из-за шартреза?
Сел, пощипал струны, покрутил колки, или как это у неё называется. Запел тихонечко.

Мне помнится Ванинский порт.
И вид парохода угрюмый
Как шли мы по трапу на борт
В холодные, мрачные трюмы.

Почему ты считаешь, мастер, что ей легче, чем другим? Она живет так, как все, работает, так как все. Семь лет отбарабанила как все.
Мастер положил гитару на кровать.
Так, как все, да не совсем. Какой-то туз её пасёт. Там, в Москве.  Нет, не туз. Какой там, туз! Джокер! - Он плеснул себе в стакан, посмотрел на меня. - Тебе,  может, хватит?
- Лей! Почему ты думаешь, что джокер?
Мастер медленно цедит из стакана и неожиданно говорит:
- А у тебя, ефрейтор, с матерью отношения не клеятся.
- С чего вы взяли, Петрович? Мы два года с ней прожили в одной комнате. Всё нормально!
- Прожили, - Соглашается мастер. - Может быть и всё нормально, но... - Потянулся, взял снова с кровати гитару.

От качки стонала братва
Обнявшись как родные братья
И только порой с языка
Срывались глухие проклятья

- Что «но», мастер? Что «но»? Начал, так продолжай, всезнайка!
- А то «но», я так думаю, что смириться ты не можешь. И судишь её. А судить, ты её, не имеешь права!
- А чего это ты так всё близко к сердцу принимаешь? А? Ходок ты наш! - Закричал я. - может ты лицо заинтересованное?
- Всё, - мастер встал из-за стола, вышел в сени и вернулся одетый. - Надевай свой бушлат, ефрейтор! Три часа ночи. Может, успеешь с часок поспать.
- А ты-то куда намылился?
- Пойдем, - Он потянул меня за рукав. - Прогуляться хочу.
- Нет! - Упёрся я. - Сам дойду!
- Дойдёшь,  дойдёшь,  -  Согласился он.  - Ты у нас герой!
До казармы шесть километров. Но это если идти прямо, а если прямо не получается, тогда, наверно, будет дорога длиннее.
Конечно, я выдёргиваю свою руку у мастера, но, надо честно признаться, когда он поддерживает меня, идти легче и дорога становится прямее. На полпути у меня голова стала совершенно ясной. Как-будто и не пил. Весь хмель ветер выдул.
- Иди домой, мастер! - Я остановился, обернулся и взял его за грудки. - Только сначала скажи-ка всезнайка, честно скажи, какое отчество у моего брата?
Он даже растерялся. Потом оторвал мои руки от своего полушубка.
- Дурак ты, синагога. Мы же с твоей матерью вместе работали. Вот так она сидела, а так я. Я тебе долблю, а ты вникнуть никак не можешь! Заруби себе на носу раз и навсегда. Не суди! Проживёшь жизнь — поймёшь.

      Я ВАМ НАБЬЮ МОРДУ, ЛЕВИН!

Замполит сидит за столом и, зажимая пальцы на руках, что-то считает.
- Тут считай, не считай, - Говорит ему Бурмистров. - Всё май месяц получается. Это если всё хорошо обойдётся. А может быть и раньше.
- Раньше, позже! Какая разница! - Вадик безнадежно машет рукой и с надеждой смотрит на Бурмистрова. - Товарищ командир роты, а может быть рассосется?
- Шутки шутишь, замполит?
- Какие шутки! Мне в политодел докладывать надо. Я им, мол, так и так, а они мне — куда смотрел и как воспитывал. Хорошо ещё, всего двое!
- Это совершенно неизвестно, - Качает головой Бурмистров. - Двое было до Нового года. А вот, сколько будет сейчас, после праздника, это только Бог знает. Скажи-ка мне, сколько наших вернулись в казарму, после праздника только утром?
- Семь человек.
- Ну, вот и будем ждать. Черти! Всех девок в Куземе перепортили. Скоро до Паньгомы доберутся. Придётся тебе, замполит, на всех на них жениться, чтобы скандал замять.
- Шутите, товарищ командир роты.
- Шучу. А что мне остаётся делать? Надо провести работу и, хотя бы, хоть кого-нибудь из ребят, женить. Тогда у вас, хоть частично, положительный отчёт получится.
Я лежу на нарах с перевязанной ногой. Неудачно спрыгнул с лесовоза. В углу, весь поникший, сидит Чёбот. Если прикинуть, то Вероника не такая уж дура?
На следующий день Вадик собрал всех «женихов»
- Что думаете делать, товарищи?
«Женихи» подавленно молчали.
- Я познакомился с вашими девушками. - Бодро продолжал Вадик. - Должен вам сказать, они совсем не уродки какие-нибудь. Очень симпатичные особы. Работящие. Не пьют и не курят, как некоторые городские. Здоровые такие. Как говорится, кровь с молоком.
И мамаши их, так сказать, тещи будущие, вполне приличные, не скандальные пока, женщины. Это я к тому, что народная мудрость говорит, прежде, чем жениться на девице, посмотри на её мать. Вам понятно?
- Так точно, товарищ лейтенант! - Смущённо отвечают «женихи».
- Какие мнения будут? - Нажимает на них Вадик. – Вопрос гораздо серьёзнее, чем вы это представляете. Не забудьте, существует суд, который может признать ваше отцовство. С судом – шутки плохи. И ни в какой армии вы от него не спрячетесь.
- Надо с родителями посоветоваться, я так думаю, - Делится с замполитом своими планами Глеб Семёнов. - Дело-то серьёзное! Его «с бухты-барахты» решать никак нельзя.
 А уж с родителями – это обязательно! Отец и мать своё слово сказать должны.
- Правильно! – Вадик радостно цепляется за эту идею как  утопающий за соломинку. – Родители – святое дело! Давайте, товарищи, эту хорошую  мысль  воплотим,  так сказать, в жизнь.
Чёбот! Принесите, пожалуйста, нам бумагу ручки и чернила. 
- Вы знаете, товарищи, - Глаза у замполита загорелись. – Надо, чтобы всё было серьёзно. Вы попросите у ваших девушек их фотографии. Тогда вашим родителям легче будет вам советовать. А товарищ Чёбот на почте купит вам конверты.
Бурная деятельность нашего замполита, на этом этапе, закончилась тем, что из Кеми привезли фотографа.
Письма были отправлены, что подтвердила подругам почтальонша Вероника, и теперь оставалось только ждать.
А я ждать перестал. Совсем!
Текут дни один за другим, похожие друг на друга как близнецы. Что-то мастера нашего давно не видно.
- Надо бы навестить его, - Предлагает Туулик.
- Точно! - Поддерживает его Гостев. - Всё равно Охво надо тащить шаланду в Кузему. Весь металл на живой нитке держится.
С утра, доложив начальству, отправились в Кузему.
- Пусть командир один к нему идёт, - Предлагает Карим Ака. - Что мы, всем колхозом, к нему припрёмся.
Во дворе на снегу следов не видно, крыльцо не чищено, дверь не заперта.
- Прокофий Петрович!
Тишина.
Вошел в избу. Печь не топлена. Холодина! Лежит на кровати лицом к стене. Одеяло сползло на пол. То ли жив, то ли нет.
- Прокофий Петрович!
Может спит?
Я в этих дурацких валенках бежать совершенно не могу. Слава Богу ребята меня издали увидели. Побежали навстречу
- Что там? - Закричал Туулик.
Я махнул им рукой.
Около медицинского пункта собралась толпа. Шептались женщины,   мужчины   смолили   махорку   и   качали  головами.
- Может нам его в Кемь отправить? - Волнуется Вадик, прилетевший на «крокодиле». - Как вы, товарищ фельдшер, считаете.
- Что вы все столпились тут? – Закричала фельдшерица.
И все поняли, что она, такая маленькая женщина в белом халате, надетом поверх кацавейки, и есть тут самая главная.
- А вы, офицер, сначала соображать надо, а потом предлагать. И, даже не думайте! Какая Кемь! Больного трогать нельзя. - И пусть меня никто не учит, - Добавила она,  -   сама знаю, что делать.
Потом вся Кузема целую неделю обсуждала, как мы мастера своего на руках тащили в медпункт. Говорили, что во время. Ещё немного и душу бы Богу отдал человек.
Дня через два, когда мы уже собрались, остановится на обед, Лобов дёрнул меня за рукав. Я обернулся и увидел приближающиеся к нам две маленькие фигурки.
Две женщины-карелки на лыжах с мешками за спиной поравнялись с нами. Остановились. По-моему, они были похожи друг на друга. Одна постарше, очевидно мать, другая совсем молоденькая, дочка, наверное.
- Здравствуйте! - Сказала та женщина, что была помоложе.
- Привет, - Ответил я ей. - Откуда вы?
Она махнула рукой в сторону двадцать пятого километра.
- Издали идете?
- Два дня.
Гостев присвистнул.
- А куда?
- Кузема.
Отвечала только молодая. Та, что постарше смотрела на нас и улыбалась, иногда кивая головой.
- А зачем? - Карим Ака недоверчиво смотрел на них, словно это были люди с другой планеты. - Вы же женщины!
- Соль, сахар, чай, спички. - Заговорила старшая.
- А там у вас магазина нет? - Робко спросил Карим Ака.
- Магазин. - Молодая стала хохотать. Она указала на Карим Ака пальцем и что-то сказала своей попутчице. Та улыбнулась.
- Магазин нет.
- Послушай, командир, -  Карим Ака никак не мог успокоиться. - Два дня туда, два дня обратно и всё время на холоде!
- А что несёте? - Я указал на их мешки.
- Травы, - Молодая перестала смеяться. - Здоровье. Против болезни.
- Женщины! Подождите немного. Сейчас придёт трактор, и вы на нем доедите до Куземы. - Абасов ужасно разволновался.
- Нет, - Молодая качнула головой. - Спасибо вам.
И они пошли дальше. А мы стояли и смотрели им в след.
- Так живут люди, - Печально сказал Абасов. - Два дня туда и два дня обратно.  Соль, сахар, чай, спички. Это же женщины!
Больше они нам не встретились. Прошли, наверно, где-нибудь стороной.
Фельдшерицу звали Софьей Ильиничной. Разговаривать с нами по поводу здоровья Прокофия Петровича категорически отказалась.
- Левин! К командиру роты.
Бурмистров показал мне на табурет.
Вадик стоял за столом и докладывал командиру роты.
- Фельдшерица давно за ним ухаживает. Он совсем больной. Лечится каким-то специальным грибом и травами.
- Чагой, - Подсказал Бурмистров.
- Вот, вот! Этой чагой, и травы карелы ей приносят. Я сначала удивлялся, что он на фронте не был. Оказалось — по болезни. У него язва.
Я ей предложил, чтобы его в Кемь отправить или в Петрозаводск. Она говорит, что он не доедет. а она его уже выхаживала, дай Бог, и сейчас выходит. Вот, Левин! Он его во время притащил к ней. Если бы не наши ребята — конец ему был бы. У него кровотечение началось. Но, как я считаю, шансов у него мало.
- Да! - Бурмистров побарабанил пальцами по столу. - Тут, лейтенант, ещё одно дело. Вот он нам сюрприз преподнёс, - Командир роты кивнул головой в мою сторону. Неожиданный!
- На, - Он протянул замполиту какую-то бумагу. - Полюбуйся.
Я успел увидеть в углу листа голубой штамп и цифры 27006.
- Что молчишь, Левин? Знал про это?
- Знал! Только это давно было. Почти год прошёл с тех пор. Я и думать об этом уже перестал.
- Ещё два лишних года на горб свой кладёшь? Или, может, просто сбежать отсюда хочешь?
У Бурмистрова рот кривится в презрительной усмешке.
- Это не так, товарищ командир роты - Вадик аккуратно кладет бумагу на стол. - Я к нему всё время приглядывался и дело его просматривал. Характер у него не такой, чтобы сбегать.
- Да знаю я! - Командир роты убирает бумагу в папку. - Не при нём будет сказано. Это когда он только в нашу часть пришёл, это ещё в Гатчине было, замполит батальона его назвал отдельным человеком.
Мы сидели и молчали. А что я им мог сказать? Удивительно, но у меня в голове была пустота. Ни радости, ни каких-то эмоций! Пустота. Или, нет. Печаль была. Как перед большой потерей.
- Всё! - Бурмистров поднялся. - Кого рекомендуешь на твоё место?
- Туулика.
- Послезавтра собирайся в дорогу, ефрейтор. Прибудешь в Гатчину, в батальон, а они уже тебя дальше отправят.
Первый раз ко мне обратились «на ты»
- Товарищ командир роты! Вы поверьте мне! Если бы не вы…
- Всё, Левин! Всё. Иди! Письма твои мы тебе перешлём.
Они отрезали меня от себя. Для них больше меня тут нет. Вот был Левин, и нету! Вспоминать-то будут?
Я представил себе, как начнётся завтрашний день и ребята уедут на дорогу. А я? Буду болтаться по казарме, и Бурмистров пройдет мимо и не посмотрит в мою сторону. И Вадик пройдет мимо и не сделает мне замечание. Может Круг подойдет и скажет пару слов, так, для приличия. Для них меня уже здесь нет.
Потом наступит ночь, начнётся новый день и пойду я, с вещмешком за плечами, по дороге в Кузему.
Пережить бы эти два дня!
Я поднялся в тамбур вагона.
Внизу стояли ребята бывшего моего отделения. На холостых оборотах попыхивал движок трактора. И Охво, высунувшись из кабины, махал мне, зажатой в руке, ветошью. 
Антон Туулик поднял руку. Пальцы сжались в кулак. Алик Нильс тоже поднял руку, а за ним Томм Ян и Глеб Семёнов, Гостев Виктор и Коля Лобов.
- Командир! - Крикнул Карим Ака. - Ты нас помни, а мы тебя. Да? Командир!
Дёрнулся вагон. Поплыла, мимо окон, белая равнина. Сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее уходил от Куземы поезд. Загудел  трактор. Его заглушил стук колёс на стыках.
Ничего не изменилось. Всё так же вьётся тропинка между груд битого кирпича, всё так же смотрят дома мёртвыми окнами. У ворот стоит незнакомый солдат. Видно, что первогодок.
- Что надо?
- Надо чтобы ты мне ворота открыл.
Из караульного помещения выходит сержант Голуб.
- Ба! Кого мы видим! Сам товарищ Левин прибыли! Собственной персоной!
- Привет, сержант! - Я открываю сам ворота. - Что это у тебя, Голуб, солдаты устав не знают? Прибыл, можно сказать, тринадцатый помощник генерала, а он пасть открывает, а ворота нет.
- Давай, ефрейтор, заходи! Пойдем я тебя до штаба провожу.  Ждут тебя - Он поворачивается к часовому. - Что стоишь, глазами хлопаешь? Закрывай ворота, а то простудишься!
- Товарищ майор! Ефрейтор Левин...
Я запнулся. Вроде прибыл я в Гатчину по приказу войсковой части 27006 и комбат к этому приказу совсем не причём. Попробую вывернуться.
- Ефрейтор Левин прибыл, - Закончил я фразу.
Как прошлый раз, когда меня назначали командиром отделения, в кабинет заглянул замполит.
- Заходи, заходи, Петр Петрович. Будем с этим товарищем разбираться.
Капитан Егоров кивнул мне головой и устроился за приставным столом.
- Чего мы вас вызвали с севера, - Комбат откинулся на спинку стула. - Вы старшиной роты будете?
Смотрит насмешливо.  Перемигнулся с замполитом. Совсем они тут не изменились за эти два года. Весёлые ребята!
- Вы не думайте, ефрейтор, - Продолжает майор, - Что это я вас спрашиваю, мол, будете вы старшиной или не изъявите желания. Я себя спрашиваю, будете вы старшиной роты или нет.
Что-то я совсем ничего не понимаю. Они же должны меня дальше отправлять! Причем тут старшина роты? Ничего себе, подарочек! Сразу ведь не сообразишь: надо это мне или нет, и что отвечать ему? Ведь он опять дал мне понять, что вся моя судьба полностью зависит от него. Хочет — отправит дальше, не захочет — не отправит. Хочет и назначит меня старшиной роты и моё мнение ровным счётом ничего не значит.
Тогда что мне об этом думать? Дело наше телячье — обкакался и стой? Зря вы так, товарищ майор! Очень даже зря! Вы думаете, что перед вами тот самый Левин, что был два года назад? Очень сильно ошибаетесь!
Предварительно постучав, в кабинет вошёл не знакомый мне старший лейтенант.
- Товарищ майор...
- Давай, Олег Иванович знакомься. Это тот самый Левин.
Старший лейтенант протянул мне руку.- Гонов, командир роты! – И смотрит на меня, внимательно так, словно оценивает. - Будем служить!
- Вы что, ефрейтор, насупились? - Комбат упёрся руками о край стола, собираясь встать. - Чем не недовольны? Как мы встретили вас, не устраивает или ещё что?
- В жизни, молодой человек, как бывает, - Вступил в разговор замполит. - Кто-то глупости совершает, кто-то их исправляет. Кто-то добро делает, а кто-то оценить это, по молодости и неопытности, правильно не может.
- Всё! - Комбат поднялся из-за стола. - Вопрос решён! Олег Иванович, идите с новым старшиной и представьте его личному составу. Всё как положено.
- Ефрейтор не может быть старшиной роты, - ухватился я за соломинку.
- Лычки, Левин, дело наживное. Тут дело не в звании, а в том, на своём месте человек или нет. Вы что, думаете, мы за вам и не следили? На моей памяти, такой характеристики, как ваша, я от Бурмистрова ещё никогда не получал.
К сожалению, исходя из имеющегося в нашем распоряжении контингента, голод у нас на командные кадры. Тем более если на этой должности у человека должна быть хозяйственная жилка, соображаловка и, главное, честность.
Если какой-то там ефрейтор сумел прославиться на всё соединение своей работоспособностью и умением работать с людьми, нечего его держать на отделении, выполняющем пустяковую работу.
- Не очень пустяковую, - Возразил комбату замполит. - Как они с такими объёмами без экскаватора обошлись, до сих пор непонятно.
Офицеры посмеялись.
- Это он с нами своим опытом поделится, - Комбат встал.
- Всё! Выполняйте приказ!
Я, закрывая за собой дверь, кабинета услышал:
- С ним, замполит, ещё работать и работать придётся.
Это  ему  такой  поворот,  как пыльным мешком по голове.
- Вы, Левин, не волнуйтесь, - Командир роты взял меня под руку. - Как ваше имя отчество?
- Аркадий Вениаминович! -
Ни хрена себе! Меня в жизни ещё ни разу не называли по имени и отчеству.
- Так вот, Аркадий Вениаминович. Рота сформирована из новобранцев. Присягу ещё не принимала. Это недели через две будет. Вы старослужащий, да ещё с севера. Про вашу роту тут все знают, так что вы, безусловно, будете пользоваться уважением. Сейчас рота построена. Я вас представлю, а потом вы личный состав отправите в столовую обедать.
Стою перед строем. Смотрят на меня, как на выходца с того света. Наверно думают, что им можно ждать от меня.
- Ро-о-та-а! – Первый раз командую таким количеством людей. – На пра-во! В столовую повзводно шагом марш!
Кровать моя стоит в ротной баталерке. Здесь конечно лучше, чем в берлоге у офицеров в Куземе. Есть стол, есть пара табуреток, на стене полка с уставами и ротными документами. Тонкая стопка бумаги, ручка-вставочка, чернильница.

Город Ленинград.
 Войсковая часть 27006 «Р» Маркову И. Б.

Уважаемый Илья Борисович!
Сложились такие обстоятельства, которые мне самому не решить. По приказу командира батальона меня назначили старшиной роты...

- Левин!  Срочно  идите к  командиру  батальона!  Бегом!
Майор Иванов медленно поднимается из-за стола мне навстречу. Лицо красное! Кулаками в стол упёрся. Смотрит на меня.
- Мне что, Левин, морду тебе набить?
- За что, товарищ майор?
- За писания твои!
- Знаете что, Иван Иванович, я в этой жизни один. Вы знаете. Родителей у меня нет. Одна бабушка. Сидеть у неё на шее, после демобилизации, я не хочу, а за три года я специальность свою потеряю, и придётся мне всё начинать с самого начала.
Майор опускается на стул.
- Насчёт того что в жизни один и о бабушке это всё «ля-ля!», Левин. С бабушкой твоей я знаком и кто она – знаю.
- Хорошо! Тогда я вам, Иван Иванович, ещё скажу.
Большая разница для меня, принимая во внимание мою биографию, откуда я демобилизуюсь. Из стойбата, или...
Мне ещё в жизни не одну мандатную комиссию придётся проходить! Так? А там, куда меня зовут, я буду заниматься своим делом и, если мне понравится, вообще на сверхсрочную службу останусь.
- Бабушка у него! - Ворчит майор. - Всё продумал! Всё, да не совсем.
Он наклонился над столом, словно хотел быть поближе ко мне.
 - Про мандатную комиссию ты, сынок, вроде правильно говоришь, только там, куда ты идёшь – по ниточке ходить  тебе придётся. Там ты как в аквариуме жить будешь.
И еще учти. С каждой ступенькой вверх, вокруг тебя будет всё больше и больше сволочной публики, всегда готовой съесть тебя просто так, ради спортивного интереса. – Он сжал кулаки. Опустил их на стол.
- А может нос твой кому-нибудь не понравится. – Усмехнулся майор.
- Ладно, иди! – Он отвернулся от меня. – Пододвинул к себе какие-то бумаги. и уткнулся в них.
Меня для него уже не было.
- До свидания, Иван Иванович. Спасибо вам!
Он махнул рукой.
Вьётся тропинка между кучами горелого кирпича.
Прощай Гатчина!

У РАЗВИЛКИ


КУРОРТ

За окном -  набережная. Глубоко внизу, зажатая между гранитными берегами, течёт река Фонтанка. За рекой Летний сад, а за ним Лебяжья канавка и Марсово поле. Обалдеть и не встать!
Я потихонечку привыкаю к этому пейзажу. Человек, в конце концов, ко всему привыкает.
Первые два дня мне  казалось, что я сплю, и всё это мне снится. Вот проснусь, и окажется, что я лежу на нарах. Подо мной изрядно похудевший сенник. Рядом со мной посапывает Туулик, а за ним ворочается с боку на бок Карим Ака.
Подъём! - Кричит дневальный. - Рота, подъём!
Я открываю глаза.
Солнце светит в широкие окна. Большая комната с тремя шкафами-реалами, стол с чугунной плитой для вёрстки полос газеты, резальная машина и самодельное устройство для размотки рулонов бумаги. Тут же стоит платяной шкаф для вещей и наши две кровати. В соседнюю комнату дверь открыта, и видна стоящая в центре её печатная машина.
Вот и вся типография.
На второй кровати спит, укрывшись с головой, наборщик Валька Летунов. Здоровенный белобрысый костромич.
Вставай, Валька! – Бужу я его. - Уже половина восьмого. Скоро мичман Кандеров придёт, а нам ещё завтракать  надо.
Вставай, Валька!

Ленинград. Начато вечером 15 августа, закончено вечером 16 августа 1952 года.
Здравствуй Ритуня, любовь моя!
Сегодня 15 августа 1952 года. Ровно месяц тому назад я распростился с Гатчиной и прибыл на новое место службы.
Если я буду тебе подробно описывать ту обстановку, в которую я попал, то ты мне не повериш.
Я сам до сих пор не верю, что всё, окружающее меня, явь, а не сон.
Прежде всего, разреши мне представить действующих лиц, участвующих в этом фантастическом действии.
Бочкарёв Петр Николаевич. Подполковник. Редактор газеты.
Лет ему сорок, а может пятьдесят, а может ещё сколько-нибудь. Совершенно седые, даже чуть-чуть желтоватые, редкие волосы, красное, всё в мелких прожилках, особенно на носу, лицо. Руки чуть подрагивают. На кителе планки наград в четыре ряда.
С первого до последнего дня войны провёл он на Балтике как фронтовой журналист. Пережил блокаду. Ходил в боевые походы на подводных лодках, торпедных катерах, тральщиках
После окончания войны был демобилизован и мотался по Ленинградской области, работая в разных заводских многотиражках.
Бобыль.
Однажды, кто-то, кто прекрасно знал Петра Николаевича во время войны, решил открыть газету нашего соединения и пригласил его, старого фронтового товарища, вновь надеть погоны.
Прежде чем согласится, Петр Николаевич поставил условие, что он будет работать только с Марковым Ильей Борисовичем.
Тот, кто затеял дело с газетой, сразу согласился, потому,   что   прекрасно   знал  предлагаемую кандидатуру.
Марков Илья Борисович. Подполковник. Литературный секретарь редакции.
Жгучий брюнет с вьющимися волосами и солидным носом. Наверно они с Бочкарёвым ровесники, но выглядит Марков очень даже браво.Женат. Имеет дочь, которую любит до безумия, всё время о ней рассказывает, при этом, глаза его восторженно сияют. Но отец он, судя по всему, строгий.
На первый взгляд эти два подполковника совершенно разные, но с первого до последнего дня войны Илья Борисович провёл на переднем крае как фронтовой журналист.
Точно также, как его друг пережил блокаду. Ходил в боевые походы на подводных лодках, торпедных катерах, тральщиках.
Орденов и медалей у него никак не меньше чем у Бочкарёва.
После окончания войны был демобилизован и пришлось ему мотаться по Ленинградской области, работая в разных сельскохозяйственных многотиражках.
Как только идея организации газеты была воплощена в жизнь, друзья немедленно позвонили Василию Васильевичу Кандерову, который всю войну прослужил начальником той самой типографии, что печатала статьи и корреспонденции друзей-однополчан, и сказали ему, чтобы он немедленно брал с собой жену Лидию Александровну и приезжал в Ленинград.
 Для полноты характеристики надо тебе сказать, что все они друзья (Не простые друзья, а фронтовые), которые не один раз побывали или попадали во всякие передряги и каждый раз выручали друг друга.
 Всё это я рассказал тебе со слов жены Василия Васильевича, которая любезно просветила нас с Летуновым с историей появления в нашей жизни войсковой части 27006 «Р»
Вчера мичман Кандеров Василий Васильевич отвёз двух ефрейторов-стройбатовцев в  Ленинградский флотский экипаж, где у них забрали всю их зелёную форму.
Обрати внимание, что никакой жалости я при этом не испытал.
Метаморфоза продолжалась в течение часа и, из проходной экипажа, вышли мичман Кандеров, старшина второй статьи Летунов и старшина второй статьи Левин.
Старшины были одеты в новенькую форму Военно-морского флота СССР  -  суконные  брюки,  суконная форменка, тельняшка, бескозырк,  носки (не портянки) хромовые ботинки
.
Каждый нёс по два вещмешка.

В вещмешки были аккуратно уложены:

Шинель. 1 шт.
Зимняя шапка «Под каракуль». 1 шт.,
Бушлат. 1 шт.,
Галстук (Слюнявчик). 1 шт.,
Подворотнички (для слюнявчика). 3 шт.,
Суконные брюки. 1 шт.,
Фланелевая форменка. 1 шт.,
Белая форменка ( летняя). 1 шт.,
Воротник пристяжной (Гюйс). 1шт.,
Роба ( форменка, брюки). 2 пары,
Тельняшка. 3шт.,
Кальсоны. 3 шт.,
Трусы. 3 шт…,
Носки  ( а не портянки). 3 пары,
Яловые ботинки. 1 пара,
Комплект постельного белья. 2 шт.,
Шерстяное одеяло. 1 шт.

Хочу обратить твоё внимание, что я теперь не как нибудь, а жених, обременённый солидным приданным.
Прикинь! Прошёл всего один час, и вместо штанов, напоминающих галиф с дутыми коленямие, портянок и стоптанных сапог, я стал обладателем всего, что перечислено выше.
  Прибавь к этому, что, в отличие от всех других многочисленных претендентов на твою руку и сердце, я единственный человек на этом свете, который тебя любит до безумия.

Целую, Я
Москва, Начато днём 21 августа и закончено 22 августа 1952 года.

 Здравствуй, военно-морская любовь моя!
Я получала твоё Ленинградское письмо, наполненное до краёв восторгом, и полностью с тобой согласна, что ты теперь жених богатый. Это навевает мне грустные мысли. Могу себе представить какой ты теперь красавец.Передай своим возможным ухажёркам, что я девица решительная, и со мной лучше им не связываться. Пусть себя поберегут для других кандидатов.
Всё это - подарок к твоему дню рождения, Прекраснее подарка, придумать невозможно! 
Я тебя поздравляю с круглой датой и желаю себе любить тебя до конца моей жизни с учётом полной взаимности.
Мне нужно, чтобы ты срочно прислал мне две свои фотографии. Одну я должна буду поставить около дивана, на котором я сплю, а вторую буду носить всегда с собой и без конца всем хвастаться.
Позавчера закончилась моя практика и я, наконец, вернулась из Решетихи в Москву. Судя по итогам практики, местное руководство настроено заполучить меня после защиты дипломного проекта на постоянную работу.
Должна тебе сообщить, что с сегодняшнего дня я секретарь комсомольской организации факультета. Вчера вызывали на беседу в райком. Прозрачно намекнули, что не прочь видеть меня после защиты дипломного проекта у себя в качестве инструктора.
Как видишь, я стою на развилке. Передо мной две дороги. Естественно, я размышляю. Налево пойдёшь — специалистом будешь, направо пойдёшь - ?????
А  что  ты  скажешь  мне,  родной,  по  этому поводу?
Две недели у меня отдых, а потом, Маргарита, запрягайся. Осталось тебе грызть науку ещё год и сколько там месяцев, что будет отпущено на диплом.
Скорее всего, определилась тема для моего будущего диплома. Звучать она будет, примерно, так: «Консервация морских тралов, изготовленных из капрона» Что-то в этом роде.
Пиши мне.
Люблю, целую.
Твоя, я
P.S. Только что вернулась с Панкратьевского. Аня в мрачном настроении. При мне разговаривала с кем-то по телефону и сказала, что готовится что-то страшное. Я её спросила: что готовится? Она посмотрела на меня как-то странно и сказала, что очень волнуется за тебя и не довольна, что ты перёшел служить в другую часть и надел флотскую форму.
После этого она сказала странную фразу, мол, в Куземе было спокойнее, и надёжнее.
Больше ничего из неё мне вытянуть не удалось. Сидит и курит папиросу за папиросой. На все мои вопросы отвечает, чтобы я не забивала себе голову. Просто это её мнение.
Ты не в курсе дела, что происходит? Меня, как в холодную воду, опустили.
Очень люблю и готовлю тебе сюрприз.
Целую, я.

- Заходите, товарищи, - Подполковник Бочкарёв встал из-за стола при нашем появлении.
-Товарищ подполковник! Личный состав типографии прибыл по вашему приказанию в полном составе!.
 Мичма  с  шиком  оторвал  руку  от   козырька   фуражки.
- Вольно, товарищи! Рассаживайтесь, пожалуйста.
Кроме Бочкарёва в редакционной комнате расположился за соседним столом старый мой знакомый, подполковник Марков. В углу, за конторкой на высоком табурете, почему-то напомнившем мне насест для кур, который я никогда в жизни не видел, сидела жена мичмана.
- Вот мы, наконец, все вместе собрались. - Удовлетворённо сообщил нам Бочкарёв. Подготовительный период закончился. Весь, я надеюсь, дружный коллектив готов к работе. Так
- Так точно! - Бодро доложил Василий Васильевич.
Прежде всего, давайте познакомимся. Начнём с прекрасного пола. Кандерова Лидия Александровна. Прошу любить и жаловать. Она технический секретарь редакции, корректор и, Бог её знает, что ещё.
Женщина встала со своего насеста и чуть склонила голову.
- Думаю, - Улыбнулся Бочкарев. Она будет для вас, молодёжь, заботливой матерью.
Теперь о мужской части нашего коллектива. Подполковник Марков Илья Борисович — литературный секретарь редакции. Ну, и, в конце концов, я — редактор газеты. Фамилия моя Бочкарёв, имя и отчество - Пётр Николаевич.
Своего непосредственного начальника — мичмана Кандерова – вы уже знаете.
Задачи перед нами стоят простые. Первый номер газеты должен выйти в понедельник. Вам, для разбега, на первый номер отпускается неделя. После этого каждую неделю будем выпускать по два номера.
Теперь, о проблемах.
Перед вами, - Он повернулся ко мне. - Товарищ Левин, мичман уже, наверно, ставил задачу? Вы, как можно скорее, должны освоить специальность наборщика. Набор формы — дело трудоёмкое. Для выпуска двух номеров газеты в неделю сил только  Василия Васильевича  и  Валентина явно  не  хватит.
Товарищ подполковник! Я уже с ним переговорил. Он плохо, но кассу знает, - Кандеров ободряюще улыбнулся мне. - Но желание получить ещё одну специальность — имеет. Мы все вопросы о взаимодействии обсудили. Летунов постепенно должен освоить печатную машину, а Левин — наборное дело. Кроме того, за ними ещё числится резка бумаги.
Хорошо! А теперь, товарищи, вот о чём я хочу с вами поговорить. - Он опёрся руками о столешницу.
Это, наверно, для того, подумал я, чтобы унять дрожь в руках. Что они у него так трясутся всё время? Наверно, что-то нервное. Войну ведь прошёл человек, блокаду пережил.
Волею судьбы вы оказались в особых условиях прохождения срочной службы. Практически, после шести часов вечера и до утра, а особенно в воскресные дни, вы будете предоставлены самим себе. Вы будете одновременно и командиры, и рядовые.
Давайте, договоримся с вами один раз и навсегда, что вы будете отвечать каждый за себя. В ваших интересах, строжайшим образом соблюдать воинскую дисциплину и порядок.
Вы должны понимать, что, раз вы находитесь в расположении войсковой части подчиненной нашему соединению, то за вами будет самый пристальный пригляд. Ещё вы должны понимать, что зависть явление страшноватое. Этот нюанс вам тоже должен быть понятен. 
Далеко не все товарищи были согласны выделить вас в отдельное подразделение и подчинить только мичману Кандерову.
Но на этот вариант у нас с Василием Васильевичем был свой резон, и командование с нами, в конце концов, согласилось. Не без опасения, должен вам сказать. Очень даже с большим опасением!
Дальнейшая ваша судьба полностью зависит только от вас самих. Мы надеемся, что те характеристики, которые дали вам ваши прежние   командиры,   соответствуют   действительности.
Если у вас есть ко мне вопросы, задавайте. Если нет — прошу вас, начинайте трудиться.
С первого же дня, попав на набережную реки Мойка, меня всё время преследует чувство, что всё это временно.
Это тихое, размеренное течение времени, без проблем, без каких-то всплесков. Но, вместе с тем, всё вокруг меня кажется зыбким,  не надёжным, готовым развалиться в любую минуту. 
Может, я всё это придумываю? Откуда такое чувство неопределённости?
Размеренно тикают часы на стене. День сменяет ночь, ночь сменяет день. Я знаю, что я буду делать сегодня, завтра, через месяц...
С утра, позавтракав, мы становимся к кассам. Василий Васильевич и Валька набирают новый материал. На первых порах, мне доверен разбор форм уже отпечатанных номеров газет.
Касса — это такой плоский деревянный ящик, разделённый на множество отделений-ячеек. В каждом отделении кучка свинцовых литер с одной какой-то определённой буквой. 
Разбирая старую форму, надо положить каждую литеру в своё отделение. Ошибёшься, положишь не туда, куда нужно, — в набираемый текст, проскочит ошибка.
Очень хорошо никогда и нигде не бывает. Обязательно появляются какие-нибудь изъяны. Так вот жизнь устроена. Где-то я слышал такое мнение, что когда очень хорошо — это плохо. Вот это-то меня и гнетёт. Может от счастья, я становлюсь мнительным?
Мы, практически, целыми днями друг с другом не разговариваем. Каждый уткнулся в свою работу. Отвлекаться нельзя — наделаешь ошибок и, не дай Бог, эту ошибку пропустит наш корректор Лидия Александровна. Если ошибка проскочит в тираж -  жди беды.
Валька читает материал, который, молча, положил перед ним Василий Васильевич, и начинает набирать его.
 Я разбираю старые формы и, когда спина затекает от напряжения, иду разматывать рулон бумаги, а потом, получившиеся листы режу на нужный формат на резальной машине.
Когда Кандеров сверстает полосы газеты, я переношу их в печатную машину. Сначала мы с Валькой идём обедать, а потом он садится за приёмку печатной машины, я поднимаюсь на мостик, и начинаем печатать тираж.
 Лист за листом, лист за листом.
Во время печати голова у меня совершенно свободна, и в освободившееся пространство начинают пробираться всякие мысли, воспоминания. Когда - хорошие, когда — не приведи Бог!
Сейчас половина третьего. Наверно, ребята бывшего моего отделения только что пообедали жареным хлебушком с чаем. Новый урожай клюквы ещё не поспел, а старая клюква - сморщилась, пожухла.
Лист за листом. Лист за листом.
Но это временно. Совсем скоро придёт настоящая осень, и вновь вся округа покраснеет.
Наверно, сейчас началось самое лучшее время в Карелии. Мошка улетела, а снежок падает редко-редко. Просто напоминает, что он существует, чтобы не расслаблялись.
Лист за листом. Лист за листом.
Что-то ко мне последнее время без конца приходит мысль о Кариме Ака. Как он там? Может быть, его девушка, наконец, написала ему письмо.
Туулик, конечно, с отделением справляется, и машины с брёвнами, дай ребятам Бог, разгружаются без приключений.  Антон парень умный! Да и народ в отделении остался, вроде, совсем нормальный. Даже у наших уголовников что-то человеческое стало проглядывать.
Лист за листом, Лист за листом
Тут ко мне в голову приходит совершенно неожиданная мысль. А за что в стройбат попал мой визави Валентин Летунов? У него-то какие грехи? На уголовника не похож, в Костроме, вроде немцев не было.
А спросить нельзя. У каждого своя биография и никому до неё дела нет! Мы всё больше молчим.
Я всё время помню, как командир батальона сказал мне, что  чем  выше забираешься, тем больше вокруг сволочей. Что-то пока я этого не вижу. Пугал он меня, что ли?

ЗА ФАСАДОМ

Воскресенье.
Я уткнулся в кассу и стараюсь запомнить, в какой клеточке лежит какая буква. Летунов в соседней комнате гоняет печатную машину вхолостую и учится точно накладывать бумагу на ходу.
Дверь между комнатами чуть приоткрыта.
Кто-то вошёл, и Летунов, не останавливая машину, поздоровался.
Как дела? - Спросил вошедший.
Нормально, - Отвечает Валька. - Живём — хлеб жуём!
Ну-ну, жуй! Жуй и помни, кто тебе добро сделал.
Да я помню!
Вот и хорошо! Я тебе добро сделал, ты мне этим же ответил
Гость ещё что-то сказал Летунову, но что я не расслышал. Валька машину не выключает.
Ты, Летунов, следи за евреем.
За каким? - Деловито спрашивает Валька.
Ну да! Теперь-то у вас, их двое. Вот за обоими и следи
Стукнула дверь. Я уткнулся в кассу. Краем глаза увидел, что Валька заглянул в приоткрытую дверь.
- Аркадий!
Я испуганно вскидываю голову, изображая, что он неожиданно оторвал меня от напряженного изучения расположения литер в кассе.
Ты что, Валька?
- Ничего! Я думал, что ты спишь.
- Верно, - соглашаюсь я с ним. - Дремлется.
Что им евреи покоя не дают? А Валька, он что, «дятел стучащий»? Интересно, Кандеров об этом знает? А Бочкарёв? А вот Маркову я про этот разговор при удобном случае расскажу. Очень интересно, кто это был? Такой нежный тенорок.
Этот   понедельник   начинается   с   того,   что   к   нам   с самого утра  приходит очень взволнованная Лидия  Николаевна.
- Аркадий! - Она нервно мнёт носовой платок. - Извините меня, пожалуйста, Аркадий!
Василий Васильевич и Валька поднимают головы от своих касс и удивлённо смотрят на неё.
- Я подумала, - Она даже чуть-чуть заикается. - Если тебе пишут из старой твоей части, то ничего особенного в таком письме быть не может.
Она тяжело вздыхает, разводит руками. В одной руке у неё изрядно помятый лист бумаги.
- Они и треугольничек плохо сложили. Он на почте раскрылся. Извините, Аркадий! - Она протягивает мне письмо и с состраданием смотрит на меня.

Карельска АССР, поселок Старая Кузема, В\Ч 63162.

Здравствуй, друг наш Аркадий!
Долго думал, прежде чем написать тебе это письмо. Сейчас немного всё улеглось, а так даже спать толком не мог.
Всё никак нужные слова не могу подобрать, чтобы ты понял наше настроение.
Погиб Карим Ака.
Я себя виню. Всё время мысль меня преследует, что если бы был ты, то этого не случилось бы.
Началось всё после ужина. Чёбот вручил ему письмо. Я не видел, а ребята рассказывают, что он перечитал его два раза. А потом ушёл.
Он не вернулся к отбою, и мы пошли его искать.
Мы нашли его быстро. Он сидел около бани и плакал. Очень  тихо  плакал.  Просто  слёзы  у  него  текли  и  текли.
Я сначала думал спросить у него, что случилось, потом решил, что отвечать он мне не будет. Тебе бы ответил, а мне нет.
Мы отвели его в казарму и уложили спать, словно он маленький ребёнок.
Теперь   я   сплю   на  твоём месте,  а он, рядом, на моём.
Я ругаю себя, что уснул, а дневальный говорит, что Карим Ака всю ночь вставал и пил воду.
Всё, что было дальше, видел только повар Эйно. Он вышел покурить на улицу из своего камбуза и увидел, что Карим Ака спускается по откосу от казармы на берег.
Эйно удивился, но подумал, что он идёт на берег, чтобы умыться, а Карим Ака снял бушлат, положил его на землю, постоял немного и пошёл в воду.
Эйно сразу не понял, что происходит, а когда понял, то было уже поздно.
Карим Ака шёл и шёл всё дальше от берега и скоро совсем ушёл в море.
Тело его так и не нашли.
Вот такие наши дела.
Старшего лейтенанта Бурмистрова и замполита Вадика затаскали разные проверяющие и следователи. Они почему-то хотели доказать, что Карим Ака не утонул, а дезертировал.
Ты, Аркадий, учил меня, как надо обращаться с людьми. Своим примером учил. А я учился плохо. Это я только теперь понимаю. Да!
Все смотрели на меня и говорили, что вот если бы был Левин, то Карим Ака остался бы живым.
Мне, конечно очень обидно и больно, но это, наверно, правда.
Мы все тебя помним.
Когда мы тебя провожали, Карим Ака крикнул, что мы будем  всё  время  помнить  тебя,  а ты  нас,   пожалуйста!
Напиши мне, пожалуйста. Очень тебя прошу!
Антон Туулик.

Почему он так сделал этот Карим Ака, Аркадий? - У Лидии Александровны дрожат губы. - Почему? Он ведь, наверно, был совсем молодой.
- Мы ровесники.
- Какой  ужас!  Вы,  Аркадий,  думаете,  он   из-за  письма?
- Да. Я думаю, что это так. Он совсем не получал писем.
Сам писал, а ответа никогда не получал. За два года не было ни одной весточки. Он мне говорил, что девушке, которую он любит, её родители не разрешают писать ему.
- У него разве никого не было родни?
- Мать. Но она, по-моему, была неграмотная.
В дверном проёме стоял Марков и внимательно нас слушал.   
- Знаете, Аркадий! - Марков кашлянул. Он всегда, почему-то покашливает, прежде чем что-либо сказать. - У Константина Симонова есть такое стихотворение о женщине, которая написала своему мужу на фронт, что уходит к другому и старый муж ей больше не нужен. Письмо её пришло, а его в этот день в бою убили. Не получал он этого письма и до самой последней своей минуты знал, что дома его ждут и любят.
А с вашим другом получилось наоборот. Пришло, наконец, к нему письмо и оно его убило.
Марков запустил пальцы в свою шевелюру.
- Вот такая тема — женщина в нашей судьбе.
- Илья Борисович! А разве не существует темы мужчина в судьбе женщины? - Лидия Александровна сказала это очень тихо, но с такой обидой.
- Да, да! Вы совершенно правы. Но, вот, что получается. Мужчины, оказывается, более восприимчивы к бедам, более нежны, чем женщины и менее стойки.
А из этого случая, если хватит таланта, что-то может получиться очень стоящее. Вы, Аркадий, не дадите ли мне это письмо, и  не знаете ли, где живёт его девушка и как её зовут.
- Нет, Илья Борисович. Я только знаю, что родители её очень богатые люди. Они там, в Узбекистане какие-то очень большие начальники. Судите сами. Если они смогли талантливого парня, студента, выгнать из института и отправить служить.
Я хотел добавить, что его не просто так отправили служить, не куда попало, а именно в наши малопочтенные войска, но решил, что лучше промолчать.
- М-да! Теперь всё понятно, - Сказал Марков,  отдал мне письмо, вздохнул и закрыл за собой дверь.
В здании на Фонтанке когда-то был музей обороны Ленинграда. Потом что-то произошло, и музей перестал существовать. 
Конечно, когда зданию очень много лет, его надо ремонтировать. Не надо забывать, что оно пережило блокаду. Крыша прохудилась, штукатурка местами осыпалась.
Экспонаты музея куда-то вывезли, и на их место прибыл строительный батальон. Залы бывшего музея превратились в кубрики, камбуз, столовую, клуб.
У меня самое тяжёлое время — вечера и воскресения. Валька Летунов, который служил раньше в этом батальоне, уходит к своим товарищам, а я бесцельно мотаюсь по нашим двум комнатам-цехам.
На кассы, которые я уже выучил назубок, смотреть не могу. От одного их вида меня подташнивает.
В один такой муторный вечер, вышел я из нашей типографии и пошёл бродить, куда глаза глядят. Прошёл один большущий кубрик где, наверняка помещалась вся рота, прошёл второй и столкнулся с толстеньким белобрысым ефрейтором.
- Привет! - Сказал мне ефрейтор. - А я к вам шёл.
- У нас, как раз сейчас, приёмный день, - Заверил я его. - Принимаем всякие заявления и предложения насчет дружбы.
- Ага! - Ефрейтор приложил ладонь себе ко лбу и сделал вид, что глубоко задумался.
 Судя по тому, как у вас работает язык, вы либо ленинградец, либо, страшно даже подумать, москвич. Так?
- Советую вам думать, о страшном. Говорите быстрее - зачем вы шли в наше богоугодное заведение?
- Господи! Как приятно почесать язык с достойным оппонентом!
- Ефрейтор мечтательно закатил глаза. Потом он стал внимательно меня разглядывать и, судя по всему, пришёл к какому-то определённому выводу.
- Генук трепаться! - Сказал он мне. - Надо сделать один гешефт.
- На каком языке вы изъясняетесь, приятель? – Поинтересовался я.
Он растерялся и снова стал меня разглядывать. Убедившись, в конце концов, что не ошибся,  рассмеялся и попросил меня не пудрить ему больше мозги.
Вы, старшина, явно из того же народа-путешественника, из которого и я.
- Вы хотите сказать, что мы одной крови?
- Я хочу сказать, чтобы вы не валяли дурака. Меня послали к вам, чтобы спросить, не можете ли вы разрезать большую пачку бумаги на четыре части, но поменьше.
- Разрезать, чтобы получилось поменьше — мы можем. У нас не выходит резать так, чтобы получилось побольше. А, меньше — это сколько угодно! Тащите вашу пачку и побыстрее.
Ефрейтор исчез, а я пошел обратно в свой родной дом из двух комнат, заставленных всяческим полиграфическим оборудованием.
Прошло минут двадцать, и в дверь постучали.
- Заходите!
Ефрейтор стал придерживать открытую дверь. Два молодых солдатика затащили к нам тяжеленную пачку бумаги.
- Разрежете? - С надеждой спросил ефрейтор.
Через десять минут работа была закончена. Солдатики унесли   четыре   пачки   бумаги,  которые  получились из одной.
- Спасибо! - Ефрейтор с чувством беспредельной благодарности пожал мне руку. - Вы освободили меня от титанического труда. Вот это всё я должен был бы разрезать обыкновенными ножницами.
Моя фамилия Каплан, – Продолжал он. - Это чтобы вы знали. Я местный начальник клуба, кинооператор и почтальон одновремённо. Обязуюсь пропускать вас в зал на киносеанс в первых рядах жаждущих и совершенно бесплатно. Вы мне верите?
- Генук трепаться, Каплан. - А почему вы обратились с вашей просьбой ко мне, ведь тут работает ваш бывший однополчанин?
Каплан поднял руку и пошевелил пальцами.
- Тут такое дело. Как бы вам пояснее обрисовать ситуацию. - Он осторожно подыскивал нужные слова. - Наш бывший  ефрейтор товарищ Летунов, он с виду ничего, но лучше от него быть подальше. Подальше и потише. Что я вам искренне советую.
Он подошёл к двери, постучал по ней согнутым указательным пальцем и посмотрел на меня в упор.
- Ладно, - Вздохнул я. - Ты лучше мне скажи, как тебя зовут, и есть ли у вас тут библиотека.
- Михаил я. Библиотека есть и очень приличная. Приходи к нам. - Он ткнул пальцем куда-то наверх. - Вечерами мы, почти всегда, на месте.
Здание одноэтажное. Только в центральной его части был второй этаж — эдакие антресоли. После проведённой разведки, я нашёл там библиотеку и ещё две небольшие комнатки.
Одна из них была обителью заведующего клубом и, по совместительству, киномеханика Мишки Каплана.
Второй комнатой владел тоже ефрейтор по фамилии Бойко, по имени Всеволод. Все офицеры батальона и некоторые чины штаба соединения обращались к нему только на вы и по имени отчеству.
- Уважаемый Всеволод Алексеевич! Когда же, наконец, наступит моя очередь? - Без конца интересовались они.
Время от  времени счастливцы, очередь которых наступала, пропадали целыми днями в комнатенке у Бойко. Старшие офицеры имели возможность приводить к нему даже своих жён и дочерей.
Нет, нет! Ну, что вы! Не надо думать плохо ни о старших офицерах с их жёнами и дочерьми, ни о ефрейторе Бойко. Такая известность и спрос объяснялось великой способностью Всеволода Алексеевича. 
Однажды, в детстве, кто-то положил на голову будущего ефрейтора свою ладонь, и с тех пор он стал обладателем таланта художника-портретиста.
Надо сказать, что никакой оплаты за свой труд Всеволод Алексеевич, естественно, не получал. И краски разные, и кисти приходилось ему покупать самому.
Батальонный столяр склеивал ему подрамники и рамы, а сосед его, Мишка  Каплан, помогал натягивать на   них  материал.
Зато, однажды, жена и дочь какого-то высокопоставленного офицера восхитились своими портретами и, укладываясь дома спать, то есть в самое удобное время для решения всех проблем, потребовали от своего мужа и отца, создать нормальные бытовые условия для автора полученных ими шедевров.
В результате их стараний, по приказу командира батальона, в комнатёнку ефрейтора Бойко были внесены кровать, платяной шкаф, тумбочка и, для удобного воплощения в жизнь шедевров, - мольберт.
У Каплана в комнатенке тоже стоит кровать.
Кроме того, в стене пробиты три отверстия, выходящие в зал клуба батальона. Напротив отверстий, стоят два проекционных аппарата, на столе – трофейная приёмная станция «Телефункен» с проигрывателем. Короче говоря, это был радиоузел, совмещённый с кинобудкой.
К появлению в данном помещении кровати ни командир батальона, ни его заместитель по политической части никакого отношения не имели. Больше того, Каплану не единожды было приказано, немедленно вынести кровать, так как спать он должен  в кубрике той роты, к которой приписан.
По утверждению Мишки, приказ никак не мог быть выполнен, вследствие того, что кровать его не проходила в проём  его  двери,  и вынести её было  совершенно  невозможно.
Однажды даже было принято решение, расширить дверной проём, но как-то всё руки у начальства до этого не доходили.
Продолжалась эта баталия третий год без особого успеха. Достойно удивления то, что командованию почему-то не приходил в голову простой вопрос: а как злосчастная кровать вообще попала в это помещение, если она через дверной проём не проходит. Когда я попросил Каплана объяснить мне это чудо, он как-то странно посмотрел на меня и молча развёл руками.
Накал этой борьбы постепенно спадал. Объяснялось это скорой демобилизацией ефрейтора.
Библиотекой ведала очаровательная дама, о которой Мишка сказал, что она настоящая петербуржка и, возможно, в прошлом баронесса,    а   может   быть  и   княгиня,  а   может  и  ещё   кто.
Только она ни за что в этом не признается, -Закончил свою информацию Мишка. - Она же не дура!
Самое потрясающее — это её имя. Все зовут её Белла, а, в действительности, она Белая Ночь. Так прямо в паспорте и написано: Пожарская Белая Ночь Сергеевна.
Теперь каждый вечер, отмыв руки от краски, я поднимаюсь на антресоли. 
Я сижу в библиотеке и слушаю рассказы Беллы о старой жизни, либо смотрю через дырку в стене очередной кинофильм.
Конечно, сидеть в зале было бы намного удобнее, но чувство, своей исключительности и причастности к классу людей привилегированных, заставляло меня мучиться, стоя около этой дыры. И совсем редко мне дозволялось следить за работой художника-портретиста.
Другими словами, у меня началась совсем другая жизнь. Появились друзья, с которыми я мог поговорить. Конечно, не обо всём. Конечно, были запретные темы. Но с каждым днём их становилось всё меньше и меньше.
Мишка попал в стройбат потому, что сподобился родиться в Латвии. 
Никого не интересовало то, что его родители погибли в гетто. Жил под фашистами? Жил! Значит виноват!
Родители Севы тоже всего предусмотреть не смогли, и все их сыновья появились на свет прямо около Карпатских гор. Худшего варианта они придумать не могли.
- Ничего, - Говорит Всеволод. - Прямо за нашим зданием, на Соляном переулке находится училище зодчества и ваяния имени товарища Мухиной В. И., так что после демобилизации переезжать мне будет совсем недалеко.
- Это если тебя туда примут, - Напоминал ему о действительности Мишка. - И дело тут совершенно не в твоём таланте. Талант, в настоящее время, дело второстепенное.
Я обратил внимание, что ругательства, произнесённые на украинском языке, звучат гораздо колоритнее. Так, во всяком случае, мне кажется.
А в это воскресение нам с Валькой дали увольнение, аж до двадцати четырёх часов.
Валька с самого утра улетел по известному, одному ему по прежним увольнениям адресу. Я тоже вышел в город, где у меня не было ни одного знакомого человека.
Обошёл ремонтирующийся Инженерный замок. Перешёл через улицу и пошёл вдоль аллеи Летнего сада. Остановился около круглого пруда.
- Вот, - Сказала мне чистенькая старушка в соломенной шляпке, - В этом пруду всегда плавали лебеди. А сейчас пруд зарастает.
- Куда же они делись? Улетели?
- Лебеди? - Переспросила она. - Нет, их съели.
По аллее, не спеша, прогуливались матери со своими детьми. Туристы бродят. Останавливаются у каждой скульптуры.
На ближайшей скамейке сидел пожилой мужчина. На его плечи был накинут пиджак. Я посмотрел на него вопросительно, а он, улыбаясь, смотрел на меня. Мужчина был очень похож на подполковника Маркова, только был он гораздо старше и ростом пониже.
- Доброе утро, Аркадий, - Сказал мужчина, очень похожий, на Маркова.
- Добрый день, - Неуверенно ответил я и остановился напротив него.
- Не узнаёшь?
- Да нет! Почему же! - Забормотал я. - Отчего же!
- Да  я это! - Мужчина весело рассмеялся. - Просто военная форма очень меняет человека.
- Доброе утро, Илья Борисович! А что вы тут делаете? Вы уж простите меня, что сразу вас не узнал. Я ведь вас в гражданском ни разу не видел.
Он шлёпнул по скамейке ладонью, приглашая сесть рядом.
- Я живу тут рядом. Двор в нашем доме — каменный мешок. Вот я сюда и хожу свежим воздухом подышать да на всю эту красоту полюбоваться. А ты куда свой путь держишь?
- А, никуда! У меня в этом городе никаких знакомых нет. Похожу, похожу, да и обратно вернусь. Мне Белла Айвенго дала почитать. Велела быстро вернуть.
- Айвенго — произведение конечно стоящее, но в твоём возрасте я бы воскресный день посвятил чему-нибудь другому, более романтичному. Например, знакомству с прекрасным полом. Очень, я тебе доложу, увлекательное занятие.
- Илья Борисович! Я должен был вам сказать, но случая никак не представлялось.
Он внимательно меня выслушал.
- Ты меня не удивил. Мы это предполагали.
- Почему? - Удивился я.
- Потому, что такой человек обязательно должен был быть. А в нашей ситуации его не так уж трудно было вычислить.
- Как? - Заинтересовался я.
- А методом исключения. Под подозрение могли попасть только вы с Летуновым. Ты, в силу характера, биографии и национальной принадлежности, для этой роли решительно не годишься. Остается он.
- И чем всё это может кончиться?
Марков пожал плечами.
- Я вам вот ещё что хочу сказать. Мне моя девушка написала, что Аня, то есть моя бабушка...
- Кто такая твоя бабушка мне известно. - Подбодрил меня Илья Борисович. - Так что, твоя бабушка?
- Маргарита пишет, что она слышала её разговор с кем-то по телефону, и Аня сказала, что ожидается что-то страшное. А что, это, она Маргарите не сказала. А ещё она сказала, что очень недовольна моим отъездом из Куземы и тем, что я надел флотскую форму.
Марков положил ногу на ногу, сложил руки на животе. Молчит и покачивает ногой.
- Вот, послушай! - Он оглянулся.

Рожденные в года глухие,
  Пути не помнят своего.
  Мы — дети страшных лет России -
  Забыть не в силах ничего!

 Мы, ещё немного, молча, посидели. Мимо нас прошли две девицы. Как-то ненатурально засмеялись.
- Иди, старшина, ищи приключения, пока имеется такая возможность. Страшится тебе нечего. Ты уже везде побывал и всё знаешь.
Кузему, где ты славно работал, я видел. Что такое Краснотурьинск - могу себе представить.
Но обстоятельства складываются так, что тут, по моему разумению, должна появиться, пусть слабая, но надежда. Очень скоро должны мы подойти к развилке.
Правда, куда ведут эти две дороги, и какой будет оказано предпочтение, предсказать я не берусь. Но надежда, всё-таки, есть.
Для нас с тобой, персонально, проблема состоит в том, сколько Ему ещё осталось и что Он, за это время, успеет ещё наделать. Но, к сожалению, тут мы можем уповать только на Бога. Всё ли ты понял и намотал ли ты всё это на ус?
Он вопросительно посмотрел на меня.
- Я вас, Илья Борисович, понял. А вы знаете, какое прозвище было у меня в детском доме
- Ну?
- Молчун.?
- Надеюсь – Сказал он, поднимаясь со скамейки.

  НОВЫЙ ГОД С СЮРПРИЗОМ

- Аркадий! - Мишка останавливает меня в столовой, настороженно оглядывается и шепчет. - К Всеволоду брат приехал.
-  Везёт же людям! А я тут причём?
 - Ты что, такой тупой?
- Такой, - Соглашаюсь я. - Объясни мне, пожалуйста, я-то с какого бока на этом празднике? Что я должен в честь этого делать?
Мишка с жалостью посмотрел на меня, повертел указательным пальцем у своего виска.
- И таких людей, как ты, держат на флоте! Знаешь, где твоё место?
- Ну, где? - Я исподлобья, угрюмо посмотрел на Мишку. - Где я должен быть?
Каплан опять оглядывается и шипит мне:
- У Севки в каптёрке. Усёк?
На столе, аккуратно разложены на белых листах бумаги куски сала с розоватыми прожилками, солёные огурцы, головка лука, краюха хлеба и три кружки.
- Давай! - Глотая слюну, торопит нас Севка. - Приступим по-быстрому. - И достаёт бутылку.
- Стой! - Я прижимаю руку к груди. - Я так не могу. Ребятки! Потерпите маленько. Я сейчас моментально  слетаю. Всего   одну  минуту.   Как пуля!   У меня   тоже   кое-что  есть!
Скрипнула дверь.
Кто? - Спросил Севка, сидящий спиной к двери.
- Кравец, сука! - Мишка, сказал ещё несколько фраз по поводу некоторых, слишком любопытных, военнослужащих, повернулся ко мне. - Дуй, старшина. Учти! У меня никакого терпежу нету!
Ну, сколько мне понадобилось времени, чтобы добежать до типографии, достать из тумбочки банку крабов, купленную в воскресение в соседнем магазине, и оставленную до случая?
Я влетел в Севкину каптёрку. Два ефрейтора с печальными лицами сидели на койке, а перед ними, с кружкой в руке, стоял замполит батальона капитан Алоев.
- Каплан! Что это такое?
Мишка недоумённо пожал плечами.
- Не знаете? Тогда понюхайте! - Алоев сунул Мишке под нос кружку.
- Товарищ капитан! Вы сами посудите. Зачем мне нюхать, если я пил, а вы, если хотите, нюхайте на здоровье.
- Вот как? - Закричал Алоев. - Вы вот так мне отвечаете? Я вам что, разрешу пьянство в расположении части? Или где, в конце концов? - И он торжественно, не торопясь, вылил содержимое кружки на пол.
- А вашему начальству, - Он повернулся ко мне. - Я доложу.
- Жаль мне тебя. Такой праздник этот гад тебе испортил, - Посочувствовал мне Севка.
- Почему только мне? – Не понял я.
- Потому, - Севка отломил кусок от краюхи, выбрал самый большой кусок сала. - Потому, что мы, старослужащие, опытные солдаты, знаем: ждать и догонять — последнее дело. А горилка стоящая была. Правда, Мишка?
- Правда! - Согласился Каплан и стал хрустеть огурцом. - Но Кравцу я яйца оторву.
Он доел огурец и посоветовал мне оставить банку, которую   я    принёс,   до    следующего    счастливого    случая.
- А я тебе, Всеволод, говорил, что надо идти к Белле. А ты - давай быстрее, давай, быстрее. Вот и поспешили. Купили бы по дороге картошечки. Белла бы нам её отварила. - Мишка повел носом. - Паразит Алоев! Вся комната пропахла! Ни себе ни людям.
- Почему у Беллы? - Поинтересовался я
- Так у неё Севкин брат остановился. Жить в гостинице — кишка тонка, карман худой, а у Беллы благодать. Она тётка такая, что и денег не берёт, да ещё подкармливает.
- Вот уж от кого не ожидал! - Подполковник Бочкарёв смотрит на меня и обескуражено разводит руками. – Ну, вот не ожидал совершенно! Левин! Это вы?
- Не пил я, товарищ подполковник, - Пожаловался я ему. - Мою порцию капитан Алоев на пол вылил. Безбожник он! А там была самая настоящая украинская горилка. – Доверительно сообщил я Бочкарёву.
- По какому поводу банкет?
- У Всеволода Бойко день рождения. Брат его приехал и привёз с собой всё, что нужно для такого случая, товарищ подполковник.
- Ладно, идите, работайте! Вы наказаны по заслугам.
Выходя из редакционного кабинета, услышал я тяжелый вздох.- Горлка!  Безбожник! Такой продукт, да на пол!
Я стал думать, как же он меня накажет? Ну не на гауптвахту же меня сажать! Кто тогда работать будет?
Прошёл день, второй. Тишина.  А ждать неизвестное – страшно!
Тут меня осенило: Может он имел в виду, что мне горилка не досталась?
Наверно, с его точки зрения, большего наказания быть не может.
- Хочешь, анекдот расскажу? Прямо из жизни! - Мишка фыркнул. - Подходит ко мне Алоев и спрашивает меня, так аккуратненько-аккуратненько, почему Левин с ним не здоровается. Неужели, он на меня обиделся?
А я ему отвечаю: что же вы, товарищ капитан, хотите? Оболгали человека. Как теперь выкручиваться будете? Он этого так не оставит! На служащего политотдела вы напраслину навели!
Он глаза вытаращил:
- Как это оболгал?
- А так. Старшина Левин ведь не пил. Вы же, мало того, что его порцию на пол вылили, так ещё его начальству доложили неправду. Что теперь будете делать? Это, если как следует разобраться, оговор честного человека и вышестоящей организации!
Он до сих пор  смурной ходит.
Зима пришла. За окном всё бело. Скоро Новый год. Валька убежит к своей зазнобе. Хорошо, что есть на свете Севка и Мишка, а то ведь, если в одиночестве встречать такой праздник, - с ума сойдёшь. Одиночество - страшное дело! Недаром говорят, что как встретишь его - такой и весь год будет

Телеграмма. Оправлена из Москвы 28 декабря 1952 года.

декабря. Поезд 26, вагон 3. Встречай. Целую крепко,я

 - Слушай, Миш! У меня проблема.
Он демонстративно внимательно читает телеграмму. Для чего-то смотрит её на свет, нюхает.
- «Я», это кто? – Любопытствует Каплан.
- Она!
- Ну, и какие проблемы?
- Ты что, не понимаешь? Так мне же надо её куда-то пристроить!   Или  ты  предлагаешь  в  казарму  мне   её вести!
- Сейчас, - Говорит мне Каплан. – Пойдём в библиотеку. Она у тебя читать умеет?
- Кто? – не понимаю я.
- Ну, вот эта Она.
В таких случаях лучше промолчать.
- Голубчик! - У Беллы даже глаза загорелись. - Какие могут быть разговоры. Вы меня осчастливите! Вы не представляете, мальчики, как это в ночь под Новый год остаться одной! Это страшно.
Когда я бываю одна в такую ночь, ко мне приходят тени из прошлого. Целая вереница дорогих моему сердцу людей. Приходят любимые, которых уже давно нет на этом свете. Я говорю с ними, рассказываю обо всём, что со мной приключилось в уходящем году.
С ними даже можно выпить немного вина. Да-да! Вы думаете, что я в таком возрасте, когда уже не могу себе это позволить?
Вы ошибаетесь, мальчики! Когда вы смотрите на меня, то видите только старую сморщенную оболочку. Это не я! Это годы посмеялись надо мной, одев меня в это тело. А в действительности, я совсем молодая.
Те, которые приходят ко мне в ночь на Новый год, это понимают, и мне это очень приятно.
Я совсем заболталась с вами. Вы уж простите меня. А как зовут вашу женщину, Аркадий?
- Маргарита.
- Прекрасно! Маргарита и Белая Ночь! Это так романтично. Она у вас отважная женщина! Любите и берегите её. Нас, женщин, надо беречь, и тогда мы подарим вам счастье.
Паровоз пыхтит, отдувается, укутывается паром. Устал, наверно, от долгого пути. Торжественно, мне так кажется, проплывают, постукивая на стыках, вагоны.
 Почтовый, первый, второй. Проводницы с поручни уже протирают.Вот он третий.
- Ну, здравствуй! Давай сюда твою сумку.
- Ты даже не заметил, что у меня новое пальто. Я тебе нравлюсь? Перестань меня целовать. На нас уже все смотрят.
Арканя, вон какие-то военные с красными повязками уставились на нас. Как им не стыдно так разглядывать людей?
Да-да, лейтенант! Это я вам говорю!
- Старшина, предъявите документы!
Лейтенант молодой. Этот, если прицепится - насмерть. Рядом с ним два курсанта с карабинами.
- Что вы к нему пристали, товарищи военные? Мы не виделись больше двух лет. - Маргарита топнула ногой. - Имейте совесть, мальчики!
- Имеем, барышня! - Патруль возвращает мне документы. - Кем вы ему приходитесь?
- Ой, ребята! Спросите у него, кем я ему прихожусь. Вас, лейтенант, как зовут?
- Петр, - растерялся от такого напора патрульный.
- Петя, милый! Я очень вас прошу! Ну, спросите его, пожалуйста, как командир, кем я ему довожусь.
Лейтенант Петя уставился на меня.
- Пусть она сначала согласиться быть моей женой. - Буркнул я. - Тогда я вам скажу.
- Подождёшь! - Маргарита подмигнула патрулю.
- Скажите вашей девушке спасибо, а то бы маршировали бы на гауптвахте в ночь на Новый год за милую душу.
- За что, товарищ лейтенант?
- Приветствовать надо старших по званию, а не ворон ловить
- Как же он может вас приветствовать, товарищ старший по званию, посудите сами, если он меня целует! — Возмущается Маргарита.
 - Вот поэтому и отпускаем.
- Девушка! - Вступает в разговор один из курсантов. - Это вы его пять лет ждать будете? Какой же в этом смысл и удовольствие?
- Буду! - Решительно заявляет Маргарита. - Осталось уже меньше половины. И смысл большой есть! Уверяю вас!
- А может, вы мне, номерочик вашего телефончика оставите?
- У вас тут в Ленинграде своих барышень пруд пруди, а вы на москвичку рот открыли! Соображаете, что говорите? А ещё ружье надели! - Она взяла меня за руку и потянула к выходу из вокзала. – Обалдеешь, тут у вас!
Какая же тяжёлая у неё сумка. Как она её тащила?
- Что ты туда наложила?
- Увидишь - обалдеешь. А куда ты меня денешь? В казарму? Я не хочу в казарму. Ты не думай, у меня деньги есть. А ещё Аня для тебя передала конверт. Он был не запечатан, и я подсмотрела. А там тоже деньги. Я вполне могу устроиться в гостинице.
-  Обойдёмся без гостиницы. Вон, наш трамвай.
Мы стоим, обнявшись, на задней площадке вагона.
- Я вот говорю тебе без конца, что ты просто красавчик, а ты мне ничего-ничего, даже ни одного словечка. Разве так можно со мной обращаться?
- Ты такая разговорчивая стала.
- Я просто волнуюсь, Аркань. Правда. Очень! И несу всякую чушь. Да?
- Молодежь! - Женщина-кондуктор, укутанная поверх телогрейки пуховым платком, сурово смотрит на нас. - Ведите себя прилично. Что вы тут поцелуйчики устроили! Вас что, так родители воспитали? Девушка! Вам-то должно быть стыдно. Вот так, при людях.
- Женщина! - Маргарита отрывается от меня. - Мы два с половиной года не виделись. И ещё столько же не увидимся.
- Ты что, ждёшь его, что ли? – Кондукторша выходит к нам на площадку.
- Жду.
- Бог с вами. - Кондуктор отворачивается от нас, возвращается на своё место. – Столько лет! – Шепчет она.
- А ты, какой стал? Теперь тебя мальчиком и не назовёшь! - Маргарита чуть отодвинулась от меня и смотрит мне в глаза. – Наверно, совсем другой? Ты уж прости меня. Я, правда, волнуюсь. У меня никогда в жизни так сердце не билось. Вот говорю и говорю. Остановиться не могу.
- Я тебя сейчас познакомлю с одной женщиной. Однажды она мне сказала, что, когда на неё смотрят, то видят не её, а только оболочку. Вот и ты видишь только мою оболочку. Я такой же, каким был. Ничего не изменилось.
- Господи! Риточка! Я именно такой вас и представляла. Вы тряслись всю ночь в этом противном вагоне. Я ненавижу вагоны. Они плохо пахнут, и мужчины без конца пристают со своими глупыми разговорами.
Сейчас мы Аркадия выгоним. Он нам днём совершенно не нужен. Правда? Вы примете ванну. Женщина после такой дороги обязательно должна принять ванну. А хотите с хвоей? Это так успокаивает. Вам незачем так нервничать, милочка. Поверьте мне!
 И, ради Бога, не беспокойтесь. Ребята мне заготовили столько дров, что хватит на весь год.
А после ванны мы с вами посплетничаем. Ужасно увлекательное занятие! Вы не находите?
- Я приду вечером, ладно?
- Ладно. - Улыбается Маргарита.
- Мне дадут увольнение до двадцати четырёх часов.
- До двадцати четырёх - это очень мало. - Маргарита тщательно снимает какие-то пылинки с моей шинели. Она совсем близко. Я даже чувствую её дыхание. На какое-то мгновение прижалась ко мне и оттолкнула. - Иди!
- Сколько сейчас время? - Кричит из кухни Маша.
Маша это девушка Севки. Она в будущем году станет учит ельницей и они договорились, что как только Бойко демобилизуется, они поженятся. А может быть и раньше. Маша с Севкой и Маргаритой лепят пельмени. Белла в комнате возится с посудой.
Когда из Маргаритиной сумки вытащили две картонные коробки и открыли их, Маша и Севка открыли рот и долго молчали, а потом, когда опомнились, тихо спросили Маргариту:
- Откуда у тебя это всё? - Почему-то шепотом спросила Маша.
- Господи! - Вздохнула Белла. - Последний раз я такое видела в 1915 году. Какое было время!
- Царизм, - Со знанием дела пояснил Севка.
- Это паёк такой, - как бы извиняясь, сказала Маргарита.
- Бывает! - Вздохнула Маша и пригорюнилась. - Это кем же  надо   быть  в  нашей стране,  чтобы  такой  паёк получать?
- Пустяки, - Маргарита убрала пустые коробки. – Надо, просто, сначала немного посидеть в тюрьме. Потом год ехать в тюремных вагонах из одной тюрьмы в другую, семь лет провести на каторге в Нарымском крае. После этого, надо посидеть ещё немного в тюрьме и, в это же время, родить там ребёнка. Жить на нелегальном положении, а потом работать по пятнадцать часов в сутки много лет без выходных и перерывов.
- Да! - Покрутил головой Севка. - Вот это женщина! Она что, мать Аркадия?
- Бабушка.
- Поговорили, и хватит, - На кухне появляется Белла. - Уже пять часов. Давайте готовить. В половине седьмого явится Аркадий, а в девять часов — Миша с Валентиной.
Она обняла Маргариту за талию и стала что-то шептать ей.
- А можно?
- Очень даже! От него всегда пахнет краской. Я это терплю потому, что он очень приятный молодой человек.
Сева! Ты не смог бы затопить голландку в ванной?
- Конечно! А кого мыть будем, Белла Сергеевна?
Маргарита и Белла многозначительно переглянулись.
Дверь мне открыл Всеволод.
- Аркадий! Я тебя по-дружески должен предупредить Эти женщины, по-моему, что-то затевают против тебя
 - Давай, раздевайся быстро и марш в ванную. - Командует Маргарита. - Новый год встречать надо чистым.
- Я тебя предупреждал, - Сева печально опустил голову. - Но, - Он покачал головой, беспомощно развел руками. - Чем я тебе помочь могу? Только сочувствием.
Я наливаю полную ванну воды, раздеваюсь и ложусь в неё. Последний раз я мог позволить себе такое блаженство на Панкратьевском, совсем в другой жизни.
Лежу в ванной и так мне хорошо! Какая же прелесть эта Белла! Вот уж удивительная женщина!
А тут ещё мне на ум стихи приходят. Как раз на эту тему:

- Это
белее лунного света,
удобней,
чем земля обетованная...

- Ты там не залёживайся! - Стучит мне в дверь Маргарита. Долго тебе ещё?
- Всё, - Докладываю я. - Заканчиваю.

Себя разглядевши
в зеркало вправленное
  в тельняшку
    в чистую влазь.
  Вылажу и думаю:

Очень правильная
  Эта
  наша
  советская власть.

Очень не хотелось, но пришлось встать, открыть пробку в ванне. Вода забурлила, закрутилась воронкой. Её становилось всё меньше и меньше.
Я встал под душ, чтобы смыть мыло,  открыл кран.
- А-а-а-а-а!
По-моему, кроме этого я ещё что-то говорил, но только шёпотом. А, может быть, и нет? Дело в том, что из душевой сетки на меня хлынула ледяная вода.
 Меня вынесло из ванны. Я, с трудом, примостился на её краю, но всё время соскальзывал в холодную воду. Сижу, весь в мыле, словно петух на насесте.
 -Деревня! - Хохочет Севка. - Он выпустил всю горячую воду. Это тебе не Москва с газовой колонкой. Теперь надо заново топить печку. Маргарита! Где ты такого парня отыскала?
 - Спасите меня!
 - Открой, - Командует Маргарита.
 - Не открою!
 - Почему?
 - Я без галстука и весь в мыле.
 - Мне откроешь? - Спрашивает Севка.
 - Тебе открою.
 - Как там? - Волнуется Маргарита.
 - Душераздирающее зрелище! - Информирует её Севка.
 - Что теперь делать?
 А ничего, - Успокаивает её Севка. - Посидит немного пока вода не согреется.
 - А это долго? - Продолжает волноваться Маргарита.
 - Да нет! Часа два. Ну, может, чуть больше. Что ты так беспокоишься? Мы ему в ванную принесем выпить за встречу Нового года. И закусить дадим. Нам не жалко! - Севка подкладывает в топку дрова. - Если он тебе так срочно необходим, то приходи сюда с тряпкой и протри его от мыла.
- Не пускай её! - Ору я. - Увидит — разлюбит.
 Севка смотрит на меня и соглашается.
 - Ты знаешь, Рит! Он что-то начинает синеть. Тебе, действительно, не стоит на него смотреть. С твоей тонко организованной нервной системой это не безопасно. Ты когда-нибудь видела цыплят породы «синяя птица»?
 Наконец из душа покапала тёпленькая водичка.
 - Как встретишь Новый год — так его и проведёшь. - Сочувствует мне Севка. - Ты ещё молодой, хотя и старшина. Я вот тебе скажу: никогда не слушайся женщин. Отсюда у нас все несчастья и даже неприятности. Они же нарочно тебя в ванну загнали!
 - Почему, Сева? За что? Что я им сделал такого!
 - Чтобы поиздеваться. Они это страсть, как любят! Хлебом их не корми!
 - Не верь ему, - Маргарита плачет у меня на плече. - Я чуть не умерла со страху, когда ты закричал. Читал стихи, читал, а потом... - Она передёрнула плечами, словно от холода. – Ты помнишь, что говорил?
 Белла сидит в кресле, смотрит на нас и улыбается.
 - Знаете, дети мои, совместная жизнь это, прежде всего, события, которые с вами происходят. Вы этот вечер будете вспоминать всю свою жизнь, и с большой нежностью будете рассказывать о своих приключениях своим детям, а потом внукам. Дай вам Бог!
 Ввалились в квартиру Мишка с Валентиной. Прямо в коридоре Каплан заорал, что мы неизвестно чем тут занимаемся, а он, бедный, должен мотаться по Ленинграду в поисках патефона.
 - Вы соображаете, каким талантом надо обладать, чтобы в ночь на Новый год достать патефон?
 Он вошел в комнату, посмотрел на стол и сказал: «О-о-о!» Потом, поразмышлял немного, что-то прикидывая. И спросил:
 - А еще что-нибудь будет?
- Будет, - Успокоила его Белла. - Пельмени.
- Нормально, - Успокоился Каплан
По радио куранты пробили двенадцать раз, прозвенели в наших руках бокалы.
- Я когда включаю радио, то всё время боюсь услышать метроном. Как это страшно, дети мои! Давайте выпьем за то, чтобы никогда мы, наши дети и наши внуки не знали, что такое война.
- Пусть они ещё не узнают, что такое сегодняшний мир. - Добавляет Севка.
- Заводи свой патефон, - Командует Маша. - А то у нас что-то получается не очень весело.
- Меняемся парами, - Командует Мишка. - Никогда не танцевал с москвичками. Вы смеётесь, а что я буду рассказывать своим детям?
- Пригласи Беллу, - Шепчет мне на ухо Маргарита.
 Женщины ушли на кухню. Сева пощипывает струны гитары.
 - Вчера вечером забрали вашего начальника политотдела, - Тихо  говорит  Мишка.  -  Ленинградское  дело  продолжается.
 - Мы, слава Богу, скоро уйдём на гражданку, - Сева ковыряет вилкой что-то в тарелке.
 - Как-будто на гражданке будет легче, - Усмехается Мишка. - Между прочим, - Он наклоняется ко мне. - Начальник политотдела был большой дружбан с вашим Бочкарёвым
 - Ну и что? - Насторожился я.
 - А ничего. В штабе говорок идёт, что твой редактор трезвым бывает только по двадцатым числам, когда надо идти в политотдел платить партийные взносы.
 - Ну, выпивает он. Но на работу это же никак не влияет. А ты, Мишка, откуда всё это знаешь?
 - Ты что, сообразить сам не можешь? Кто пакеты из батальона в штаб носит? Каплан. С кем Каплан в штабе разговаривает? С писарями.
 - Ну да, - Я наливаю водку по рюмкам. - Дай нам Бог, чтобы пронесло!
 - Блажен, кто верует! - Мишка поднимает рюмку. - За что пьём?
 - Знаете, ребята! А мы с Машей решили пожениться. - Сообщает нам Севка.
 - А  моя Валентина мне говорит, что надо подождать, - Мишка смотрит рюмку на просвет. - А чего ждать? Кто знает?
 - Понятно, - Я чокаюсь с Мишкой, потом с Севкой. - Значит, пьём за дам!
 - Всё! Разбегаемся, - Командует Маша. - Ребятам утром на службу.
 - Белла Сергеевна! А вы куда? - Растеряно спрашивает Маргарита
 - Я должна навестить подругу. Вы уж, ребята, тут без меня.
 Мы стоим с Маргаритой в коридоре. Провожаем ребят и Беллу.
 - Белла Сергеевна, - Умоляет её Маргарита. - Что же это получается - мы вас из вашего же дома выгнали.
 - Ты знаешь, девочка, сколько лет я Белла Сергеевна? Вот и слушайся меня!
 Щёлкнул дверной замок.

ПЕРЕМЕНЫ.  МАТРОССКИЙ КЛУБ

 По тому, как входит утром в типографию мичман Кандеров, можно точно определить его настроение.
 Если он, молча, кивает нам головой, подходит к своему реалу и очень сосредоточено, медленно надевает ситцевые нарукавники — что-то случилось.
 Именно так этот день и начался.
 Зашла Лидия Александровна. Растерянное, бледное лицо. Глаза красные, воспалённые. Не поздоровалась.
 - Вызывают, Вася, - Сказала она Василию Васильевичу и, мне показалось, что она всхлипнула и сразу вышла.
Василий Васильевич очень быстро вымыл руки, снял нарукавники. Ушёл, ничего нам не сказав.
Мы с Валентином переглянулись.
Прошло не больше получаса. Заглянула Лидия Александровна.
- Идите, ребята, к редактору. Только не копайтесь.
 Вытерли руки ветошью.
 На месте Бочкарёва сидит моложавый капитан третьего ранга. Я почему-то вспомнил блестящего старшину из экипажа, разводящего нас работать на камбузе в самый первый день.
Нам  ещё  с  Чёботом тогда досталось чистить гору лука.
Вроде бы форма та же, а вид какой-то такой, блестящий что ли. Всё аккуратненько пригнано. Если приглядеться, то, похоже, и материал не в пример тому, что на мундирах у Бочкарёва с Марковым. Пуговицы какие-то особые, дутые. И лицо холёное, выбритое до синевы. Что-то даже женское в нём чувствуется. Смотрит свысока, чуть щуря глаза.
 За столом Маркова, расположился молоденький, щупленький  лейтенантик.  Этот,  вроде бы,  товарищ,  попроще.
- Старшина второй статьи Летунов Валентин Кузьмич, - Кандеров указал рукой на Вальку. - Старшина второй статьи Левин Аркадий Вениаминович.
- Хорошо, - Сказал капитан третьего ранга, не вставая из-за стола.
- По уставу меня должны представлять личному составу начальник политотдела, но так складываются обстоятельства, что придётся мне это сделать самому.
Я, капитан третьего ранга Цветков Владимир Сергеевич. С сегодняшнего дня - редактор газеты. Литературным секретарем назначен лейтенант Ивкин Геннадий Васильевич.
Наше подразделение продолжает службу в нормальном рабочем режиме и выполняет возложенные на него обязанности. Надеюсь, что у меня не возникнут претензии в ваш адрес, товарищ мичман и товарищи старшины.
Мы стоим, молчим. Василий Васильевич смотрит себе под ноги.
Мичман! - Новый редактор поправил, лежащие у него на столе, бумаги. - Материал на следующий номер вам передан полностью. Я его просмотрел. Правки никакой не будет. Всё в пределах приличия. Можете приступать к работе.
Он поднял руку. Видимо хотел нам махнуть, чтобы мы сматывались, но раздумал. Забарабанил пальцами по столу.
Мы вышли из кабинета. Новый редактор так и не оторвал свой зад от стула.
Встали к своим реалам. Василий Васильевич забыл надеть нарукавники. Работаем. Как всегда, молчим.
Молчание бывает разное. Сосредоточенное, рабочее, равнодушное, деликатное. А бывает - гнетущее. Вот такое молчание и висит, который день, у нас в типографии.
Молчим.
Тут такое дело, что рот открывать не стоит. Молчание — золото.
Мы с Севкой, сидим в радиорубке. И слушаем, как Мишка нам рассказывает шёпотом, всё время огладываясь   на   дверь.
- Эти, писарчуки штабные, со страху в штаны наделали. Месяц они молчали, как проклятые. Я, конечно, у них ничего не спрашивал. Что их пугать! Созреют — сами выкакаются.
Короче говоря, вашего Маркова в штаб вызвали. Ну,  прямо в проходной его и взяли. Он и охнуть не успел.
Через час в штаб является Бочкарёв. Морда красная. Это ведь не двадцатое число. Значит «под шафе». Идёт прямо к новому начальнику политодела.
Вошёл в его кабинет, а дверь за собой не закрыл. Крику было на весь штаб. Вроде бы стукнул Бочкарёв кулаком по столу, снял с себя погоны, бросил их и ушёл.
Вот такие дела. Сам человек свою голову в петлю сунул. Что он этим доказал?
- Они с фронта дружили, блокаду прошли. Вот это он и доказывал.
Ох, как тяжело у меня на душе, муторно!
- Ну и что? Кого это интересует. Война прошла! Что было - то было, и быльём проросло! Таких шишек как Кузнецов с Вознесенским, как корова языком слизнула. Почитай, что в газетах пишут. Подумаешь, какие-то два подполковника. Их как грязи. - Мишка замолчал. - Как грязи, - Повторил он.
Я тебе, старшина, рассказал, а ты тут же забыл. Понял? - Каплан угрожающе упёрся указательным пальцем мне в грудь.
- Ты,  Мишка, не мне одному рассказал. Вот Всеволод сидит, тоже слушает.
- А я Бойко три года знаю. А тебя - без года неделю. Рассказал тебе потому, что это может тебя прямо коснуться. Особняк наш с Валькой Летуновым - большие дружбаны. Мотай себе на ус!
Демобилизуются Мишка с Севкой, что я буду делать?
Пыхтит печатная машина. Гоним очередной тираж.
Лист за листом.
В Куземе ребята снег на дороге чистят. Идут от разъезда к разъезду.
Пришло письмо. Туулик пишет, что следователи от них отстали. Вроде теперь, поспокойнее стало.
Прокофий Петрович оклемался и вышел на работу. Вадик ему каждый день говорит, что надо в Петрозаводск ехать. В госпиталь. Мастер от него, как от мошки, отмахивается.
Лист за листом, лист за листом. Пыхтит машина.
- Самое главное, пишет Туулик, прошёл слух, что нашу роту сменять собираются. Пришлют в Кузему новобранцев, а нас — в Гатчину. Говорят, что мы отсидели своё и вину искупили.
А желания, между прочим, меняться, у нас нет. Все обвыклись. Баня есть, Эйно готовит просто отлично, в увольнение в Кузему ездим на волокуше каждое воскресение. До демобилизации — рукой подать.
Лист за листом, лист за листом. Валька подкладывает мне чистую бумагу.
- Аркадий! А в Куземе событие. У двух девиц родились дети. Мальчики. У них тут это впервые со времён войны. Одного папашку Вадик дожал — оженили парня.   
Свадьба была. Вадик сам себя превзошёл.   Как-то сумел расстараться и организовал подарки новобрачным. От всей роты швейную машину подарили.
Вторая молодая мамаша, та, которую наш другой делатель-папашка замуж не берёт, как увидела эту машинку, такой вой в поселке подняла.
Вадика за грудки стала трясти. Кричит дурным голосом! Еле его от неё отбили! У него даже все пуговицы на шинели отскочили и сломались.
Беда! Новые-то где достать? В Петрозаводск за пуговицами не поедешь.
Ему временно набрали разных пуговиц у гражданского населения. В незастегнутой шинели много не находишься.
Лист за листом, лист за листом. Ещё час работать.
Чёботу опять повезло. Соврала его зазноба, что беременна. Пока это дело открылось, ходил Чёбот сам не свой...
Тираж окончен. Теперь надо посчитать в какой адрес сколько газет отсылать.
Мысль модна ммне в голову пришла, пока газету печатал.
А где мне лучше было? В Куземе с её метелями, мошкой, совсем дохлым сенником на нарах, замороженными бревнами или тут, где светло, тепло и мухи не кусают? 
Не знаю!
Вот только одно перевешивает в пользу Ленинграда: туда, в Кузему, Маргарита приехать не могла бы, а в Ленинград обещает нагрянуть опять. Наверно, летом.
- Аркадий, - Лидия Александровна заглянула к нам. - Редактор вызывает.
Чёрт! Сердце ёкнуло. А, пропади всё пропадом! Надоело каждый раз вздрагивать. Будем живы — не умрём, а умрём, так жить не будем!
Рядом с Цветковым сидит ещё один капитан третьего ранга.
- Товарищ... - Начал я докладывать.
- Вольно, Левин! Вольно! Тут вот в вашей характеристике написано, что вы участвовали в художественной самодеятельности. Чуть ли не руководили ею.
Я решил, на всякий случай, промолчать.
 В нашем соединении прошел смотр художественной самодеятельности, - Вступил в разговор гость. - Лауреаты конкурса будут участвовать в сводном концерте. Концерт будет проходить в Ленинградском матросском клубе. Это через месяц будет. Политодел предлагает вам быть ведущим этого концерта. Согласны?
- Так точно! Согласен.
- Концерт будет состоять из двух отделений. В начале каждого отделения вам нужно будет прочесть стихи. У вас есть на этот счет какие-нибудь мысли? Может что-то готовенькое есть?
- Могу прочесть «Левый марш» Владимира Маяковского и «Жди меня» Константина Симонова.
Гость задумался, а потом сказал, что согласует мой репертуар в политотделе и даст мне знать.
- У нас всё, - Сказал мне Цветков. - Можете идти работать.

Ленинград. Начато 12 января 1953 года, закончено 15 января 1953 года. Опущено в почтовый ящик в городе.

Здравствуй, любовь моя!
Уверен, что вы в курсе всех дел, произошедших у нас в стане. Наверняка об этом и в газетах пишут и по радио сообщают.
Я когда узнал о случившемся — всю ночь не спал. Мишка за завтраком сложил руки крест-накрест на груди и закатил глаза. Севка дал ему по шее.
Не об этом ли, Аня говорила, что ждёт чего-то страшного?
Кандеров молчит, Валька молчит и газету не набирают. Ждут, наверно, что материал другой будет.
Чего же зря трудиться. Я смазываю машину. Надо же чем-нибудь заняться.
Редактора вызвали в политотдел.
Ждём, что будет.
Видно в политотделе горячо было потому, что Цветков приехал, распахнул нашу дверь и как крикнет на нас:
- Что вы стоите? У вас что, работы нет? Материал, мичман, вы получили полностью так что, будьте любезны!
Как хлопнет дверью, аж, побелка с потолка посыпалась!
Василий Васильевич кинулся набирать, а у самого руки дрожат.
Наша   газета,    про    дело    врачей,   ничего  не   написала.
 Вчера сидели мы у Мишки в радиорубке. Вдруг является замполит Алоев и говорит
- Что у вас тут за пятая колонна собралась? Почему посторонние в радиорубке?
Короче говоря, чтобы не было неприятностей, я к ребятам пока не хожу.
Вечером, после ужина, в типографии никого не было. Валька ушёл к своим друзьям, а я остался. Читать не могу. Хотел уже спать завалиться. Вдруг дверь открывается и входит Цветков. Подошёл ко мне, до рукава дотронулся.
- Вы, Левин, не дёргайтесь! Вас, всё это, ни каким образом, не касается. Продолжайте спокойно служить. У меня к вам претензий нет. - И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Я, от неожиданности, рот открыл. Вот уж от кого-то кого, а от Цветкова я такого никак не ожидал.
Вот такие дела!
Рита! После долгих размышлений, пришёл я к убеждению, что в сложившейся ситуации я обязан полностью освободить тебя от всех обязательств в отношении меня. Ты совершенно свободна в принятии решений.
Я не имею права подвергать тебя опасности. Судя по всему: чем дальше в лес, тем больше дров. Опасаюсь, что самое страшное – впереди.
Аркадий.

Лидия Александровна заглянула к нам и передала мне телеграмму.

Телеграмма. Оправлена из Москвы 15 января 1953 года.

Ленинград, в/ч 27006, Левину А. В.

  Дурак!

На следующий день Лидия Александровна снова передала мне ещё одну телеграмму.
- Аркадий! У вас что, неприятности? - Волнуется она. - С Маргаритой что-то случилось? Господи! Когда жизнь спокойной будет?

Телеграмма. Оправлена из Москвы 16 января 1953 года.
  Ленинград, в/ч 27006, Левину А. В.

  Лечиться надо!

 - Конечно неприятности! Ругается!- Я дал прочитать ей обе телеграммы.
- Женщина всегда права, - Постаралась она успокоить меня. - С нелюбимым человеком мы так никогда не разговариваем, так что можешь быть абсолютно спокойным. Ты наверно её чем-то обидел? Вот теперь кайся, проси прощения!
Попробуй, разберись с этими женщинами! Если они любят человека, то могут обзывать его как угодно?
 По воскресеньям, с утра, я хожу в Летний сад. Вдруг встречу Маркова? Чем чёрт не шутит! У него же в доме не двор, а каменный мешок. Он говорил, что всегда сюда приходит подышать свежим воздухом.
 Не приходит Марков в Летний сад. Другие люди приходят и сидят на его скамейке, а его нет.
И не спросишь себя, что могло с ним случиться. Поменьше бы я знал — легче было бы жить.
Вызвал меня Цветков, вручил увольнительную записку и отправил  в  Базовый  матросский  клуб  на  прослушивание.
Вышел из трамвая на площади Труда. На углу киоск, торгующий газированной водой и водкой в разлив.
Он был в штатском. Кургузое пальтишко. На голове — форменная каракулевая шапка с крабом. Я его сразу узнал.
Бочкарёв стоял около киоска и медленно цедил из граненого стакана. Наверно водку. Зимой разве газированную воду пьют?
Я постоял на остановке немного, а потом подумал, что вряд ли ему будет приятна сегодня встреча со мной. Слава Богу, что хоть он-то живой.
Перешёл площадь. Оказывается, матросский клуб расположен в здании флотского экипажа. Только вход с другой стороны, прямо с площади. Поднялся по ступенькам крыльца, открыл высоченную дверь.
- Что надо, старшина? - Спросил меня матрос с бело-голубой повязкой на рукаве.
- На прослушивание.
- Это туда, - Матрос показал на лестницу, ведущую на второй этаж. - Раздеваться тут. - Он указал на гардероб.
Поднялся наверх, прошёл мимо буфета и попал в фойе. Первое, что поразило — натёртый до немыслимого блеска паркет.
Из зала доносилась музыка и громкий топот. Заглянул в приоткрытую дверь. Шестеро солдат бодро отплясывали на сцене.
- Проходите, - Увидел меня тот самый капитан третьего ранга, что был у нас в редакции. - Сейчас ваша очередь.
Солдаты последний раз азартно топнули ногами по сцене, дружно вскинули руки вверх. Знай наших!
- Спасибо! - Сказали им из зала. - Давайте теперь прослушаем ведущего концерта.
Я поднялся на сцену. В первом ряду сидела комиссия. Насколько офицеров в зелёной и чёрной форме оценивающе разглядывали меня, а в самом конце зала, на последнем ряду, расположились, я так решил, зрители - два матроса. Очевидно, какие-нибудь местные пришей-пристебаи. Очередные Чёботы.
- Начинайте, старшина, - Сказал мне кто-то из членов комиссии.
Я набрал ртом побольше воздуха и, стараясь чётко выговаривать каждую букву, объявил:

- Владимир Маяковский. Левый марш.

Помолчал немного и начал

- Разворачивайтесь в марше,

Приказал я и с угрозой добавил,

  - Словесной не место кляузе!
   
   Сделал паузу и насмешливо продолжил:
- Тише, ораторы!
 
 Сдвинул брови и отчеканил:

- Ваше слово, товарищ маузер
.
- Довольно!

- Заорал я и увидел, что члены комиссии от неожиданности вздрогнули.

- жить по законам,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним!

Для пущего впечатления я махнул рукой, словно погонял лошадь.

Левой!
Левой!
Левой!

- Спасибо, - Остановил меня подполковник, очевидно, председатель комиссии. - Давайте второе стихотворение. Что там у вас?
Я представил себе, что  Маргарита сидит в середине зала. Голову на бок склонила и очень серьёзно меня слушает. Иногда хмурится, иногда чуть-чуть улыбается.
- Жди меня, - Попросил я её шепотом. - Только очень жди!
Симонова комиссия дослушала до конца.
Матросы, сидящие в конце зала, о чём-то пошептались и потихонечку вышли из зала.
- Хорошо! - Оценил моё выступление подполковник. - С большим чувством стихи читаете! Только вот, с Левым маршем надо вам ещё поработать, посоветоваться со знающими людьми. Может, надо потише его  читать и руками не так размахивать.
- Жестикулировать поменьше, - Посоветовал другой член комиссии. - Потом, складывается такое впечатление, что вы не стихи читаете, а командуете подразделением матросов или солдат. Правильно ли это? Как тут обстоит дело с художественной правдой?
- А так, - Председатель комиссии решил, очевидно, что последнее слово должно быть за ним. - Политически всё выдержанно. Материал выбран правильно. Работайте, старшина! Работайте! - Он обернулся к членам комиссии. - Давайте, товарищи, решим вопрос с этой кандидатурой. Какое будет мнение?
 Я внимательно всё это выслушал, согласно покивал головой, спрыгнул со сцены и вышел в фойе.
Собрался было спуститься по лестнице, но те два матроса, что сидели в зале, очевидно, ждали меня.
- Старшина! Погоди! Разговор серьёзный есть.
Я сначала загляделся на форму, в которую они были одеты. Первое впечатление, что она была пошита персонально для каждого из них.
Приталенная форменка, а клёши... Таких клёшей я ещё не видел.
Облегающие фигуру на бёдрах штаны плавно расширялись и в самом низу были такой ширины, что закрывали полностью ботинки. Ширина наверно сантиметров тридцать-тридцать пять будет. Никак не меньше! Рядом с ними я выглядел мешок-мешком!
У того, что остановил меня, лицо  круглое, чуть-чуть выступающий животик, редкие зубы, но, главное, у меня сложилось впечатление, что он не выговаривает половину букв алфавита. Занятный тип!
Его же приятель... Брюнет, с чуть вьющимися волосами. Широкие плечи борца, тонкая талия. Всё это не производило такого впечатления как его физиономия.
Вот это приобретение!
Нос!
Мало того, что он был очень солидных размеров и украшен горбинкой. Это ему показалось не достаточным. Чтобы производить нужное впечатление, он в самом своем конце кокетливо был свёрнут чуть-чуть на бок.
Молодой Гоголь! - Осенило меня. – Ну, просто вылитый!
Над верхней губой аккуратные усы.
У матроса усы – это совсем не просто так! Усов у служащего срочную службу быть не может потому, что не может быть никогда!
Усы у этого носатого – это не просто так. Это его статус. Иначе и быть не может.
Глаза большие, карие, чуть навыкате внимательно разглядывают меня, словно ощупывают.
- Старшина! Вы что, актёр? Какое училище вы закончили?
Не заканчивали? А вы где служите и почему ведёте солдатский концерт? - Темпераментно засыпал меня вопросами, этот круглолицый.  Из его рта  летели мелкие брызги слюны.
- «Левый марш» вы, конечно, выдали — закачаешься, - Продолжал он плеваться. - А «Жди меня» - впечатляет. В таком вы образе жили! Станиславский, безусловно, закричал бы, что верит! Пошли, поговорим. - Он потянул меня за руку.
Не постучав, по хозяйски, он открыл дверь, на которой была   прибита   табличка   с   надписью   «Начальник   клуба».
- Владимир Ильич, - Закричал круглолицый капитану, сидящему за столом. - Я нашёл! Вылитый Годун! Я, когда его увидел, сразу понял - это то, что нам нужно!
- Сядьте, Гавриленко, - Попросил его капитан. - И вы, товарищ, садитесь. - Обратился он ко мне. - Ваше мнение, Аркадий?
Я уже собрался было высказать свое мнение, но оказалось, что  спрашивают не меня, а того, который с носом.
Забавно!  Носатый Аркадий, не спеша, выдвинул стул от приставного стола, сел, положив ногу на ногу. Скрестил руки на груди, словно обнял себя.
- Что, действительно Годун?  -  Поинтересовался капитан.
- Ну, - Усатый носатый сидел, чуть покачивая ногой. - Фактура, голос... - Подумал и добавил: - Может быть в образе. Вполне сносная самодеятельность.
Ни хрена себе! Мне ровесник, а говорит, словно специалист какой-то. Сидят тут и решают мою судьбу! Что они из себя строят? Этот верблюд вообще всё уже за меня решил. Интересно, а что такое Годун?
- Вы, старшина, где служите? - Капитан сел рядом со мной.
Я ответил.
- Который год? Я так думаю, вы где-то на экваторе?
- Да, так точно.
В общем, всё происходящее, меня заинтересовало и я, на всякий случай, старался говорить красивым голосом, используя, в основном, басовую октаву.
- Следовательно, вы в политотделе служите?
- В газете, - Я решил не уточнять в каком качестве я прохожу службу.
- Какой же у вас режим?
- С девяти утра и до шести вечера - работа. В воскресение – я свободен.
- Курорт, - С восторгом прокомментировал тот, которого назвали Гавриленко. – Запросто охренеть можно от такой службы!   И   по    утрам    на  зарядку   вас   никто   не  гоняет?
- Прежде, чем мы сделаем следующий шаг, вы мне, старшина, скажите, сами-то вы хотите участвовать в нашем драматическом коллективе? Кстати, как вас зовут?
- Левин Аркадий, товарищ капитан. - Надо попробовать. Может, у меня и не выйдет ничего.
А этот носатый сидит и делает вид, что происходящее его совершенно не касается. Положил ногу на ногу, размеренно покачивает  ею,  снимает  с  себя  какие-то  невидимые  пылинки.
- Может, и не выйдет, - Согласился начальник клуба. - Но пока мы воспользуемся случаем, что весь ваш политодел находится тут, попробуем решить организационный вопрос.
Он встал и направился к двери.
- Подождите меня, пожалуйста.
Мы сидим и молчим. Носатый Аркадий продолжает покачивать ногой и о чём-то думать. 
Тот, который Гавриленко, очевидно, ни минуты не может сидеть спокойно. Вертится на стуле и явно сдерживает себя, чтобы не вытянуть из меня всё, что его интересует.
Забавно, если он тоже занят в этом драматическом коллективе, то как же он обходится без половины алфавита.
- Вы москвич? - Неожиданно спрашивает меня Аркадий.
- Да. А вы?
Это удивительно! Но с этим матросом «на ты» вряд ли получится. Я даже начинаю сомневаться, кто тут главный.
- Одессит. Кто с вами работал с «Жди меня»?
- Никто. Сам.
Одессит снова поднял голову и, чуть-чуть прикрыв глаза, еле слышно замурлыкал какой-то мотивчик.
Вернулся капитан
- Ну, вот. Вопрос с вами решён. С завтрашнего дня вы к семи вечера будете приезжать к нам. Не возражаете?
- Нет. Почему я должен возражать? Мне интересно, что может получиться.
- Тогда знакомьтесь. Старший матрос Аркадий Кац.
Носатый матрос чуть склонил голову.
- Профессиональный актёр. Практически, он создатель и руководитель нашего драматического коллектива. И не только его. Короче говоря, Аркадий Фридрихович, художественный руководитель всего нашего ансамбля. Это и вокал, и хореография.
- А это - матрос Леонид Гавриленко. Человек, который всё может! - Усмехнулся начальник клуба. – Личность, совершенно бесценная.
- Это я! - Гавриленко постучал себе по груди. - Воплощаю идеи мэтра в жизнь.
Кто-то что-то придумывает, а я воплощаю! Я один поверил и сразу поддержал идею постановки спектакля «Разлом». Все были против этого. Люди без полета фантазии! Считают, что мы не справимся с четырехтактной пьесой. Никакой решительности!
Он наклонился в мою сторону.
- Если разобраться, чем мы занимались до сих пор? Скетчики ставили, стишки читали на концертах. Мелочь!
Вот, Аркадий, наконец, не выдержал, собрал нас всех и сказал: «Хватит!» И он прав! Я его поддержал и убедил всех, что нам это под силу. Костюмы не нужны. Дело-то на флоте происходит, а мы все в форме. Декорации? Это нам – раз плюнуть. Эскизы Комлев уже нарисовал, а плотников найдём!
- Всё, - Кац перестал покачивать ногой, встал со стула. - Фонтан можешь прикрыть!
Гавриленко тут же замолчал.
- Вы, тёзка, поройтесь в вашей библиотеке. Может, найдёте там пьесу. Автор Лавренёв. Почитайте, чтобы хоть знать, о чём речь идёт. Не достанете — завтра вам дадим на время экземпляр. Перепишете для себя. - В его голосе чуть-чуть прозвучали властные нотки.
Он опять стал смотреть на меня, словно что-то примеривал.
- Может, действительно, Гаврила прав, и Годуна вы сделаете?
Протянул мне руку.
- До завтра!
Рукопожатие крепкое.
Я вышел на площадь. Ветер с Невы несёт снежинки, закручивает их винтом, метёт по асфальту! 
Какого Гаврилу имел в виду этот Кац?
Цветков не возражал против моего участия в драматическом коллективе Матросского клуба. У меня сложилось такое мнение, что он даже, как бы, обрадовался за меня. Только я не понял почему. Может он считает, что для поддержания дисциплины, человек должен быть постоянно занят? А как же с Летуновым?
Вы, Аркадий, пожалуйста, ничего не играйте. Очень вас прошу! Вот, как чувствуете ситуацию, так и реагируйте на неё. Не так, как какой-то, пока для вас абстрактный, Годун, а как вы, Аркадий Левин.
Давайте, эту сцену ещё раз пробежим.
Всё время помните, что говорите с командиром корабля, и, в тоже время, не забывайте: Годун — не просто матрос, а председатель судового комитета. Вот на этой грани и нужно вам будет балансировать.
Стойте, стойте! Что вы мне тут местечковый темперамент демонстрируете?
- Вы же сами говорили, что реагировать надо так, как реагирую я сам.
- Правильно, - Соглашается Кац. – Реагируйте так, как свойственно вам, но в шкуре Годуна. Давай начнём всё сначала.
- Наверно, уже десятый раз повторяем! - Устало жалуюсь я. - Легче брёвна в лежнёвку закатывать.
- А хоть сотый! Вы думали, что это променад с дамами? Туда-сюда без сомнений и мучений? Это труд. Но вы не волнуйтесь. Что-то в вас, всё-таки, есть. Проглядывает. Что-то.
- Спасибо!
- Пока не за что.
На третьей репетиции Кац, послушав как я несу отсебятину, разразился тирадой:
Запомните! В России театр больше, чем театр. И мало народов, которые могли с такой полнотой выразить себя через театр.
Два фактора способствовали этому: его общественное значение и язык.
Именно язык — его ритм, интонация, звучание рождали неповторимость, способную передать душу.
Ту самую загадочную душу, которая всегда притягивала к себе, и в тайне которой постоянно пытались разобраться.
Кто только не пытался! Тщетно! 
Загадка. Непредсказуемость, страсть, размах создали этот язык. Вслушайтесь! Можно сказать: «Это не свобода, а Воля», - и вскрывается бездна.
Слово, оно бесценно! Так к нему и надо относиться.
Господи! Мне бы так научится говорить! Может быть, только Длинный Шер смог бы так выражаться.
Этот репетиционный период, как сказал Кац, называется застольным. Мы выйдем на сцену только после того, когда наш режиссёр удовлетворит свою страсть к совершенству.
Всё чаще он оставлял меня в покое, занимаясь с другими исполнителями, и я имел возможность бродить по клубу, заглядывая в другие репетиционные комнаты или в зал.
Самым любимым моим занятием было, отловить Лёньку Гавриленко и выжимать из него в высшей степени интереснейшие подробности жизни экипажа.
- Дело обстоит так. - Лёнька садится на стул, закидывает ногу на ногу, ну точно как Кац, и просвещает меня.
- В экипаже личный состав сведён в три роты. Две — нормальные, а третья состоит из двух частей.
Первая часть — спортсмены. Только разрядники и кандидаты в мастера спорта. Футболисты, баскетболисты, боксеры, волейболисты защищают честь Ленинградской военно-морской базы на флотских соревнованиях, и равных им не бывает. Ещё бы! Экипаж имеет возможность отбирать себе самые сливки!
Вторая часть — народные таланты, в большей степени имеющие театральное или консерваторское образование. Певцы, музыканты, танцоры, чтецы. Тут важно чутьё. Я, например, могу сразу, отличить талантливого человека от дуба. Дар у меня такой.
- Учти, мы в Ленинграде знамениты. Имеем имя! - Я стараюсь держаться от него на приличном расстоянии. Кому хочется быть оплёванным?
Рассказывая, Гавриленко, посматривает на меня чуть свысока.
- Наши концерты в городе нарасхват. Иногда, одновременно в двух местах выступать приходится.
Одно отделение концерта, допустим, на кондитерской фабрике, а второе отделение на губе. Потом, в антракте, меняемся.
У меня сердце слабое. Я никому не могу отказать.
- На губе для тех, кто сидит, что ли, выступаете?
- Ты подумал, что сказал? Для личного состава, конечно. Тут ещё один плюс получается. Если и заметёт тебя патруль в городе — с губы немедленно отпускают. Золотой фонд флота не должен париться на нарах!
- Значит ты тоже золотой фонд? - Робко спрашиваю я его.
- У тебя что, есть сомнения? - Удивляется Гавриленко. Какое-то время он подозрительно оглядывает меня, но, убедившись, что я не смеюсь над ним, продолжает своё повествование
- Отбор в нашу роту производим во время очередного призыва. Каждый год какая-то часть ребят демобилизуется, окончив пятилетнюю службу. Им на смену вылавливаем в массе призывников новые таланты.
В одну прекрасную осень, это в  пятьдесят первом году было, наш частый бредень ловцов гениев и талантов выловил новобранца из Одессы Аркадия Фридриховича Каца. Затем он предстать   перед   очами   начальника   клуба  капитана Дыхнэ.
- Это ты его нашёл?
Гавриленко помолчал, а потом признался.
- Я позже его призвался, но я бы такой талант не пропустил! У меня на таких людей нюх!
Короче, Дыхнэ побеседовал с ним, и — полный ажур! Кац был зачислен в третью роту и, в матросском клубе организовался драматический коллектив. А потом получился ансамбль. Да, такой, которого ни на одном флоте нет.
 Теперь мы созрели для постановки большого спектакля. Между прочим, с моей подачи! Для того, чтобы расти, необходимо совершить что-то фундаментальное.
- Усвоил?
- Конечно.
- Теперь и у тебя появился шанс греться в лучах нашей славы.
Однажды, не найдя Каца в репетиционной комнате и гуляя по клубу, я приоткрыл дверь, из-за которой целыми днями раздавался дробный перестук репетирующих танцоров
На этот раз, там было тихо. Весь пляшущий коллектив сидел на полу в связи с отсутствием стульев, и на лицах их было написано предвкушение несказанного удовольствия.
Перед ними стояли Кац и Эдик Масленников. В коллективе Эдик считался примой, может быть потому, что лучше всех крутил «бедуинского».
- Ладно! - Насмешничал Масленников. - Ты Кацо интеллигенция, но рядом со мной, извини, слабак.
М-да! - Задумчиво изрёк Кац. - Ты, Масленников, слишком мал и необразован, чтобы вообразить, на что я способен.
- Я не образован? - Начал заводиться Эдик. - А ты образован! Да?
Кац насмешливо улыбается ему в ответ.
- Хорошо! - Эдик сжимает кулаки. - Чем докажешь?
- А мы сейчас с тобой сразимся. Условие такое - не повторяться.  Повторишь пассаж — проиграл. Годится, салага?
- Годится! - Кричит Масленников.
- Начинай, - предлагает ему Кац.
- В господа Бога, - Начал Эдик. - И весь царствующий дом, в мать, перемать, вдоль и поперёк, тебе в нос с присвистом, через семь гробов в центр мирового равновесия! В шлицы, в бабышки, в преждевременные вспышки...
И дальше в таком же духе.
Наконец, он иссяк, перевёл дух.
- Сколько получилось?
- Три минуты, - посочувствовал ему Кац. - Теперь, салага, внемли!
- То, что я услышал, повергло меня в восторг, изумление и растерянность.
Вся эта фиоритура изливалась изо рта человека, который только вчера восхищался Цветаевой, рассуждал о творчестве Бальмонта, требовал бережного отношения к родному языку.
Самое поразительное, что в этом потоке отборной брани, со ссылками на Божественное начало в искусстве и Дисциплинарный устав Военно-морского флота Союза ССР, прослеживалась рифма. Казалось, что это извержение никогда не кончится.
- Сколько там натикало?  - Кац вынул платок и вытер лоб.
- Восемь минут, - Сказал кто-то тихим голосом.
В комнате повисла мёртвая тишина.
- Когда соловей попадает в галочье собрание, ему лучше помолчать.
Вы, тёзка, как считаете? - Увидел меня Кац. - Что вы мотаете головой, словно лошадь? Вы своё восхищение выразите прекрасным русским языком.
 - Ладно, - Он оглядел танцоров. - Пляшите дальше, детки! - и повернулся ко мне. - Пойдёмте, займёмся искусством.
- Это что было, домашняя заготовка?
- Экспромт! - Небрежно ответил Кац.
- А в чём секрет?
- Масленников просто похабно ругался. В этом случае, долго не продержишься. А я им рассказывал о нашей действительности. - Тут последовала глубокомысленная пауза. – Конечно, талант должен, обязательно присутствовать. И потом, я родился в Одессе! Если вы понимаете, что это такое. - Закончил он урок.
- Сегодня репетиций не будет, - Оповестил Гавриленко.
- Что случилось?
- Да, ничего! Кац в наряде.
- Как это, в наряде? - Поразился я.
- Вот чудак! - Засмеялся Лёнька. - Ты что, думал, мы тут только искусством занимаемся? Да нет, голубчик. Мы и по камбузу дежурим, и в карауле стоим, Почитай, через день  строевой нас гоняют, а ещё – стрельбище. А во время призыва вкалываем круглосуточно.
Служим мы по настоящдему!

И каждое утро выходят на плац
Гавриленко, Фоменко и Кац!

Пропел Гаврила.
Вот такие дела, дорогой. Это у тебя — курорт, а у нас в наличии все тяготы службы налицо.
Насчёт моего курорта Гавриленко зря прошёлся. Он-то сам писарем коммунально-эксплутационной части экипажа служит. Кабинет свой имеет.
Между прочим, у него в кабинете, за занавеской, стоит самая настоящая бормашина.
Нет, Гаврила никому зубы не лечит. Он с помощью этого агрегата пишет на вазах, тарелках, блюдцах, чашках всякие надписи. Какую надпись ему начальство закажет — такую и пишет. Почерк у него каллиграфический, с всякими причудливыми виньетками.
А ещё он тончайшей кисточкой, с помощью увеличительного окуляра, который он достал у знакомого часовых дел мастера, расписывает циферблаты часов. Сюжет, пока, один. На высоком берегу стоит девушка. Ветер треплет её белое платье. Она машет платком, уходящему в поход эскадренному миноносцу.
Даже признанный всеми художник Герман Комлев, увидев образец творчества Гавриленко, одобрительно поцокал языком.
А ещё, в один злополучный день, особняк, курирующий экипаж, потерял ключи от своего сейфа. Очень бедняга переживал. Дело в том, что запасной комплект ключей находился за запертой дверью этого же сейфа.
- Тут вам, товарищ старший лейтенант, если хотите избежать оргвыводов, только матрос Гавриленко может помочь, - Сказали ему знающие люди.
- Он, что, умеет? - Поразился особняк.
- Точно не знаем, но он умеет всё.
Минут через двадцать особняк облегченно вздохнул и несколько раз открыл и закрыл свой сейф.
- Может, ты мне запасной комплект ключей сделаешь? - Спросил он у Гавриленко.
- Нет, - Твердо сказал, как отрезал, Гаврила. - Этим не занимаюсь.
- Ну-ну! - Особняк запер сейф и пропел со значением. - Расскажите вы мне, цветы мои!
Я так ждал этого. Наконец, оно свершилось. Мы закончили репетиции. Кац, сидящий в третьем ряду, и смотревший из зала мою сцену с Берсеньевым, встал, разбежавшись, прыгнул на сцену и хлопнул меня по плечу.
- Такой коренной необходим в каждом спектакле. И ещё больше в репетициях. Вы это понимаете? Что такое «кураж» вы понимаете?
Я пожал плечами.
- На шлюпке ходили? Нет? - Он с жалостью посмотрел на меня. – Тогда, послушайте меня. Гребёшь одним веслом, перед тобою спина впереди сидящего, но самый ловкий и сильный - загребной. Он даёт первый и главный толчок, задает ритм и темп движения, заводит, веселит, вселяет энергию, добавляет силы. Он -  непререкаемый авторитет в шлюпке.
Кац вдруг замолчал, задумался.
- Хотя, командует шлюпкой другой.

Ленинград. Начато 4 марта 1953 года, закончено 6 марта1953 года. Опущено в почтовый ящик в городе.

Здравствуй, любимая!
Надеюсь, ты из моих писем понимаешь, что с появлением в мой судьбе матросского клуба у меня началась совсем другая жизнь.
Такого со мной никогда не было. Я теперь понимаю... нет, не понимаю, а знаю, что такое интерес, к делу, которое делашь, удовлетворение наконец.
И даже дело не в том, что я познал, что такое аплодисменты, успех. Это всё прекрасно, и увлекательно, но не главное.
Где-то я слышал такую присказку: выиграл миллион по трамвайному билету. Вот это со мной случилось. Это как раз про меня.
Самое главное — это люди, которые меня теперь окружают. Я впитываю в себя, как губка, их мысли, слова, поступки. Понимаешь, они до конца отдают себя искусству. Я попал в совершенно другой, не знакомый мне мир.
Я их не идеализирую. Понимаю - они не боги. У каждого свой характер, прошлое, настоящее.
Но у них, у каждого, есть бог, которому они молятся и беззаветно служат. Бог, который делает их счастливыми. Их бог — искусство.
А может быть в этом их спасение? Я совсем не идеализирую наше настоящее. Давай не будем развивать эту тему. Ладно?
Сколько я узнал нового, о чём и подозревать не мог, за этот месяц!
Порадуйся за меня.
Сегодня четвертое марта. Премьера «Разлома» уже была. Сегодня играем второй спектакль.
Во втором акте на сцене  борт крейсера. Палуба, леера, рубка,   орудийная   башня.   Словом   всё,    как  полагается.
На башне расположилась живописная группа массовки. В центре её, расставив широко ноги, сидит наш бас Макаренко, по кличке Моня. Здоровый парень с румяным круглым лицом. Между прочим, великолепный бас. Сидит этот Моня, в зал смотрит. И поза у него такая, мол, любуйтесь, люди, мною. Больше вам тут смотреть не на что!
По палубе пробегает Кац, играющий лейтенанта Штубе.
- Фу ты, ну ты, ножки гнуты! - Кричит ему в след массовка. - Павлин сиамский!
Кац, на бегу, поднимает голову, смотрит на Макаренко и шипит ему:
- Моня! Застегни ширинку
Теперь представь себе дальнейшее развитие событий.
Макаренко с такой скоростью сжал ноги, что стук его колен наверняка был слышен в зале. Он повернулся боком и потихонечку сполз с башни.  Представь себе совершенно красную физиономию, испарину на лбу и вытаращенные глаза.
Уже за кулисами он определил, что надеты на нем флотские брюки, покрой которых ширинку не предусматривает.
Вот такая зарисовка с натуры. Смеялись все и очень долго. До слёз! Серьёзными оставались только два человека: Кац и Макаренко.
Мечтаю познакомить тебя с нашим режиссёром. Только боюсь, что ты влюбишься в него до потери памяти, несмотря на его нос.
Да! Пусть я дурак, и мне надо лечиться. Но проживаем мы в непредсказуемом времени.
Гавриленко мне рассказал, что их рота на днях пошла на стрельбы.
Отстрелялись.
Командир роты, построив ребят, вызвал Каца из строя, дал газету и приказал читать вслух сообщение о врачах-вредителях.
- Фамилии преступников, погромче читайте, товарищ Кац!
Аркадий такой человек, что, наверняка, отказался бы. Чем бы всё это закончилось — неизвестно.
На его счастье, замполит капитан-лейтенант Шарыгин забрал у него газету, велел встать в строй и сказал ротному, что такие документы должен читать только он.
- Ты так не прочтёшь. – Заартачился ротный. – Пусть он читает и с выражением!
Шарыгин посмотрел на него и отчеканил:
- Я читать буду.
Ты знаешь, есть, конечно, подлые люди. Ничего не поделаешь! Но честных и смелых больше. И это обнадёживает. Что-то подсказывает мне, что этот кошмар должен, в конце концов, закончиться. Это не может продолжаться вечно.
Прочитал замполит им газету, скомандовал: направо, шагом марш!
Кац чувствует, что кто-то прижимается к его плечу. Смотрит, а рядом с ним маршируют Фоменко и, с другой стороны, Гавриленко. Кто-то сзади стукнул его по ноге. Оглянулся – Макаренко. Совсем не те ребята, которые обычно стоят с ним рядом в строю. Когда они перестроиться успели? Никто не увидел.
Это дорогого стоит!
Вот, какая наша жизнь! Это только один маленький мазок.

P.S. Я не знаю, почему не отправил это письмо 4 марта.
После всего того, что произошло на следующий день 5 марта, мне надо было привести в порядок свои мысли.
Утро этого дня началось, как обычно. Все трое мы стояли за реалами и набирали очередной номер газеты.
Открывается дверь и входит наш редактор капитан третьего ранга Цветков. Какое-то время, молча, смотрит на нас, а потом, как брякнет:
- Сдох!
Мы стоим, глазами хлопаем.
- Я говорю вам, что он сдох! Вы слышите меня, Летунов?
- Я-то тут причём? - Растерялся Валька.
- Дай вам Бог, Летунов, чтобы вы были не причём.
Мичман! Первую полосу всю перебирать! Материал через час получите
Повернулся и вышел.
- О чём это он? - Испуганно спрашивает нас Валька.
- Сталин умер!
Кандеров снимает нарукавники.
- Один час нам на отдых.
Я знаю, что ты будешь меня презирать. То я одно решаю, то другое.
Я своё слово менять больше не буду. Честное слово!
Маргарита Андреевна! Будьте моей женой! Пожалуйста!
Очень любящий тебя.,
Ждущий ответа как соловей лета.
Господи! Что я несу? Причём тут соловей? Ты не знаешь?
Отвечай мне немедленно!
Целую
 Я

P.P.S. Рит! А вдруг мой отец жив?

ОТПУСК. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА. СЛОЖНОСТИ.

- Д-1-01-38 . К телефону подошла Бетя.
- Позовите, пожалуйста, Риту.
- А кто её просит?
- Один знакомый.
- Алло! Это кто? - К телефону подошла Маргарита.
- Догадайся!
- Умник ты мой! Как мы раньше не догадались, что ты можешь звонить мне из Ленингада.
- Тупой я у тебя! Решил, что лучше я из Москвы тебе позвоню.
- Ой!
- Если ты сможешь выглянуть в окно, то увидишь меня в телефонной будке.
- Ой!
Только смотри, не выпади! Четвёртый этаж всё-таки!
Такой визг поднялся, что я был вынужден отвести телефонную трубку от уха, чтобы не оглохнуть.
Мы сидим на Панкратьевском. Аня, Маргарита и я. Аня прикуривает папиросу от папиросы.
- Вы напрасно думаете, что всё уже кончилось. Всё только начинается. Мы вышли на развилку. Так что, очень вас прошу, не расслабляйтесь.
- Ты бы курить перестала!
- Перестану, скоро!
Лицо у Ани красное, распухшее. Врачи говорят - волчанка. На нервной почве. Ей лечиться надо, а она работает в том же ритме. И курит, курит, курит!
- Сейчас ставится вопрос о создании органа, который должен заняться пересмотром дел незаконно репрессированных ОГПУ-НКВД-МГБ. Пересматриваются дела, вынесенные по политическим мотивам. Всякими там двойками, тройками.
Очень надеюсь, что это не кончится пустыми разговорами, но всё ещё может быть.
Там, - Она посмотрела на потолок. - Такая драка идёт, что эхо даже до нас доносится.
Её рука тянется за очередной папиросой. Я отодвигаю пачку подальше от неё.
- Арканя! Не нервируй меня. Меня нельзя нервировать. Расскажи лучше, как ты в Москву сбежал. Ты дезертир, да?
- Первого апреля заходит к нам в типографию Цветков Владимир Сергеевич. Это новый редактор наш...
- Я знаю. - Рука Ани потихоньку крадётся к пачке папирос.
- Откуда ты знаешь? - Я подозрительно смотрю на неё. - Ты что, писала ему про меня?
- Ну, зачем писать, когда есть телефоны и у него и у меня.
- Ну, знаешь! Ты меня дискредитируешь! Это получается, что я маменькин сынок?
- Бабкин внук ты! Вы, дети, не думайте, я без претензий. Ты, милый мой, как часто пишешь Маргарите? Сколько писем в неделю? А мне?
Это хорошо, что она девочка умная и чуткая, приходит и всё мне рассказывает о тебе. Ты, кстати, не передумал давать ей вольную? Такого благородного поступка я от тебя не ожидала. Но, по сути, ты поступил правильно. Больше всего мне понравилось, как она тебе ответила.
Только вот я не могу понять, - Аня улыбается Маргарите. - Для чего надо было посылать не одну, а две телеграммы? По-моему, в первой телеграмме всё очень подробно было написано. Не прибавить, не убавить!
- Ну, прости! - Вздыхаю я, - Теперь, чтобы не было упрёков, строжайшую очередь установлю. Раз – тебе, раз – этой умной и чуткой девушке. Только больше не звони Цветкову. Умоляю тебя!
- А ты мне не указ. Звонила, звоню и буду звонить. Если говорить серьезно, то время такое, как выражается наш министр, надо руку держать постоянно на пульсе. Вот я и держу.
Она всё-таки дотянулась до пачки.
- Надо решать вопрос с матерью и Игорем. Хочу в этом году перетащить их, не смотря ни на что, в Москву. Это надо сделать обязательно до первого сентября.
Это она об Игоре думает, соображаю я.
- Работу матери сначала найти ещё надо. Я думаю, что это будет не просто. – Говорю я, а сам думаю совсем о другом. Сколько дней я об этом думаю!
Этот вопрос, я хотел задать ей с самого начала. Хотел задать и боялся, что потеряю надежду.
- Ань! Может быть отец жив?
- Я не знаю. Жива надежда!
- Жива! – Подтвердил я.
Маргарита посмотрела на Аню, потом на меня и вдруг закрыла лицо ладонями.
- Вот так! – Сказала Аня. Она хотела было что-то прибавить, но махнула нам рукой.
Мы встали.
- Когда тебя ждать?
- Ложись спать. У меня ключи есть. В крайнем случае, Пископпели откроют.
Аня поцеловала Маргариту. – Извини! Я даже не спросила как у тебя с дипломом? У тебя когда защита? В следующем году?
- Уже в следующем, - Вздыхает Маргарита.
- И с работой всё прояснилось? Решетиха?
- Решетиха. Это самый лучший вариант.
- Да, - Аня стряхнула пепел. - Вариант не плохой. Они дом для молодых специалистов уже почти выстроили. Только с продуктами там большие проблемы.
- Анна Андреевна! - У Маргариты глаза округлились и стали большими, большими. – Вы что говорите? Это как прикажете понять?
- А так и прикажу. Почему я по поводу этого типа должна волноваться, а о тебе нет? Логика не просматривается.
- Пойдём пешком, - Предлагает Маргарита.
- Пошли! - Я потянул её не направо, в сторону Колхозной площади, а налево.
- Ты куда меня тянешь? На что толкаешь?
- Сейчас узнаешь!
Ваграм сидит на своём ящике. Голова подбородком упирается в грудь. Нос свисает. Спит. Везёт мне на носатых друзей!
- Здравствуй, Ваграм!
- А? - Он вздрагивает, поднимает голову и тянется за щётками. - Ты кто?
- Ну, Ваграм! Узнай меня, пожалуйста.
Он наклонился и стал  всматриваться  в меня. Может быть, он плохо стал видеть?
- Ты. - Он ткнул меня щёткой. - Это ты тхаес?
- Я, дядя Ваграм.
- Ко мне пришёл?
- К вам.
Он полез в карман, достал платок и долго сморкался.
-  Барев тхаес! Помнишь, что это значит?
- Ты сказал, дядя Ваграм, что ты рад меня видеть. Правильно?
- Конечно, правильно. Я сказал: здравствуй, сынок. Но это же одно и то же.
Он повернулся к Маргарите, - Барев ахчикс!
- Здравствуйте, - Улыбнулась Маргарита.
- Вот видишь, тхаес. Она  умная девушка. Сразу всё понимает. Ты далеко служишь, а она тебя ждёт, да?
- Ждёт.
- Зачем ждать? Время уходит! Женись на ней быстрей, она стоит того. Старый Ваграм всё видит и всё понимает. Ты согласна, ахчикс?
Маргарита взяла меня под руку и прижалась ко мне.
- Ты красивый, она красивая. Какие дети у вас будут, а! Не теряй времени, сынок. Приходите к нам. Аревик будет очень вам рада.
- Придём,   дядя  Ваграм.   Я очень  рад  был  вас  повидать.
- И я, - Сказала Маргарита.
Он встал со своего ящика и долго махал нам рукой с зажатой сапожной щёткой.
Мы спустились вниз к Большому театру. Посидели у фонтана.
- Пойдём дальше? - Спрашивает Маргарита.
- Обязательно. Только вместе и до самого конца.
ГУМ был ещё открыт.
- Зайдём? Предложила Маргарита.
Мы вошли на первую линию, и Маргарита сразу повернула направо.
- Сейчас ты получишь несказанное удовольствие. Девушка, дайте нам, пожалуйста, две французские булки.
- Ого! Они ещё горячие! А что дальше?
- Дальше? Дальше ароматная колбаса с меленькими кусочками жира.
Мы пристроились на подоконнике и уписываем с наслаждением божественно вкусные булки с хрустящей корочкой и колбасу, которая почему-то называется «отдельной».
На набережной с реки подул прохладный ветер. Начал  трепать её волосы.
- А я даже не могу укутать тебя пиджаком.
- Обними меня.
- Слушай, а почему бы нам не послушаться дядю Ваграма?
- Давай послушаемся!
- Завтра!
- Так ведь уже завтра, - Смеётся Маргарита. - А ты даже не заметил.
Мы подошли к её парадному.
- Ты знаешь, сколько сейчас времени?
- Нет, Этот вопрос меня совершенно не волнует. Почему у тебя солёные губы? Ты плачешь?
- Мне очень хорошо! Посмотри сколько сейчас времени.
- Что ты ко мне пристала со своим временем?
- Ушёл в парк последний троллейбус. Как ты доберёшься домой?
- Всё будет нормально. До завтра!
- До сегодня!
- Не забудь свой паспорт.
Маргарита засмеялась мне в ответ и помахала рукой. Дверь парадного за ней закрылась.
Я вышел на площадь Маяковского. В сторону Колхозной площади шла поливальная машина. Я поднял руку. Машина остановилась.
- Что тебе, морячок?
- До Колхозной довезёшь?
- Садись. В отпуске?
- В отпуске.
- От девушки возвращаешься?
- От невесты.
Я еле-еле дождался девяти часов.
- Это ноль девять? Девушка скажите, пожалуйста, телефон Свердловского районного ЗАГСа.
- Это ЗАГС? Здравствуйте! Скажите, пожалуйста,  как вы сегодня работаете? Мы хотим подать заявление. А как вас найти? Спасибо!
Тётя Тося вышла из своей комнаты.
- Вы что задумали?
- Мы женимся, Антонина Захаровна.
- А Аня знает об этом?
- Конечно, я ей скажу.
- Наверно, надо сначала сказать, а потом жениться.
- Уходит время, тётя Тося! Его становится всё меньше и меньше .По капельке, по капельке сочиться! Не надо откладывать ничего в этой жизни. Говорят, она такая короткая.
Пископпель покачала головой.
- Смотри! Ты можешь испортить себе жизнь.
Маргарита придерживает дверь парадного. Словно, собирается убежать назад, к себе на четвёртый этаж.
- Мы делаем большую глупость, Арканя!
- Ты не забыла паспорт?
- Ты меня совершенно не слушаешь. Давай  ещё подумаем.
- Я мужчина и привык принимать решения.
- Давай, сначала поговорим с Аней.
- Обязательно! А с твоей матерью говорить разве не надо?
- Надо, но, сначала мы должны поговорить с Аней.
- Ты что, думаешь, нас сразу распишут? Мы сейчас только заявление подадим. У нас ещё вагон времени. Сейчас напишем заявление и вечером поговорим с Аней.
- Я с ума сойду от страха. Арканя! Мы делаем глупость, вот увидишь!
- Чего ты боишься? Я же буду с тобой.
Маленький дворик. Какая-то, замызганная, кособокая дверь. В коридоре пахнет кошками. Комната, заваленная какими-то старыми папками, перевязанными бечёвкой. Пылью пахнет. На подоконнике патефон.
- Что вам, молодые люди?
- Мы хотим пожениться.
- Наверно, вы хотите подать заявление? - Уточняет регистраторша.
- Да, - соглашаюсь я. - Заявление.
- Вот вам бумага, ручка, образец, как нужно писать. А у вас, девушка, паспорт с собой?
- Да! - проглотив слюну, выдавливает из себя Маргарита.
- А у вас какой документ, молодой человек?
- Матросская книжка.
- Вы раньше-то женаты не были?
Сидит пигалица за столом и выпендривается перед нами. Хоть бы убралась тут немного. Здесь, не то, чтобы жениться, жить не хочется!
- Пиши, - Сказал я Маргарите.
Она всхлипнула.
- Арканя! Давай подумаем.
- Уже подумали. Сколько можно? - Я взял ручку и стал изучать образец заявления.
- Девушка, - каким-то скрипучим голосом заговорила регистраторша. - Он что, вас принуждает? Мы можем вызвать милицию.
- Не надо милицию. - Маргарита толкнула меня под локоть. - Не жадничай! Дай посмотреть образец.
Регистратор забрала у нас заявления. Мы встали и пошли к выходу. Мы уже было вышли из этой прихожей семейного счастья, когда я сообразил, что нам ничего не сказали, когда  же приходить для окончательного оформления наших отношений.
- Подожди! – Остановил я Маргариту. – Мы не выяснили самое главное..
Я вернулся обратно.- Вы не сказали когда нам приходить жениться.
- Расписываться, - Поправила меня регистраторша. - Через два месяца.
- Как через два? - Я даже вспотел. - У меня же отпуск кончится! Вы это понимаете?
- Не-а! - Сказала регистраторша. - Я этого не понимаю и не хочу понимать. Закон есть закон. - Она наклонилась к Маргарите и что-то зашептала ей на ухо.
- Нет! - Маргарита стала пунцовой. - Вы что! Как вы могли подумать?
- Тогда тем более, - обрадовалась регистраторша. Ждём вас через два месяца.
- Пойдём! - Маргарита вытолкнула меня из ЗАГСа. - С ней говорить бесполезно.
- Но я не могу ждать эти  два месяца, - стараюсь я объяснить ситуацию Маргарите. - Я же служу! У меня отпуск только до десятого мая. Меня же будут судить как дезертира!
- Очень хорошо, - Маргарита облегчённо вздохнула. - Сначала поговорим с Аней.
В Панкратьевском нас ждал сюрприз. За столом сидела мать. Игорь ползал по полу за моим танком.
- О! Маргариточка! Я вас сто лет не видела. 
Они поцеловались.
- Как вы поживаете? Хороший он вам сюрприз приготовил. Приехал, как снег на голову. Вы учтите, это совершенно в его духе. Он совершенно непредсказуемый человек. Кушать сейчас будете, или мы подождём Анну Андреевну?
- Конечно, подождём.
Я посмотрел на Маргариту.
Что-то мне не понравилось то, как они разговаривают друг с другом. Такое впечатление, что за каждой ими сказанной фразой какой-то подтекст есть, а уловить суть — не могу. У Маргариты глаза стали совсем другие, вроде льдинки в них появились, и губки свои она поджала.
Что-то тут не так. Нет, внешне всё вполне прилично. Даже поцеловались. А, вместе с тем, я просто чувствую, что между ними происходит какой-то очень неприятный, диалог.
Маргарита сидит на стуле прямая, словно аршин проглотила. Не знает, куда девать свои руки.
- Что же мы молчим? - Весело сказала мать. - Почти три года не виделись мы с тобой, сын. Сколько всего было, а мы мочим!
Игорь, - Она повернулась к брату. - Посмотри! Аркадий стал настоящим моряком. А ты хочешь быть моряком?
Игорь кивнул головой, взял мой танк и ушёл в другую комнату.
- Я, пожалуй, пойду, - Маргарита поднялась со стула. До свидания, Любовь Аркадьевна. Очень рада была вас видеть.
- Ну что вы, Маргариточка, зачем вы так вдруг уходите? У нас будет прекрасный ужин.
- Мне надо. Извините меня!
- Что ты, действительно, надумала! - Я пошёл за ней. - Мы же собрались поговорить, а ты...
- Не провожай меня.
- Да что, в конце концов, случилось?
- Не про-во-жай!
- У нас, у женщин, иногда бывают всякие причуды. - Мать погладила меня по голове. - Привыкай, сын.
Аня расцеловала мать. - Господи, сколько мы не виделись! Я тебе скажу, теперь всё будет по-другому. Я переговорила с товарищами, и у тебя будет работа. Ура! Вы можете переезжать.
Мать накрывает на стол.
- А где Маргарита? - Спрашивает Аня.
- Она у нас девушка неожиданная. - У матери из рук выскользнула вилка.
- Понимаешь, мама! Ерунда какая-то получается! Сидим, спокойно разговариваем, и вдруг Маргарита встаёт и говорит, что ей что-то срочно понадобилось и она должна куда-то ехать. Встала и ушла. Я её удерживала, как могла. - Она подняла вилку. - Вот вилка упала. Это примета. Сейчас к нам женщина придёт. Я думаю, что это будет Маргарита.
В дверь простучали
- Войдите, - Разрешила мать.
- Здравствуйте, - Тётя Тося расцеловалась с матерью. С приездом вас. Надолго?
Ели молча. Игорь всё время посматривал на меня.
- А можно мне надеть твою бескозырку? – Просит Игорь.
- Можно.
Мать, пошла, мыть посуду.
- Что тут произошло? - Аня пристально смотрит на меня.
- Всё нормально!
- Думаю, что нет. - Она полезла в свой портфель, достала пачку папирос
- Мама! Не надо тут курить! Ребёнок всё-таки! - Мать принесла мытую посуду. - И вообще, тебе надо бросать эту гадость!
- Брошу, - Сказала Аня. - Скоро! Пойдём, покурим, - Она качнула головой в сторону кухни. - Пока я не бросила.
Д-1-01-38. Рит?
- Я.
- Сейчас приеду.
- Приезжай.
Перешёл через Колхозную площадь. Вдали на пригорке у Красных ворот показался троллейбус.
Кто-то тронул меня сзади за плечо.
- Аркадий!
- О! Матусов! Привет, Игорь!
- Я тебя сразу не узнал. Ты, часом, никак адмирал? - Прозвучало как шутка, а сам не улыбается. Смотрит на меня оценивающе.
- Вроде того! А ты, я смотрю, лысеешь. Мне рассказывали, что мужчины впереди лысеют от дум, а на макушке - от дам.
- Как видишь, у меня и там, и там редеет. В отпуске? - Он быстренько поменял тему.
- А что Величко? Он как уехал, так все концы отрезал.
- Володька студент в Свердловске. В последнем письме написал, что через два месяца у него свадьба. А ты сам не женат ещё?
Игорь взял меня под локоть.
- Пошли ко мне, - Предложил он и я, послушно, пошёл за ним.
Мы повернули в Каптельский переулок.
- Так как насчет женитьбы? - Напомнил я ему. - У тебя, я помню, была подруга с овощным уклоном.
- Овощной уклон у её мамаши. Что касается женитьбы, разве я похож на идиота. Погулять надо, порезвиться. Самые отличные годы!
- Подожди! - Я остановился. - Куда ты меня тащишь?
- Зайдём ко мне. Посидим. Я же тебя, чёрт знает, сколько времени не видел. Ты же моряк! Нынче здесь, завтра там!
- Слушай! Не могу я. Вот, честное слово. Ждут меня. Давай отложим завтра.
- Подождут! Девица, что ли? Ты всё за юбки цепляешься? Брось! У тебя, наверно, в каждом порту по станку? Ты такой красавец стал! Клеша, тельняшка! Позавидуешь тебе! Девы по тебе,  небось, сохнут?
Мы подошли к его дому. Игорь открыл дверь подъезда.
-Заходи!
Открыл дверь квартиры. Заглянул в одну комнату, во вторую.
- Бабуль! – Позвал он.
Прислушался.
- Всё нормально. Бабка смылась!
Подошёл  к буфету,  достал  бутылку  коньяка,  две  рюмки.
- Армянский! Гадость не пьём! Давай за встречу. Только у меня из закуски один лимон. Ну, ты-то в форме. Тебе стакан один, другой, как слону дробинка. Давай, рассказывай о странах, континентах.
Сидит, слушает, опустив голову на руки. Время от времени подливает в рюмки
Ну, север это так, танцы маленьких лебедей. - Голос у него скучающий. - Ты мне про баб расскажи.
Я обиделся. Его бы туда, в Кузему. Посмотрел бы я, как он там заплясал бы.
А ведь то, что я рассказываю — ему не интересно. Глаза пустые. Сидит в зубах ковыряется.
С другой стороны, почему мои мытарства должны его интересовать? У него другая жизнь. Он и понятия не имеет, что такое служба, что такое дисциплинарная рота. Мороз или мошка.
И я его совершенно не интересую. Ну, встретились случайно и разбежались! Мы с ним живём в совершенно разных мирах.
Он же с Величко дружил. Я ему сказал про Володьку, что он в Свердловске, а он, по-моему, мимо ушей пропустил. Ни одного вопроса не задал.
Разговор наш он всё время направляет на одну тему. У него только бабы на уме.
- Игорь, коньяк на экваторе. Пойду я! Спасибо за гостеприимство.
- Э, нет! Мы его доделаем. Уничтожим мы его!
Не пойму, что со мной случилось? Он крутит мной, как хочет, а я – баран-бараном.
Посмотрел на часы, висящие на стене. Ого! Шестой час! Прощай на сегодня, Маргарита.
Тем более, в таком виде в городе не покажешься! Загребут моментально!
Коньяк уничтожен. Поднимаюсь и иду к двери. Игорь обнимает меня за талию.
- Ты, это... На любовном фронте всё без перемен? Как у тебя   дела   с   Маргаритой?   Или   ты   её   послал   по   адресу
- Почему послал? Она выйдет за меня замуж.
- Когда, - Встрепенулся он.
- В этом году, я думаю.
Он опёрся рукой на дверь, не давая мне выйти.
- Ты — мой друг?
Я кивнул головой. Чем чёрт не шутит! Может и лучший!
- А друга я обмануть не могу. Не могу? - Спросил он. Покачнулся, схватился за меня.
- Тебе всё скажу! Эта Маргарита ко мне прибегала. Решила старое вспомнить. Я тебе сказать по дружбе должен. Я про вашу женитьбу знаю. Она мне сама сказала.
Он оттолкнулся от меня, покачнулся.
- А ещё я тебе скажу, что  она мне сказала. Это я тебе по дружбе  говорю.  После  вашей  свадьбы  она  ко мне прибежит.
Я хотел открыть дверь, но он мне не дал, упёршись в неё руками.
- Все бабы – суки! Но, - Он старательно отводит взгляд. - Но, ты не думай! Я друг тебе? Вот я тебе скажу: я её выгоню. Вы-го-ню! В три шеи! Ты так и знай! Все эти бабы одинаковые. Даже, как ты сказал, с овощным уклоном.
Он захохотал.
- Это надо, так сказать! С овощным уклоном. Мать у неё с овощным уклоном, а она, всё равно, сука!
Я поднялся на наш пятый этаж. Никак не могу попасть ключом в скважину замка. Дверь в квартиру распахнулась.
- Хорош! - Сказала Аня. - У тебя, хоть немного, мозги работают? Мы тут с ума сходим. Маргарита весь телефон оборвала. Решили, что с тобой что-то случились. Ты же утром ей позвонил и сказал, что едешь.
Я отстранил Аню и, цепляясь за стену, кинулся в уборную. Меня просто наизнанку выворачивало.
- Иди в ванную, - Приказала Анна. - Сейчас я тебе нашатырь дам понюхать! Ты что-нибудь соображаешь?
Я замотал головой.
- Иди, ложись. Ты ж совершенно в невменяемом состоянии!
- Маргарита! - Услышал я её голос из коридора. - Явился! Может быть, ты приедёшь?
Пауза. Я пытаюсь прислушиваться, хотя глаза сами закрываются
- Наверно, ты права.
Я слышу, как Аня чиркает спичкой.
- Сегодня с ним говорить бесполезно. От него путного мало чего осталось! Не волнуйся! Завтра я с ним разберусь.
Это последнее, что я услышал.
- Д-1-01-38. Рит!
- Да.
- Я подъеду.
- Как знаешь!
В трубке телефона раздалось сердитое: ту-ту-ту.
Слава Богу, её матери нет дома.
- Да пойми! Меня патруль забрал. Ты ведь знаешь, как это бывает, - Врал я лихорадочно. - Там большая компания отпускников образовалась. Нас уже поздно выпустили. Ну, в честь этого, ребята меня уговорили. Выпили за знакомство, а закусывать нечем. Меня и развезло! Перестань дуться! Поедем на Панкратьевский. С Аней поговорим.
- О чём?
- Чёрт возьми! О женитьбе! Ты что, забыла?
- Этот вопрос, с повестки дня, снимается.
- Целая неделя коту под хвост! Ну и характерец у тебя!
- Не устраиваю?
- Перестань! У нас всего десять дней осталос
Я всё-таки уговорил её.
Маргарита возится на кухне, приготавливает ужин. О чём-то говорит с тётей Тосей. Слов я не разберу. А когда прихожу к ним на кухню — они замолкают или начинают говорить о чём-то совершенно мне не интересном.
- Очень вкусно! У тебя золотые руки! - Оценивает ужин Аня.  -  А  давай,  мы  этого типа  выпорем. Ты не возражаешь?
- Что было — то прошло! - Маргарита смотрит мне в глаза. - Всё прошло! Всё! Что было — то прошло.
- Ань, - начинаю я, - Мы бы хотели с тобой поговорить.
- О чём? - Интересуется Аня.
- У меня так складываются обстоятельства, - Перебивает меня Маргарита. - Нужно уехать на месяц в Решетиху. Они должны одобрить диплом.
- Ты что, - Удивляется Аня. - Успела уже всё написать?
- Нет, конечно. Но надо получить их замечания, чтобы не делать зряшную работу. Понимаете,  там совершенно новую технологию внедряют. Старая ведь опытная была и себя совсем не оправдала. Узлы у трала совершенно не держались. Такой скандал был!
Аня, какое-то время смотрит на неё подозрительно и, наконец, приходит к какому-то решению.
- Разумно. – Соглашается она. - Между прочим, сегодня в Доме инженера и техника вечер танцев.
Я поддерживаю Маргариту за локоть. Мы поднимаемся по белоснежной   мраморной   лестнице   в   танцевальный   зал.
- Из-за твоей формы мы будем в центре внимания. - Шепчет мне Маргарита.
- Я пробовал, надеть мой старый костюм, но он на меня не лезет.
- Ты очень вырос.
- Тебе это нравится?
Она поднимает на меня глаза.
- Между нами что-то происходит, Арканя. После того дня, когда ты, по твоим словам, был на гауптвахте, что-то треснуло.
- У тебя?
- Нет, - Она усмехнулась. - У тебя.
 - С чего ты взяла?
- Я чувствую. Ты обратил внимание, что до этого дня мы с тобой могли часами молчать.
Но это только так казалось, что мы молчим. Я чувствовала каждую твою мысль, каждое твоё желание и знала, что ты чувствуешь то же самое.
Понимаешь,  тогда мне  казалось, что мы совершенно одно целое.
Я жду, когда она положит свою руку мне на плечо.
- Это было такое счастье! Теперь всё исчезло. Если мы остаёмся вдвоём, то без конца говорим, говорим. Несём всякую чушь. Аркань! Что произошло в тот день?
- Всё нормально! Тебе, просто, кажется. Пойдём, покружимся.
- В этот день что-то произошло, - Тихо говорит Маргарита. - Что-то очень страшное. Настолько страшное, что оно решит всю нашу судьбу. Я это чувствую.
Она опять попыталась встретить мой взгляд.
Мы отражаемся в зеркальных стенах зала. На нас, конечно, обращают внимание. Мне кажется, что её тело не такое послушное, как когда-то.
По дороге к её дому мы молчали.
Мы стоим у её подъезда.
- Вот видишь, - Говорю я Маргарите. - Ты не права.  У нас  с тобой получается  помолчать вдвоём.
- Плохо получается.
Она не поцеловала меня, а словно клюнула в щёку и ушла.
Чёрт бы меня побрал!  Чёрт бы побрал этого Матусова! Что ему от меня надо? Сукин он сын! Может он нарочно меня напоил, чтобы я к Маргарите не пошёл? Может он спит и видит как вернуть их отношения? Наверно с этой овощной дамой ничего у него не вытанцовывается.
Мы стоим на перроне около моего вагона.
Вот, собственно, и всё.
Я почему-то вспомнил стихи.
- Послушай, - прошу я Маргариту. - Их наш секретарь редакции написал. Очень  он у нас талантливый человек. Пришёл к нам прямо из училища.

Он уходил и стёкла прослезились,
Корявый дуб ветвями помахал
И девушки курносые лишились
Лучшего в округе жениха.

Почему? Не спрашивай причины.
Отпуск кончился. Опять на флот иду.
Сердце сжал в кулак как кирпичину
Бросил ей. Жди! Я к тебе приду.

- Про кирпичину – это очень впечатляет, - Улыбается Маргарита
Проводница уставилась на нас. Чем мы её так заинтересовали?
- Давай отойдём, - Говорит Маргарита. - Сразу после Решетихи я приеду к тебе. Поцелуй меня.
Видишь, теперь я вынуждена тебя просить об этом. Раньше просил ты, теперь — я. Это не честно.

  ДЕНЬ ФЛОТА. ПОД ФЛАГОМ ВМФ СССР.
ТЫ СОШЁЛ С УМА.

Маргарита собралась уже было выйти из тамбура вагона на перрон, и застыла в изумлении.
- Девушка! - Женщина, с помятой и наспех нарисованной физиономией, решительно вытолкнула её в спину на перрон - Встала тут, понимаешь! Мужиков что ли увидела? Иш, губёнки раскатала!
Я подал Маргарите руку.
- Ты привёл сюда весь Балтийский флот? - Испуганно спросила она меня.
- Лучшую его часть! Сейчас ты в этом убедишься. Давай отойдём в сторону, а то мы мешаем людям, выходить из вагона. И приведи в порядок своё лицо.
- Что у меня с лицом, - Перепугалась Маргарита и полезла зачем-то в свою сумочку.
- Вытаращенные глаза и совершенно не подходящая к случаю улыбка.
- Тьфу, на тебя! Мне чуть плохо не стало! Шутки к вас!- Вот они, эти... - Она робко указала мизинчиком на шеренгу матросов. - Они что, все встречают меня? Или я что-то путаю?
- Так точно! - Гавриленко решительно сделал шаг вперед. - Вы можете меня звать просто Гаврила. В ваших устах это будет звучать даже нежно! 
Он щёлкнул каблуками, резко, так что слетела бескозырка, наклонил голову. Ему удалось подхватить бескозырку на лету. 
Гавриленко гордо оглянулся, ожидая восторженных аплодисментов, и пояснил: - Экспромт! Вашу ручку, мадемуазель. - Он поцеловал Маргарите руку. - А теперь разрешите ваш багаж.
Гаврила ухватился за сумки.
- Ого! Вы привезли кирпичи, чтобы начать строительство семейного очага?
Его оттеснили в сторону.
- Фоменко! Можно просто Фома
- Нэчэпорэнко! Эти люди пытаются назвать меня чэрэпом. Я – против! А вы?
- Я Ма-а-к-а-а-р-е-е-н-к-о! - Раздался бас, заглушивший гомон толпы приезжих и паровозные гудки. Можно просто Моня.
- Я Комлев. Можно просто, Герман.
- А вы Кац, да?
- Вы, наверно, с трудом догадались, кто я? – Кокетничает Кац.
- Я видела вас во сне, благодаря этому товарищу, - Она взяла меня под руку. - А я Маргарита. Смотрите, ребята!
Вдали,  на выходе  из  перрона,   маячила  тройка  патруля.
- Внимание! - Скомандовал Кац. - Построились в колонну по одному. Гаврила с вещами последний.
Левин!  Вы  в  этом  цирке  не  участвуете. Шагом марш!
Пятерка матросов замаршировала к выходу из перрона. Поравнявшись с патрулем, ребята перешли на строевой шаг, руки по швам, Кац поднёс руку к бескозырке, приветствуя стражей порядка. Остальные резко повернули головы в их сторону.
- Остановитесь, матросы. – Скомандовал старший патруля.
- Какие претензии, лейтенант? - Поинтересовался Кац. - Что вам не так?
- Всё так, матрос. Всё так. Предъявите документы.
- Пожалуйста! - Кац вручил ему матросскую книжку.
- А увольнительная?
- Пожалуйста!
- Это одна. Но вас пятеро.
- Вы, лейтенант, плохо читаете документы. – Сочувствует патрульному Кац. - Обратите внимание. Увольнительная записка оформлена на группу. Старший я.
- Товарищ лейтенант, - Один из патрульных стал дёргать его за рукав. - Не связывайтесь с ними, товарищ лейтенант. Я их знаю! Мы их заберём, если конечно получится, а на гауптвахте сразу их выпустят. Это же артисты. Завтра день флота и у вас могут быть большие неприятности.
Лейтенант отмахнулся от него как от назойливой мухи, но патрульный настойчиво продолжал:
- Вы меня послушайте, товарищ лейтенант! Вы тут недавно, а я свидетель.
Мы их однажды уже забирали на Невском, а на гауптвахте сразу отпустили. Их отпустили, а они отказались уходить. Потребовали, чтобы их посадили.
Большой скандал был. Какой-то концерт чуть не сорвался. Старшему вклеили по самые некуда!
Лейтенант повертел Кацевскую книжку.
- А почему вы, старший матрос, назначены старшим группы? Я видел, с вами старшина был. - Он оглянулся.
Но мы с Маргаритой уже выходили из вокзала на площадь
- Это они для тебя спектакль устроили.
- Ты ещё ни разу меня не поцеловал.
- Потерпи. Вон наш трамвай идёт.
- А вон твой Гавриленко бежит.
- Стойте, братцы! - Запыхавшийся Гаврила передаёт мне Маргаритин багаж. - Каждый должен нести свою ношу. Вы, понимаешь, будете целоваться, а я за вами как носильщик. Слава Богу, догнал.
Он демонстративно вытер пот со лба.
- Я побежал. У меня же документов нет. Загребёт меня патруль, и не отбрешешься! И не забудьте, - Прокричал он нам уже с другой стороны улицы. - Завтра к девяти утра к экипажу. У Поцелуева моста встречаемся!
- Маргариточка!
- Здравствуйте, Белла Сергеевна. Мы опять садимся на вашу шею.
- Сейчас я с вами поговорю! Нельзя пожилую даму так третировать! Аркадий, - Обращается она ко мне. - Не могли бы вы, голубчик, принести из подвала дрова в ванную. Вы, насколько я знаю, ужас, как любите мыться. Вот вам ключи он кладовки.
Пока я носил дрова, у меня было время с содроганием вспомнить мой опыт мытья в этой ванне.
Заглянул в комнату. Маргарита и Белла сидели за столом и очень серьёзно разговаривали.
- Девочка! Это жизнь! - Белла вздохнула. - Она вам напоминает, что вы женщина и у вас сейчас такой период, когда потребуется всё ваше искусство, такт, ум, хитрость, наконец.
У мужчины и женщины обязательно начинается период усталости друг от друга, и он повторяется периодически, всю жизнь. И у него, и у вас. Тут, ни в коем случае, не надо вам искать виновного!
Ждать столько, сколько ждёте вы — титанический труд. Он, как мужчина, этого не понимает. Так они, эти мужчина,  все устроены. Теперь возврат  отношений,  тех,  что  у  вас  были раньше, - ваша, Риточка,  забота потому, что вы женщина.
- Наверно, вы правы.
Я аккуратно прикрыл дверь и решил, что подслушивать нехорошо.
- К вам можно? – Я постучал аккуратно в дверь. -  Дрова доставлены и я снова в полном вашем распоряжении. Что надо ещё делать?
- Теперь идите в кладовку, что в коридоре и тащите сюда ширму. Вы знаете, Маргариточка, сколько этой ширме лет? Она старше меня, хотя, мне порой кажется, что на свете уже нет ничего, что может быть старше меня.
Выходя из комнаты, услышал:
- И, пожалуйста, уберите всё это с вашего лица.
- Что? - Не поняла Маргарита.
- На нём написано всё, что вас удручает, а это вам не к лицу и совершенно лишнее. Вы должны постоянно быть устроительницей праздника.
- Потому, что я женщина, Белла Сергеевна?
- Именно!
- Посмотри! Мне это платье идёт? - Маргарита закружилась по тротуару. - Идёт, да? Это моё самое праздничное платье.
- А я специально для тебя надел белую форменку! Годится?
- Мы с тобой очень красивые?
- Ты  - да!
- Очень?
- Очень!
- Гавриленко пошутил или этот мост правда называется Поцелуев?
- Правда. Экипажу столько лет, сколько Питеру. Раньше на флоте служили двадцать пять лет. На этом мосту новобранцы прощались с родными и уходили вон в те ворота. Ты чего вздрогнула?
- Представила себе этих женщин, которые должны были ждать двадцать пять лет.
Ворота открылись, и из экипажа выехала грузовая машина. В кузове на лавках по бортам сидели матросы. Машина остановилась около нас. Из кабины выскочил капитан Дыхнэ.
- Маргарита, здравствуйте! Садитесь в кабину.
- Спасибо! Я лучше к ребятам.
Я поднял её на руки.
- Не урони, - Попросила она меня.
- Не дождёшься! Братцы! Принимайте бесценный груз.
- Девушка! Вашу руку! Оп! - Крикнул Гавриленко, и Маргарита взлетела в кузов. За ней, стараясь это сделать максимально изящно и при этом не кряхтеть, взобрался я.
Машина посигналила, и мы отправились в путь.
Тут, вся эта братва стала ей дружно улыбаться и кивать головами. Потом этого им показалось мало.
Они распоясались совершенно и стали рассказывать ей наперебой, что она является украшением команды, что они и мечтать не могли о такой прекрасном празднике, который она им устроила. И так далее, и тому подобное. Короче, они с упоением соревновались в красноречии.
Маргарита  сидела, улыбалась им, краснела, а мне, по правде говоря, всё это не очень нравилось. На их месте я бы вёл себя тактичнее. Это моя девушка, она никаким образом их не касается и есть такие слова, на которые имею права только я!
А они поют соловьями и на меня посматривают.
Что такое погода в Ленинграде — все знают. Если бюро погоды обещает вам ясную погоду, это ещё ровным счетом ничего не значит. Почему же этот день должен быть исключением?
Уже на Петроградской стороне хлынул дождь.
Надо отдать должное Масленникову. Он первый сообразил, что флаг военно-морского флота вполне может служить для единственной в нашей компании, женщины надёжным укрытием.
- Надо признаться, Маргарита, вы изумительно смотритесь в этом флаге!
Кто это мог сказать? Конечно Кац.
А что! Это уникальный случай! Такого в истории флота ещё не было! - Внёс свою лепту во всеобщее славословие Гаврила. - Вы символ верности!
- Муза! - Пробасил Макаренко
- Военно-морская богиня! - Тщетно старался  заглушить его Масленников.
Для того, чтобы была ясна возникшая потом проблема, необходимо представить себе этот символ военно-морской мощи нашей Родины.
Белое полотнище с синей полосой в нижней его части. На белом фоне — красная звезда и такой же яркий серп и молот.
Гавриленко поднял руку и с выражением продекламировал, выговаривая почти все буквы алфавита.

- Дождь покапал и прошёл.
Солнце в целом свете!
Это очень хорошо
И большим и детям.

Маргарита отдала флаг Масленникову.
- Он вам нужен для выступления?
- Точно! Мы с ним танцуем матросский танец. Между прочим, сами придумали, - Гордо сообщил Масленников. – Зрители просто ссу..., короче говоря, в полном восторге!
Мы идём по парку на Кировских островах. Впереди — Гавриленко. За ним все остальные. Маргарита, я и капитан Дыхнэ идём последними, так что за нами никого нет.
Ребята, на ходу, перебрасываются с Маргаритой шутками. Встречные оборачиваются, смотрят на нашу группу, о чём-то оживлённо переговариваются.
Я загляделся на Маргариту. Она не просто идёт, она гордо несёт себя.
Она одна в таком блестящем окружении и все взоры встречных обращены на неё. 
Теперь я знаю, что такое сияющее от счастья, женское лицо. Ни одна из встречных женщин не может даже рассчитывать на такой успех! Разве кто-нибудь здесь ещё может похвастаться таким прекрасным эскортом?
Они, эти встречные женщины, о таком успехе могут только мечтать. Поэтому они и оборачиваются, смотрят нам в след и перешёптываются
- Милочка! - Нас догнала солидных лет тётя. Она обняла Маргариту за талию, отвела в сторону и стала что-то оживлённо шептать ей на ухо. Мы остановились и терпеливо ждём, когда они наговорятся.
Разговор был, очевидно, не из приятных. Маргарита даже побледнела и стала вертеть головой, словно хотела посмотреть на себя сзади.
- Аркань! Посмотри что у меня на спине?
У неё совершенно растерянное лицо.
Ребята сгрудились вокруг нас
- Да! - Сказал Кац и для чего-то поправил свои усы. - А вы знаете что, Маргарита? Это не просто так! Это знак свыше! Вы теперь  символ женщины, ожидающей своего любимого! Разве я не прав?
Маргарита тщетно пытается увидеть, что же всё-таки было у неё на спине.
На белом платье с маленькими голубыми цветочками гордо сияли ярко красные звезда и серп с молотом.
- Да! - Растерянно пробормотал Масленников. - Этого я не учёл.
- Не порите панику! - Распорядился Кац. - Герман, ты какими красками это красил?
- Гуашь.
- Значит так, Маргарита! Вы единственная женщина в этом мире, у которой на спине написана её судьба. Это всё не просто. Поверьте мне! Это знак вам свыше. - Кац торжественно поднял руку, указывая на ясное голубое небо. - Вам остаётся только гордиться, этим
- Оно отстирается. Что вы хотите? Гуашь! — Обречённо пояснил Комлев.
- Прикрой меня сзади, - Попросила Маргарита.
И мы пошли дальше. Чем дальше мы шли, тем яснее и яснее становилось её лицо и на нём, было отчётливо написано, обращённое встречным: «Вот вам всем!»
Ребята без конца оборачивались к Маргарите, натыкаясь друг на друга, успокаивали её.
И все весело смеялись! И у всех было просто праздничное настроение! И у Маргариты тоже.
Мы подошли к пруду, в центре которого плавал плот. Выступающих артистов, номер за номером, переправляли на него на лодке.
- Здорово придумано, как вы, Маргариточка, считаете? – Капитан Дыхнэ с надеждой посмотрел на неё.
- Потрясающе! А они не утонут? – Полюбопытствовала она.
- Да, что вы! Всё продумано рассчитано, проверено и испытано!! 
Всё действительно было ничего и продуманно, пока читались стихи, пелись песни.
Весь цирк, как сказал Гаврила, начался тогда, когда на плот переправили танцоров. 
Баянист, сидящий в лодке, растянул меха своего инструмента. Над прудом зазвучало, традиционное «Яблочко».
Ребята начали танец, и стоящая вокруг пруда толпа зрителей стала им аплодировать.
Как всё началось хорошо. Капитан Дыхнэ повернулся к Маргарите и сообщил ей, что это он всё придумал.
Посмотрите, Риточка, какой успех!
Лучше бы он этого не говорил. Неопытным человеком оказался этот капитан Дыхнэ.
Уж, коли невтерпёж тебе похвастаться, если уж так тебе это необходимо, то плюнь три раза через левое плечо, а после этого говори.
Ой! – Сказала Маргарита и зажала себе рот ладошкой.
Плот вдруг угрожающе закачался. Из-под ног, танцоров полетели брызги.
- Ох! – Сказал капитан Дыхнэ и стал кричать, размахивая руками, чтобы немедленно прекратили плясать.
- Ух! – Летел над прудом залихватский клич танцоров.
А плавающая сцен медленно, кренясь из стороны в сторону, стала погружался всё глубже и глубже, и тогда танцующим осталось единственная возможность продолжать танец используя только руки и гордый поворот головы.
Как они могли остановиться, если над ними развевался чуть полинялый флаг военно-морского флота, и стоящая по берегу пруда толпа отчаянно аплодировала им и кричала «браво!» и «Ура».
Баянист стал играть  песню про «Варяга». Который не здался врагу.
 Все зрители стали петь, что последний парад наступает.
Потом   началась   операция   по   спасению  утопающих.
Капитан Дыхнэ, сокрушенно качал головой, и всем говорил, что, когда пробовали плот на плавучесть, всё было в порядке.
Мы возвращались к нашей машине. Хореографический коллектив шёл босиком, торжественно помахивая мокрыми ботинками. под аплодисменты  провожающей нас толпы.
- Фурор! - Успокоил Кац капитана Дыхнэ. - Главное — всё в тему. Что вы хотите? День военно-морского флота!
Мы идём с Маргаритой по Невскому проспекту. Только что купили обратный билет на поезд. Грустно! Завтра утром она уезжает.
- Смотри, - я задерживаю её за локоть. – Вот они кони Клодта.
Стоим на Аничковом мосту и любуемся ещё одним чудом Ленинграда.
Мимо нас проходит щупленький матросик. Посмотре на нас, а мы на него. Он отвернулся и пошёл было дальше, но вдруг остановился.
- Аркадий?
- Шрик!
- Нарочно не придумаешь! – Я сграбастал  его в объятиях. – Ты где служишь? В Питере?
- В Питере! – У него такая счастливая улыбка!
- И я в Питере!
- Я в казарме новостроящихся кораблей на Большом проспекте Васильевского острова.
- А я чёрт знает где. Познакомься. Это Маргарита. Ты не думай! Она Москвичка! Вот ко мне приехала, понимаешь!
- Здорово! – Радуется Шурик.
- А это Шурик, - Говорю я Маргарите. – Обними его потому, что он мне брат. Мы вместе были в детском домен.
- Здравствуй, Шурик! – Улыбается Маргарита. – Если ты его брат и вы были вместе в детском доме, то разреши мне поцеловать тебя.
.- Разрешаю, - Смилостивился Шурик.
- Ты что делаешь сегодня вечером? Мы собираемся. Целая компания!  Приходи, а?
- Аркань! – Вздохнул Шурик. – В девятнадцать часов у меня заканчивается увольнительная.
- Очень жаль! Знаешь, я выберу время и приду к тебе в казарму. Прощай!
- Очень жаль! – Говорит Шурик. – До свидания, Маргарита. Это здорово, что ты к нему приезжаешь!
Мы смотри Шурику в след.
- Я прямо в детстве побывал.
В центре стола - эмалированный таз для стирки белья. Совсем недавно он до краёв был наполнен салатом.
 Это удивительно! - Белла с восторгом смотрит на ребят. - Я никогда не видела, чтобы люди так быстро и с таким изяществом уничтожали закуску.
Вы знаете, Риточка, когда я увидела какой стол вы приготовили, то подумала сначала, что вы сошли с ума, а потом решила — придёт целый полк. Этот таз, в центре стола поверг меня в изумление.
- Вы правильно решили, дорогая Белая Ночь, - Объясняет ей Гавриленко. - Один матрос — матрос. Два матроса, это уже взвод. Три матроса — рота. Четыре - батальон. А нас пять человек, не считая Левина. Он у нас тоже матрос, но под большим вопросом. Получается, что вы действительно принимаете у себя полк!
- М-м-м, - Мурлыкал Кац, вытирая куском хлеба свою тарелку  и   одновременно   изучая   остатки      блюд    на  столе.
- Сказочно вкусно. – ликовал он. - Последний раз я так ел три года тому назад. Это было дома, Маргарита! Этому типу несказанно повезло! – Он кивнул в мою сторону. - Это говорю вам я, сам Кац! А я, уверяю вас, кое-что смыслю в женщинах и в кулинарии!
Фоменко передает Кацу гитару.
- Эх!- Кац ударяет по струнам. - Вы, Маргарита, вашим столом разбудили во мне тоску по дому. Вы когда ни будь были в Одессе?
- Была! – гордо отвечает ему Маргаритаю – Это ещё в те счастливые  годы, когда меня отправляли в пионерский лагерь.
- Нет, - сказал ей Кац. – Вы не знаете, что такое Одесса. На всём земном шаре больше нет такой земли. Я не оговорился. Это действительно совершенно особый кусочек нашего земного шара. Это не просто город. Это не просто море Это состояние души, Это её полёт! Это песня!

Ах, Одесса, прощай мадам Одесса
Прощайте вы ребята, душечка моя!
Mir trinken dortn водка,
Me fababaus селедка!
Эй, Одесса, я люблю тебя!

- Какая прелесть! - Восхищается Белла. Они с Маргаритой сидят рядышком, обнявшись, и с восторгом слушают Каца.
- Мальчики! - Белла вытирает слёзы. - Вы вернули меня в юность. Аркадий, - Она нежно дотрагивается до руки Каца. - Вы, я надеюсь, знаете что такое «Бродячая собака»
- Я знаю! - Перебил Каца Гавриленко. - Это такая забегаловка, где Маяковский ругался с Есениным.
- Вы там бывали и их слушали, Белла Сергеевна? – Кац откладывает гитару в сторону.
- Конечно! Это было такое место, которое притягивало к себе,  как магнитом.
- Ну, расскажите, - Кац скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Гавриленко стал вычищать таз с остатками салата.
- Вставай! – Маргарита садится рядом со мной на кровать. – Завтрак готов. Скоро надо ехать на вокзал.
- Очень жаль!
- Очень жаль! - Маргарита плюнула в какую-то коробочку и стала маленькой щеточкой красить себе ресницы.
 - Всё прекрасное очень быстро кончается!
- Сколько сейчас времени? – С надеждой спрашиваю я.
 - Шесть часов.- Она тяжело вздохнул  И это значит что пора! – Маргарита положила мне руки на плечи.
- Ты немного оттаял, Арканя. Не совсем ещё. Когда-нибудь ты мне расскажешь, что с тобой случилось в тот проклятый день, и мы будем весело смеяться. Да?
Ну вот, уже в который раз, мы расстались. Я тут, она там. Диплом дипломом, но есть ещё и свободное время. Как она его проводит?
- Мы с Кацем сидим в летнем театре, что на углу улицы Рубиншейна и Невского проспекта. Сегодня тут дают литературную композицию Пер Гюнт.
- Исполнители - чтец и певица. Их сопровождает струнный квартет.
- Учитесь! - Советует мне Кац. - Очень приличная работа.
Он скрещивает руки на груди  и закрывает глаза.Слушает.
Я, естественно, следую его примеру и пытаюсь представить себя в роли Пер Гюнта. А что? Вполне может получиться. Надо будет поговорить с Кацем. Проблема будет с Сольвейг. Девочек с таким голосом у нас в коллективе нет. Он какой-то у этой певицы серебристый.

Зима пройдёт и весна промелькнёт
  И весна промелькнёт.
  Увядут все цветы. Снегом их заметёт.
  Снегом их заметёт.
 
Поёт Сольвейг.

И ты ко мне вернёшься — мне сердце говорит
Мне сердце говорит.
Тебе верна останусь, тобою буду жить!
Тобою буду жить.

Мне начинает казаться, что певица поёт только для меня.

Ко мне ты вернёшься, полюбишь ты меня
Полюбишь ты меня.
От бед и от несчастий тебя укрою я.
Тебя укрою я.

- Давай, посидим тут недолго. - Прошу я Каца.
Что-то странное происходит со мной.
- Послушай, - Прошу я его. - Только серьёзно, потому что мне это очень важно. Ты даже не представляешь как важно!
Кац внимательно, не перебивая, слушает меня.
Сначала он сидит по привычке, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди. Потом наклоняется, упираясь о колено локтём, подпирает ладонью подбородок.
А я ему рассказываю о том, что было, что есть, что я думаю,   что   чувствую.   Всё!   Всё!  Как на духу! Первый раз.
- Понимаешь, я гоню от себя все эти мысли, а они вновь приходят ко мне и мучают, мучают, мучают. И ничего я поделать с этим не могу!
- Всё? - Спросил он.
- А тебе этого мало?
- Да нет, достаточно.
Ты для чего всё это мне рассказал, а?
Что ты ждёшь от меня. Что я тебе должен сказать?
Он поворачивается ко мне. Кладёт мне на плечо руку
- Ты рассчитываешь, что я скажу тебе, что, мол, это всё ерунда и выеденного яйца не стоит? Тебе всё это только кажется и надо перестать мучится! Или, что она не  одна такая на этом свете и свет клином на ней не сошёлся?
Смотри! Их вон сколько ходит. - Он показал на текущую по Невскому проспекту толпу. - Смотри, смотри! Одна краше другой. Вон, те две! Они смотрят на нас. Пойдём к ним! Они уже созрели! И, как говориться:, на всё наплевать и забыть!
Это ты хочешь от меня услышать?
Я молчу.
Или я должен просто тебе сказать: слушай, дружище, ты с ума сошёл?
Мы сидим в сквере и молчим. Он опять положил ногу на ногу, обнял себя и замурлыкал какую-то мелодию
Я прислушался. Это было песня Сольвейг.

МЕДВЕДЬ. ГАСТРОЛИ.
Я ГОВОРЮ С ЦВЕТКОВЫМ.

- Должен вам сказать, товарищи, что вчера мы с вами сыграли «Разлом» последний раз. - Совершенно спокойно доводит до нашего сведения своё решение Кац. - Жизнь показала, что такой громадный спектакль нам дальше не потянуть.
- Вот! - Гавриленко стукнул ладонью себя по колену. – Очень правильное решение и, главное, своевременное! Я больше не могу мотаться по начальству и освобождать вас всех от   нарядов.   Такие   большие   формы   -   нам   не   по   плечу.
- Ну, почему же, - Не согласился с ним Кац. - Мы ведь его поставили!
- Да! - Гордо подтвердил Гаврила. - Поставили! Но замполит мне сказал, чтобы я с вопросами по спектаклю больше к нему не подходил. И ещё он добавил, что мы сами заварили эту кашу  и теперь должны её расхлебывать. Послушай, Аркадий, а что ты предлагаешь делать дальше?
- Чеховскую программу.
- Совершенно правильное решение! Ты имеешь в виду «Три сестры»? - Неуверенно предположил Гаврила. - Или, как его? Ну, который дядя?
- Я сделаю для себя «О вреде табака», а Левину предлагаю «Медведь». Тебе, Гаврила, достанется, в этом случае, Лука.
Кац протягивает мне томик Чехова.
- Кто сыграет Попову? - Интересуюсь я.
- Лида. - Спокойно говорит Кац, и я понимаю, что оспорить его решение не представляется возможным.
На следующий день мы вернулись за стол.
У неё серые глаза. Большие и выразительные. Коса заканчивается чуть ниже талии. Щёчки с ямочками. Когда тебе восемнадцать лет, губы совершенно не нуждаются в помаде.
А ещё, она в этом году заканчивает школу. А ещё, она мечтает поступить в театральное училище. А ещё, её зовут Лидия.
Перед рискованной сценой, она совершенно потрясающе умеет краснеть, опускать глаза и очень кротко вздыхая, даёт понять, что это только ради искусства, потому, что так требует сценарий, она сможет позволить партнёру такую вольность.
Первое время, когда Лида пришла к нам в клуб, её мама, Олимпиада Петровна, отсиживала внизу у вахтенного все репетиции и спектакли от начала до конца.
Со временем, когда все убедились, что от неё не отделаться, она перебралась в буфет клуба, где заговаривала до полуобморочного состояния буфетчицу Валентину.
Убедившись через год, что её драгоценной дочери ничего не грозит, а надежда, на двух, выбранных ею, достойных женихов, реализоваться не может потому, что один из них - Кац.
Тут, как говориться, ни прибавить и не убавить. На её дочь этот, безусловно стоящий вариант, совершенно не реагирует.
Что касается второго варианта, который держался про запас и был, вроде как-бы второго сорта, то тут дело осложнялось тем, что к этому кандидату, постоянно приезжает из самой Москвы девица, с которой явно  связываться  не стоит.
Таким образом, по моему уразумению, программа максимум было пересмотрена, и участие Лиды в нашем коллективе ограничилась подготовкой её к поступлению в храм Мельпомены.
Все планы Олимпиады Петровны и её чаяния, немедленно становились известными всему коллективу, потому что буфетчица Валентина, по словам Макаренко, совершенно захомутала Гаврилу и довела его до какого-то аморфного состояния.
Окончательное падение Гаврилы как мужчины было зафиксировано в момент выноса им ведра с мусором из буфета.
- Тут уж не прибавишь, не убавишь! - Так решил весь коллектив и искренне пожалел его.
А ведь такие надежды  он подавал!  Такой  был мужчина!
Естественно, что информационная цепочка Олимпиада Петровна — Валентина — Гавриленко — коллектив, работала безупречно.
- Смотри, не влюбись! - Предупреждает меня Кац после первой репетиции. - Юность, это такая страшная сила!
- Кремень! - Ударив себя в грудь, успокоил я его и постарался    успокоиться    сам. –  Ты же знаешь,  я   же   само целомудрие!
Должен признаться, что в ожидании, когда мы начнём репетировать последнюю сцену, сердце моё сжималось. Беспокоилось в предчувствии чего-то, совершенно прекрасного.
- Ты когда поносишь женщин, - Интересуется Кац- режиссер.-  Уу, вот этот кусок: «Ломаки, кривляки, сплетницы, ненавистницы, лгунишки до мозга костей. Суетны, мелочны...» К кому ты обращаешься?
- К Поповой, - я пожал плечами. - А к кому я ещё могу обращаться?
- Я не знаю, но, мне кажется, что он в этот момент вспоминает всех женщин, которые его обидели, измывались над ним всю его жизнь..
Он перебирает их всех в своей памяти и высказывает им всё, что накопилось у него в душе. Не столько Поповой, она просто попала ему под руку, сколько им, всем этим ничтожным созданиям.
Несмотря на боевой вид, у меня создаётся впечатление, что ему в жизни очень не везло с женщинами. Сколько ему лет? Ну, скажем, сорок. А ведь он до сих пор не женат.
Ты покопайся в памяти и попробуй найти в своей жизни что-нибудь, оправдывающее такой фонтан красноречия. Тогда это будет правдой. Монолог-то прекрасный! Очень жаль его испортить и превратить в заурядную свару.
Копаться в своей памяти я могу только тогда, когда мы печатаем тираж газеты.
Ириска. Она ушла, не оглянувшись, не сказав мне ни единого слова на прощанье. Как будто у нас с ней ничего не было. Не было чердака в Каптельском переулке или лестницы, ведущей в подвал, в Ленинске-Кузнецком. Вдруг, в один момент я перестал для неё существовать.
Откуда мне знать, что она думала и чувствовала тогда?
А если она знала, что ей оставалось быть на этой земле всего два года? Разве у неё была простая жизнь?
Наверно, самое главное для неё тогда было то, что она нашлась? У неё вновь теперь есть бабушка и мама, а может быть и папа. Причём тут я?
Галька-хохма. А что, собственно, нас связывало? Ну, мы помогли ей, когда она вывихнула себе ногу. Мы помогли ей, а она отвезла нас в бухту пьяных капитанов. Квиты.
У неё была мечта — стать капитаном. Она написала письмо Сталину, и её приняли в мореходное училище. Ну, и причём тут я?
Роза? Разве она меня обманула? Что я понимаю в женщинах? Почему она, молодая, вышла замуж за этого лысого кабатчика, который ей в отцы годится?
Она решила, что у неё будет ребенок от меня. Разве это не её право? Мы выбираем себе подруг. Вот, не эта. Эта мне не годится. Лучше вон та. Но и они выбирают нас. Роза так решила. Причём тут я?
А ведь у меня где-то растёт сын, так что я, в данном случае, не совсем ни причём. Но Роза решила по-другому. Наверно, это её право.
Маргарита. А если эта скотина, Матусов, всё мне наврал? Может у него не очень сложилось с этой его овощной дамой?
 А если она оказалась кривлякой, ломакой, сплетницей! .
А Маргарита его любила.
Лорен тогда сказал, что у неё глаза были на мокром месте
А может она его и не любила, а просто это от обиды.
.А я любил Ириску.
Кац меня спросил, не сумасшедший ли я.
Может он меня специально потащил слушать эту историю о Пер Гюнте и Сольвейг. Или это случай?\

И ты ко мне вернёшься - мне сердце говорит
Мне сердце говорит.
Тебе верна останусь, тобою буду жить!
Тобою буду жить.

Чёртова жизнь!
Кац захлопал в ладоши.
- Да нет, Аркадий! Проснись! Что ты делаешь? У меня складывается   такое   впечатление,   что   ты    Лиду   боишься.
Наконец мы с Кацем перешли «на ты».
- Вот, послушай меня! «А он и охнуть не успел, как на него медведь насел!»  Вот так надо действовать! Ты же медведь!
Уж если ты обнимаешь женщину - она должна повизгивать, попискивать. - Кац делает паузу и добавляет: - Вполне возможно, что от удовольствия.
Собрались! - Он снова захлопал в ладоши. - Лида! Не надо высвобождаться из его объятий. Ты у него в руках достаточно уютно себя чувствуешь.
Понимаете, и у медведя, и у Поповой появилась надежда. И у него, и у неё. Вдруг, это то, о чём они мечтали всю жизнь! А вдруг, это свершилось?
Она за пистолеты схватилась! Счастье-то, какое! Вот это женщина!
А как этот мужлан облапил её! Да такое ей только в снах и виделось!
Лида, ты машешь Луке платочком и говоришь ему, чтобы Тоби вовсе не давали овса.
 Всё это очень поспешно надо делать! Тебе же некогда!
Сказала во время короткого перерыва в поцелуе. Опять поцеловались, махнула Луке, и кидайся в его объятия!
- Мы должны, взаправду это делать? - В ужасе спрашивает Лида, краснеет и опускает голову. - Я не знаю...
- И я не знаю, будете вы взаправду это делать, или нет, - Звереет режиссёр. - Но я и зрители должны быть уверены, что вы целуетесь взаправду. Если не хотите по-настоящему - придумайте, как меня и зрителей обмануть.
Мы с Лидой думали, думали, но ничего путного придумать не могли.
Правда, я не очень старался что-то придумать. И, у меня есть подозрение, что она, по-моему, тоже. Разве этого Каца обманешь! Дохлый номер!
- Знаешь, - Сказала она мне деловито. – Давай, по-настоящему. - И не покраснела.
- Давай, - Согласился я. - А что нам остаётся делать? Чехов за нас всё решил!
Я, конечно, волновался и совершенно зря. Скоро выяснилось, что эта сцена была ей не совсем неприятна. Мне, кстати, тоже.
В конце концов, мы прогнали всю пьеску от начала до конца, и Кац остался, вполне доволен нами.
- Дебют, - Сообщил нам Гавриленко, примеривая седой парик, бороду и усы. - Будет на кондитерской фабрике. Начинаются предновогодние гастроли!
Фабрика послала за нами автобус. Я был несказанно удивлён,  что  вместо  одного  баяна,  мы  повезли  с  собой три.
- А кто у нас ещё играет? - Поинтересовался я у Гаврилы, тащившего футляры с инструментами.
Он с жалостью посмотрел на меня, вздохнул и сказал, что ему в жизни ещё ни разу не приходилось видеть, вроде бы взрослого мужика, но полное воплощение наивной глупости.
 - А ты, правда, москвич?
Я поклялся.
- Бывает! - Вздохнул он. - Кстати! Один баян потащишь ты.
Футляр был подозрительно лёгким.
После окончания концерта зал аплодировал нам  стоя.  Руководители  фабрики пригласили нас в фабричную столовую, попить чайку. В столовой были накрыты столы.
Чего там только не было! Конфеты и пирожные, вафли и печение.
Нести баян после чаепития мне не доверили. Я решил, что обойдусь, но было обидно.

Москва,
Начато днем 29 ноября  и закончено 11 декабря 1953 года.

Здравствуй, Арканя!
Прости меня, что так долго не писала.
Такая полоса у меня пошла, что руки ни к чему не лежат.
Копила деньги, мечтала, что приеду к тебе на Новый год, но ничего не получается. Такое настроение было, что совсем не работала над дипломом. Теперь взяла себя в руки и расплачиваюсь за совершённую глупость. Ужасно обидно.
Я сначала решила, что не буду тебе писать о том, что произошло, а потом подумала, подумала и вот пишу. Такое не скроешь, так что лучше уж я сама тебе всё скажу.
Приезжала к моей матери Любовь Аркадьевна. Меня дома не было.
 Моя мать, по своему обыкновению, вылила на меня ушат грязи, сказала твоей матери, что мы подавали заявление в ЗАГС без её согласия.
Любовь Аркадьевна об этом, оказывается, знала. Ей Антонина Захаровна рассказала. Она очень была возмущена нашим с тобой поступком. Сказала, что Анна Андреевна не ожидала от меня такого коварства и очень сердится.
Потом она стала уговаривать мою мать, чтобы она ни в коем случае не разрешала нам жениться. Стала говорить моей матери, что ты человек  без специальности, без будущего. Что мне придётся всю жизнь стирать твою промасленную спецовку.
- Мы, - Сказала твоя мать, - В этой афёре участия не принимаем. Так Рите и передайте.
Я пришла домой, и мать мне всё это выдала.
Поплакала я, конечно, а потом решила, что наступила такая пора, и я должна освободить тебя от твоего слова. Никаких обязательств у тебя в отношении меня нет.
А началось всё это, с того самого дня. Ты знаешь, о чём я говорю. У меня, недаром, было предчувствие, и оно меня не обмануло. Это было началом конца.
Я тебе очень благодарна за те минуты и часы счастья, что ты мне подарил.
Прощай!
Маргарита.

- Алло! Это Д-1-О1-З8? Позовите, пожалуйста, Риту!
- Это я.
- Ты что, плачеш
- Нет.
- Я хотел было послать тебе телеграмму, но решил, что обзывать тебя дурой на весь Советский Союз не стоит. А если и обозвать, то так, чтобы ты не прочитала это, а услышала. Ты что молчишь?
- Я не молчу.
- Вот и не молчи! Достань, пожалуйста Пер Гюнт Ибсена.
 Прочти, пожалуйста,  песню Сольвейг.
- Я её знаю.
- Ты можешь под каждым её словом подписаться?
- Да.
- Ещё раз!
- Да! – Кричит Маргарита.
Тут в наш разговор вмешалась телефонистка и сказала, что у нас осталось одна минута.
- Она врёт, - Закричал я в трубку. - Она бессовестно врёт. У нас осталась вся жизнь! Ты слышишь!- Слышу.
- Ещё раз!
- Слышу, родной!
- И не реви, пожалуйста! Очень тебя прошу. Наши отношения касаются только нас и больше никого. За нас никто не может ничего решать! Ты слышишь?
Связь прервалась.
Окна покрыты инеем. На набережной Фонтанки морозный ветер треплет редких прохожих.
Рабочий день закончился. Василий Васильевич не спеша вымыл руки, аккуратно снял свои нарукавники. Разгладил их ладонью и аккуратно положил на свой  реал. Надел шенель, мичманку.
- Лидочка! Ты где?
- Да тут, Вася! Я уже одета. Не копайся!
- Привет, - Помахал нам с Валькой Кандеров. - До завтра.
- Пойдёшь ужинать? - Спрашивает меня Валька.
- Нет. Я к Бойко пойду. К нему опять брат приехал.
- Я тоже не пойду, - Валька надевает шинель. - Ночевать меня не жди.
- Привет! - Я сажусь за столик и начинаю писать письмо Маргарите.
Скрипнула дверь. Я поднял голову и поднялся со стула. Очень приятно приветствовать начальство, которое уважаешь.
- Здравствуйте, товарищ капитан третьего ранга!
- Здравствуйте, Аркадий! Столько работы, что даже к вам нет времени заглянуть.
Вы садитесь, пожалуйста. Я к вам вот зачем пришёл. Звонила мне Анна Андреевна и спрашивала как вы тут живёте. Она о вас давно ничего не знает. Из этого я сделал заключение, что вы ей не пишете.
Я опустил голову. Почему я должен ему рассказывать о кошке, которая между нами пробежала? Аня, в своём письме даже не обмолвилась, что Маргарита перестала к ним ходить.
- У вас конфликт? - Предположил Цветков.
- Вроде того.
- А какая причина? Конечно, я не имею права лезть в ваше сокровенное. Так что, если не хотите...
Я, вкратце, рассказал ему.
- Вы хотите узнать мою оценку происходящему? - Цветков присел на стул.
- Нет.
Он покачал головой.- Вы считаете, что конфликт зашёл слишком далеко?
- Да.
- Крепко!
- Насколько я знаком с вашей Маргаритой, у меня сложилось впечатление о ней как об очень серьёзной женщине.
- У меня тоже, - Согласился я с ним.
- Что же, постараюсь разубедить ваших  родственников.
- Спасибо!
- Не за что. Сам через это прошёл.
Я удивлённо посмотрел на него. Вот уж чего я от него не ожидал, так это такой откровенности.
- Что вы удивляетесь? Или вы думаете, что ваша ситуация уникальна? Отнюдь!
Дверь приоткрылась. Мелькнула удивлённая физиономия Каплана.
- Отдыхайте, - Цветков протянул мне руку. - Перемелется - мука будет.
- Мука! - Я поменял ударение на первый слог.
- Тоже вполне возможный вариант, - грустно сказал он.
- Это теперь у вас дружба? - Удивился Мишка. - Я даже обалдел! А так, смотришь на него, сухарь сухарём.
Он помотал головой, поцокал языком.
- Вот как в жизни бывает!
- Бывает, - согласился я с ним. – Мне это так же удивительно и не понятно как и тебе. Я когда его первый раз увидел, решил, что кончилась наша привольная жизнь
Всё!  - Мишка понялул меня за руку. - Пошли! Капитан Алоев имел честь отбыть. Жаль, что не на века. Севка ждёт.
- Такие огурцы, - Сообщает нам Мишка. – Делают только в Латвии  и ещё моя Валентина.
Как же аппетитно он ими хрустит.
- Сейчас я тебе, Аркадий, кое-что расскажу, а ты не падай в обморок.
- Держусь, - Доложил я ему и ухватился руками за  табуретку. – Пожалуйста, озвучь последнюю сенсационную новость
- Как вы думаете, где до этого служил капитан третьего ранга Цветков? Молчите? Капитан третьего ранга товарищ Цветков   прибыл   в   наше  соединение   прямиком  из  Канады.
- Ты Мишка, ври-ври, да не завирайся! Что он там делал в этой Канаде?
- Этого писаря не знают. Знают только, что его оттуда турнули и послали служить в стройбат. Понимаете, братцы, из Канады прямиком в стройбат. Цирк!
Это ему ещё повезло! Как раз, словно нарочно, твой Бочкарёв, по пьяни,  такое отмочил, и  место освободилось, а то бы трубить бы ему в батальоне за милую душу. Я  даже не могу представить кем он в батальоне был бы..
- За что его? – Тихо спросил Севка.
- Я так думаю, - Мишка протянул ему свою пустую кружку. – Плесни ка ты мне до краёв. Думаю Я, что если было бы «за что», то он писал бы совсем в другом месте. В этом случае в слове «писал» ударение надо ставить на первом слоге.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ПРОСЛУШИВАНИЕ.
МИКОЯН.
АНЯ В СКЛИФОССОВСКОМ.

Весь личный состав срочной службы Военно-Морского флота СССР в одночасье разделился на три неравные части.
Виновником этого явился приказ Министра Военно-морского флота, гласивший:
Военнослужащие срочной службы ВМФ СССР, отслужившие три года, имеющие среднее образование и сдавшие вступительные экзамены в высшие учебные заведения, на основании рапорта и документа, подтверждающего поступление в высшее учебное заведение, подлежат демобилизации.
Первая, и самая большая часть личного состава, немного погрустила, подосадовала на свою несчастную судьбу, и успокоилась. Ну, нет у ребят среднего образования. Не было возможности окончить школу или не хотелось.
Нет — ну, значит, нет! Ничего не поделаешь! И нечего мечтать!
Вторая часть, это обладатели аттестата зрелости, лихорадочно достала учебники и каждую свободную минуту старалась восстановить изрядно утерянные знания.
Наконец, третья часть, самая малочисленная, c усмешкой наблюдала грусть первой и ажиотаж второй. 
Если вы подумали, что эти хлопцы имеют среднее образование и, за годы службы, не растеряли накопленные за время учёбы, знания, вы глубоко ошибаетесь.
- Ты понимаешь, - Кац отложил учебник английского языка в сторону, обречённо посмотрел на него, тяжело вздохнул и заложил бумажку, чтобы не искать нужную страницу.
- Тебе Лида говорила, что она выбрала для прослушивания на первый тур в институте вашу последнюю сцену из Медведя?
- Говорила.
- Ты согласился?
- Конечно!  Не  бросать  же девушку  на  произвол  судьбы!
Кац покачал головой. - Я её не отговаривал, хотя она очень рискует.
- Почему? Чем она рискует? -  Я даже возмутился. – Наоборот! У нас такого успеха никогда было! Спектакль идёт «на ура»!
- Идёт, - Соглашается Кац. - Обращал ли ты внимание, что у красивых девушек подруги…  Как бы это помягче сказать? Ну, не очень они, чтобы очень. А почему?
- Чтобы женихов не отбивали.
- Да, но не это главное. Они оттеняют её, подчеркивают её красоту. Свита играет короля!
- Ты это к чему?
- Я это к тому, что ты Лиду задавливаешь. Ты переигрываешь её. Она подчёркивает тебя, а не наоборот. Ты царишь на сцене и упиваешься ролью.
Так что, друг мой, притормози, иначе ты ей не поможешь Если, конечно, ты сам не собираешься поступать в институт. А?
- У меня нет среднего образования, - Взгрустнул я.
Кац пожимает плечами.
- Гаврила и семи классов не окончил, однако подал рапорт и собирается поступать, тоже, кстати, в театральный.
Моня, обыкновенный деревенский парень с тремя классами образования, подал документы в консерваторию и прошёл уже два прослушивания. У него редкостный красоты бас!
- А как это? - Поразился я.
- У Гаврилы аттестат об окончании средней школы я сам видел. Я ещё удивился, как он себе золотую медаль не организовал. - Кац потянулся, взял учебник. - Поговори с ним.
Он опять отложил учебник в сторону.
- Кстати, а ты о своей судьбе думаешь, что-нибудь?
- А что я могу думать о своей судьбе с неполным среднем образованием.
- С Моней Гавриленко эту проблему решил. Точно так же он может решить и твою проблему. В том, что тебя примут в театральный институт, у меня сомнений нет.
- Без проблем! - Гаврила покровительственно похлопал меня по плечу. - Давай мне свои данные и… - Он потер перед моим носом большим и указательным пальцем. – Тити-мити!
- Сколько?
Послушал я, что сказал мне Гаврила, обречённо вздохнул и махнул рукой.
- Безнадёга!
- Очень даже зря, - Постарался разубедить меня Лёнька. – Я тебе скажу, как мы решили проблему с Моней. Я достал ему справку, что он окончил девять классов.
- Ну и что?
- Побеседовал я с консерваторскими товарищами. Они сказали, что если, учась у них на первом курсе, Моня окончит среднюю школу, это их вполне устроит. Аналогичная история может быть и у тебя. А справка об окончании девяти классов - такая ерунда. Один раз плюнуть! Делаем?
- Попробуем! – Согласился я окрылённый надеждой на успех.
Первый тур.
Мы с Лидой ходим по институтскому  коридору. Туда – сюда, туда – сюда. Ждём, когда вызовут. Как назло Гаврила куда-то исчез.
Наконец наша очередь.
Лида произносит свою последнюю реплику. Мы стоим на сцене, обняв друг друга.
- Я сейчас умру, - Шепчет она мне. – Меня ноги больше не держат. Ты сейчас понесёшь меня от сюда на руках.
Мы продолжает стоять на сцене обнявшись.
На какое-то мгновение в зальчике театрального института воцаряется тишина, а затем, о чудо, раздаются аплодисменты.
- Ты меня задушишь, - Говорю я ей. – Погоди ликовать. Это ведь только первый тур.
- Меня примут! – Прыгает около меня Лида. – Примут! Примут! Я такая счастливая! Только нам хлопали. Больше никому. А главное, знаешь что?
- Что
- Комиссия дала нам доиграть сцену до конца. Всех они  прерывают и говорят спасибо, а нас слушали. Вот! И я видела, как они улыбались
К нам подошел Гавриленко.
- Ну, ребята! Вы через свою голову перепрыгнули! - Он взял меня под руку. – Пойдём, с тобой приёмная комиссия хочет поговорить.
- Вы меня простите, - Один из членов приёмной комиссии перебирает какие-то листы бумаги на столе. – Я не могу найти вашего заявления. Как ваша фамилия?
- Левин.
- Не могу найти. Простите, ради бога! Не посчитайте за труд, придётся вам написать заявление ещё раз.
- Дело в том, - Начал я.
- У нашего товарища проблема, - Решительно вмешивается в наш разговор Гавриленко. Дёрнув за рукав, он отодвигает меня в сторону. – Дело в том, что товарищ Левин успел закончить только девять классов.
Но, я вас могу заверить, учась на первом курсе вашего института, он обязательно будет продолжать учиться в вечерней школе и получит аттестат зрелости.
Член комиссии потёр пальцем свой нос. Взлахматил волосы на голове.
- Сам я, товарищи, такой вопрос решить не могу, но, считаю, что такой прецедент имеет право на жизнь, учитывая ваши льготы и безусловные способности…
Приходите в институт дня через два, найдёте меня, моя фамилия Макарьев, и тогда мы займёмся, я надеюсь, вашим оформлением.
Пыхтит печатная машина. Лист за листом, лист за листом.
Это же надо! Как всё в моей жизни перевернулось.
Был барак в Краснотурьинске. Был барак в Старой Куземе. Был я ЧСИР, катался на дрезине, бросал уголёк в топку паровоза.
А теперь?
Типография около Летнего сада. Матросский клуб и концерты, концерты. В театральный институт, практически, приглашают.
На дворе – апрель. Через четыре месяца матросский клуб осиротеет.
Уйдёт Аркадий Кац, поступив на режиссёрский факультет театрального института, уйдёт Моня, поступив в консерваторию, уйдут Бабенко и Гавриленко. Гаврила решил отказаться от карьеры актера. Они с Бабенко выбрали лесотехническую академию.
Лист за листом, лист за листом.
Уйдёт Севка Бойко, поступив в высшее художественно-промышленное училище. И Мишка Каплан лыжи навострил. Потянуло его в экономический.
Получается так, что я один останусь, и жизнь у меня будет совсем пресная.
Лист за листом, лист за листом.
Почему один? Послезавтра я пойду в театральный институт к товарищу Макарьву.
И Кац, и Гавриленко, и все-все говорят, что меня обязательно примут. А если примут, то всё это счастье будет продолжаться. И в институте я ведь буду не один. Наверняка, компания подберётся.
Через пять лет я буду дипломированным актёром.
Может быть, это и есть моя мечта? Может быть, это и есть моё призвание? Счастливым можно быть только тогда, когда занимаешься любимым делом. Почему же я не могу быть счастливым?
Кац говорит, что он будет режиссёром и обязательно возьмёт меня в свой театр.
Вот только неизвестно, где этот театр будет находиться. Союз большой!
 А какая разница? Наверняка мы не начнём свою карьеру в столичном театре. Не в этом счастье! Важно, что мы будем жить этой жизнью, перевоплощаясь каждый день в героев, мерзавцев, дурачков, гениев. Это ведь настоящая жизнь! Это творчество!
Получается так, что стою я опять на развилке. Направо пойдёшь – счастье найдёшь, налево…
Надо подготовиться ко второму туру. Вместо прозы - прочитаю монолог Годуна из Разлома, прочту Симонова «Жди меня». Это у меня здорово получается…
Ещё пять лет. Говорят, что студенческая пора – самая счастливая.
Маргарита.
Как она на это среагирует
- Стоп, - Говорит Валька. – Закончили тираж!
Я останавливаю машину и сажусь на стул.
- Ты что? – Спрашивает меня Валька. – Смурной какой-то.
Заканчивается апрель. Скоро начнутся Первомайские концерты. Очень может быть, что это последние гастроли в моей жизни и выйду я на сцену в последний раз.
 А может быть и нет. Может быть сцена останется на всю мою жизнь.
- Ты не пошёл на второй тур? – Спрашивает меня Кац. – О тебе справлялся Макарьев.
- Не пошёл.
- Маргарита?
- Да, нет! Она ничего не знает. Это я сам решил.
- Очень жаль, - Вздыхает Кац. – В конце концов, каждый кузнец своей судьбы. Дороги, которые мы выбираем. У каждого своя дорога. Хотя всё ещё может перевернуться.
 Дорога в театр тебе, Аркадий,  пока ещё не закрыта. Пока! Думай! Скорее всего такого случая тебе больше  не представиться. Учти, третий тур начинается через неделю, а справку, что ты болел коклюшем или скарлатиной  Гаврила тебе достанет.
- Аркадий! – Заглядывает к нам в типографию Лидия Александровна. – Редактор вызывает.
- Вас, товарищ Левин, сюрприз ожидает.
Цветков как-то странно разглядывает меня. Словно впервые видит.
- В политотдел пришёл запрос из Совета Министров СССР. Подписал его товарищ Микоян.
Он замолчал, а я подумал о том, какое я имею отношение к Совету Министров и к товарищу Микояну.
Вот если бы пришёл запрос из Александринки или Московского художественного театра – тогда понятно
- Просит Анастас Иванович откомандировать вас для беседы. – Говорит многозначительно Цветков. - Вы не в курсе дела, чем такое решение вызвано.
Я поднял плечи и руки развёл.
Ну, попёрло! Типография, матросский клуб со своими гастролями, театральный институт. А теперь, ко всему прочему, еще Совет Министров СССР. Не хило! Чем же всё это может кончиться?
- Понятно, - Усмехнулся Цветков. - Судя по выражению вашего лица, вы в полном неведении.
Понимаете, Левин, в политотделе, как бы это сказать по точнее, лёгкое замешательство по этому поводу. Случай-то, некоторым образом,  беспрецедентный, как вы понимаете.
Совет Министров СССР просит откомандировать матроса срочной службы на беседу!- Это как-то выходит за рамки сложившейся    практики    отношений   в   нашем   государстве. 
 - Руководство   политотделом    требует    от   меня   комментарии.
- Я вечером сбегаю на переговорный пункт и домой позвоню. Может Анна Андреевна, что знает? – Предлагаю я.
Цветков полистал свой блокнот, поднял телефонную трубку, набрал номер.
- Анна Андреевна? Здравствуйте! Беспокоит вас…  Да, это я. Спасибо! Нет, нет. Всё нормально. Не волнуйтесь
Наш политическое управление получило Правительственное  письмо из Совета Министров, и у моего начальства возникло лёгкое замешательство и, соответственно, несколько вопросов.
Он внимательно выслушал, то, что ему говорила Аня.
- Понятно. Да, всё в порядке! Ну, что вы. Для такого дела пару дней будет мало. Мы его к вам на десять суток отправим. Пожалуйста! До свидания! И вам всех благ
Цветков повесил трубку и некоторое время, молча, сидел с закрытыми глазами.
- Дело обстоит так, - Он открыл глаза, тяжело вздохнул, покачал головой
- Ситуация проясняется. Анастасу Ивановичу Микояну поручено организация и руководство комиссией по пересмотру дел граждан репрессированных по политическим мотивам. В том числе и несудебными органами.
Что такое несудебные органы вы знаете?
Я кивнул головой.
Он ещё раз вздохнул и покачал головой.
- Ладно! Об этом вы мне, как-нибудь потом, растолкуете. Сейчас мы о том, что товарищ Микоян очень хорошо знал вашего отца. Вроде они даже дружили в своё время. Ваш отец, Аркадий, был репрессирован? 
Да.
Ну вот Анастас Иванович хочет с вами поговорить по этому поводу.
- Понятно, - Я собрался было идти к себе, но он остановил меня.
- Аркадий, а кем был ваш отец? Если это только не секрет.
- Ну, какой же теперь это секрет. Наверно, теперь уже нет никакого секрета.
. Дело в том, что мне никто никогда не говорил об отце. Так уж у нас в семье сложилось. Я Левиным то стал, когда мне шестнадцать лет исполнилось.До этого у меня совсем другая фамилия была. Правда, тоже не самая плохая.
 В нашей семье до сих пор на эту тему было наложено табу.
Но я однажды случайно наткнулся на один документ. Вот из него я узнал, что мой отец был…
Я запнулся. Почему был? Что значит был?
- Что-то  не так? – Спросил Цветков.
- Да нет, всё в порядке. Он был начальником планово-экономического Управления Наркомата оборонной промышленности и заместителем председателя Госплана. Комкор он был.
Был! Был! Был! Стучало у меня в висках.
- Крепко! – Цветков забарабанил пальцами по столу, откинулся на спинку стула и опять прикрыл глаза.
Я, потихонечку вышел из редакции.
- Рит!
- Ты где?
- В Москве я, на вокзале. Ты в курсе дела?
- Не очень. Ты надолго приехал?
- Десять суток. Вообще-то я к тебе сейчас направляюсь.
- Не делай глупостей, Арканя! Иди, пожалуйста, домой. Тебе не надо обострять отношения окончательно.
- Ладно! Завтра увидимся?
- Надеюсь..
Я иду пешком. Поднимаюсь по улице вверх, к Красным воротам, поворачиваю направо на Садовое кольцо. Когда-то я обошёл это колечко от начала до конца.
 Кто-то   тогда   сказал,  что   я   шёл   по   дороге  к себе.
Муторно у меня на душе.
Аня, наверно, оставила мне ключи у Пископпелей. Только кто же сейчас дома? Ребята, наверно, ещё в школе. Значит, в квартиру мне не попасть.
Если в квартиру мне не попасть, рассуждаю я, значит надо ехать к Ане на работу. Времени у меня много. По дороге можно в кино зайти. До вечера надо время убивать.
Решение принято, и сразу легче на душе стало.
Я встретил Аню в вестибюле министерства. Домой мы идём пешком.
- Ты почему домой не пошёл?
- Так там никого нет. Как я попаду в квартиру?
- Тебя там мама ждёт. Мог бы позвонить.
- Не сообразил
- Всё ты сообразил, - Вздыхает Аня. – Я хочу тебе сказать, Аркадий…
- Не надо, пожалуйста, мне ничего говорить. Очень тебя прошу. Этот вопрос не подлежит обсуждению
- Ты меня не понял. Пойдём, посидим в скверике. У меня что-то ноги устали. Давно я пешком домой не ходила.
Мы садимся на скамейку.
Завтра ты подъедешь к моему министерству в двенадцать часов, и мы с тобой поедем к Анастасу Ивановичу. Ты меня понял?
- Ань!
- Что?
- Он был?
Я боюсь, что она меня не поймёт, а по-другому я спросить не мог.
- Отстань! И без тебя тошно! – Папироса ломается у неё в руках. – Ну, был! Был! Был!
Мы сидим на скамейке в сквере и плачем вместе
Первый раз я увидел, как плачет Аня. Первый и последний раз.
Часовой внимательно разглядывает мой пропуск и матросскую книжку. Внимательно смотрит на меня. Очевидно, сравнивает меня с фотографией.
Что он дурью мается? Мы ведь не входим, а выходим. Наш визит закончился.
- Проходите, - Он отдает матросскую книжку и козыряет мне. Я отвечаю ему тем же.
- Зря ты отпустила машину, - Говорю я Ане. – Даже не соображу, на чём ты отсюда доберёшься до своего министерства.
- На сегодня я отпросилась. Ты кушать хочешь? Может, мы с тобой в мою столовую пойдём? Она теперь тут недалеко.
- Пойдём.
Поднялись в горку по проспекту, и вышли на площадь.
- Анастас Иванович сказал, что смотрел дело отца, и что он никого не оговорил. Это что получается, - Я кивнул головой в сторону здания на другой стороне площади, - Люди, которые туда попадали, друг друга оговаривали?
Аня идёт молча.
- Слушай, я хочу посмотреть его дело. А что это за история с Каспийским морем? Я постеснялся Анастаса Ивановича спрашивать.
- Веня и все товарищи, которые сидели с ним в одной камере, договорились, что они являются участниками заговора против Советской власти и хотели осушить Каспийское море.
От неожиданности я даже остановился.
- Как это, осушить море? Зачем это им понадобилось?
- Чтобы их следователи не мучили. Они добровольно признали свою вину, чтобы попытаться не подвергаться пыткам.
Такие вот, Аркашенька, люди собрались, что, и в такой обстановке, могли пошутить.
- И им поверили?
- Поверили
- Откуда ты это знаешь?
- Мне давным-давно об этом рассказывал Лёвушка Шейнин, а Анастас Иванович подтвердил. Пойдём, а то на нас уже прохожие смотрят.
- А где теперь этот следователь?
- Его расстреляли.
- Сначала отца, а потом его?
- И ещё много тысяч человек.
Аня идет всё медленнее и медленнее.
- Тебе плохо?
- Подожди!
 Она долго копается в своей сумке и, наконец, достаёт из неё таблетку. – Ты не волнуйся. Сейчас выпью и  должно всё пройти.
- Рит!
- Ты где?
- В больнице
- Что случилось?
- Ане стало плохо.
- В какой ты больнице?
- В институте Склифосовского.
- Я сейчас приеду
Дежурный врач уверяет нас, что нет ничего страшного.
- Бабушка ваша спит. Вы, моряк, всё очень вовремя сделали. Приходите, ребята, завтра. Может быть, сможете с ней повидаться.
- Был тяжёлый разговор? - Маргарита держит меня за руку.
- Да. – Я кивнул головой. – Очень!
- О чём ты думаешь, родной?
- Рит! А можно я сегодня у тебя переночую?
Она гладит мою руку. Молчит. Молчит. Смотрит на меня.
- Ты уверен, что правильно поступаешь?
- Да.
- Пойдём.
- Подожди!
Я оглянулся. На стене висит телефон-автомат. Вот то, что мне сейчас нужно.
- Мама? С Аней плохо. Она в институте Склифосовского. Нет, не жди меня. До свидания! 
Я повесил трубку.
Евгения Михайловна сидит у столика с зеркалом и старательно протирает ватой своё лицо. Я стою у окна и стараюсь не смотреть в её сторону.
Маргарита приносит большую сковородку с жареной картошкой, достаёт из буфета банку огурцов, хлеб.
Евгения Михайловна поджимает губы.
- Правильно. Большие мужчины должны хорошо питаться.
- Мама!
- Молчу, молчу! Моё мнение никого не интересует. Только я хочу сказать тебе дочь, чтобы ты не вздумала лечь с ним в одну постель.
- Мама! 
Маргарита подходит ко мне, берёт за руку и усаживает за стол. -  Ешь! И не порти мне настроение.
- Правильно! – Говорит Евгения Михайловна. – Скажи ещё, что это я порчу тебе настроение.
- Мам! – Маргарита поворачивается к ней. – Потерпи, пожалуйста, ещё два месяца. Всего два месяца! Ладно?
- А что будет через два месяца? – Интересуется Евгения Михайловна. – На нас манна небесная свалится?
- Я защищу диплом и уеду.
- А ещё, - Неожиданно вступаю в разговор я. - Мы станем мужем и женой. Да!
- Видишь, - Маргарита через силу улыбается. – Как всё прекрасно получается.
- Хорошо! – Соглашается Евгения Михайловна. Меня всё это вполне устраивает. Но спать вы будете отдельно!
Я не сплю на раскладушке за ширмой. Маргарита, по-моему, тоже не спит на своём диване и, кажется, тихо плачет.
Утром мы дожидаемся, когда Евгения Михайловна уйдёт к себе на работу, и, только после этого, встаём.
- Ты расстроился? – Робко спрашивает меня Маргарита.
- Нет. Что-то в этом роде я ожидал. Не волнуйся. Всё в порядке.  Ситуации в наших семьях  совершенно одинаковые. Монтекки и Капулетти.  Не хватает только побоища. Мы с тобой эту тему уже обсуждали. Если ты не возражаешь, мы на неё наложим табу. Я, с твоего разрешения, сейчас поеду к Ане.
- Тебе придётся меня немного подождать. Я должна привести себя в порядок. Привыкай.
Она садится к столику с зеркалом.
- Пожалуйста, не смотри на меня.
Я слышу, как она плюётся.
Наверно, в коробочку с чёрной краской для ресниц, как тогда, в Ленинграде. Для чего ей это нужно? Я же люблю её без всяких красок. Она и без этой краски… Ну что она выдумывает!
- Я готова. Поехали.
- Куда?
- К Ане. Только сначала заедем на рынок и купим ей фрукты.
Мы долго сидим на неудобной лавке в прёмном покое института Склифассовского и ждём, когда к нам выйдет врач. Сидим и молчим. Уверен, что думаем об одном и том же. Наконец я не выдерживаю.
- Ты боишься, что мы здесь встретимся с моей матерью?
В это время к нам подходит вчерашний доктор.
- Ну, вот видите, вы напрасно вчера так волновались, юноша. С вашей бабушкой всё просто отлично.
Я встаю с лавки.
- А мне можно увидеть её?
- Вполне.
Маргарита суёт мне пакет с фруктами.
- А ты?
- Иди, - Она подталкивает меня в спину. – Ей не нужны лишние волнения. Я тебя буду тут ждать.
- Будешь меня ждать?
- Буду. Это нормальное моё состояние с некоторых пор.
- Дайте ему халат, - Говорит доктор дежурной санитарке или кто она тут такая.
Аня поворачивает голову на скрип двери.
- Привет! – Говорю я ей. – Доктор сказал, что ты молодец.
Она смотрит, как я выкладываю из пакета на тумбочку фрукт
- Она внизу? – Спрашивает Аня.
- Откуда ты знаешь? – Удивляюсь я.
- Ты бы в жизни не догадался принести мне фрукты.
- Я такой плохой?
- Почему, плохой? Ты просто такой! Молчун. Весь в себе. Так?
- Нет. – Я вздыхаю и начинаю смотреть на женщин-соседок Ани. Они отворачиваются от нас, а две женщины, встают с кроватей и выходят из палаты.
- Ань!
- Что Аркадий?
- Я через три дня уеду и, поэтому, я должен сейчас тебе сказать. Только ты не нервничай! Мы с Маргаритой поженимся через два месяца.
- Иди и позови её, - Говорит мне Аня и отворачивается от меня.
Я спускаюсь по лестнице на первый этаж и вижу, что рядом с Маргаритой сидит Иосиф. Он ей что-то говорит, а она согласно кивает головой.
- Привет, дядя!
Он сначала растеряно смотрит на меня, а потом, видно вспомнив, смеётся.
- Ну, да! Племянник. – Иосиф засмеялся. - Как же я забыл! Мы же с тобой давным-давно договорились, что я буду твоим дядей – Он отодвигается, давая мне место рядом с Маргаритой.
- Ну? – Спрашивает она и смотрит на меня вопросительно.
- Аня ждёт тебя.
Я отдаю ей свой халат. Она вздыхает и, накинув его на плечи, поднимается по лестнице на второй этаж в отделение, где лежит Аня.
- Как живёшь? – Разглядывает меня Иосиф. - Я пришёл и начал спрашивать у медперсонала, как попасть в отделение, где лежит Анна Андреевна. Мне говорят, что у неё уже есть посетитель, а второго они не пустят.
Опечалился я, но тут смотрю, сидит такая юная особа и не сводит с меня глаз. Естественно, что я взбодрился и немедленно сел рядом, а она меня спрашивает, кем я прихожусь Анне Андреевне.
Знаешь, мне не потребовалось много времени, чтобы вычислить, кто рядом со мной находиться.
- Послушай, Иосиф! А она тебе понравилась?
Он удивлённо посмотрел на меня и спросил, есть ли у меня какие-то сомнения по этому поводу?
- Да нет, мне просто интересно.
- А если интересно, то ответь-ка мне племянник, что ты собираешься предпринять в ближайшее время и какие у тебя планы?
- Служить буду. А что ещё я могу делать? – Спрашиваю я у него.
- Я тут поговорил с твоей девушкой, а перед этим получил полную информацию от твоей матери и бабушки.
Учти, что они разговаривали со мной отдельно друг от друга. - Сообщает мне Иосиф.- Я понимаю, что этот разговор очень для тебя тяжёлый. Но, мне кажется, что в моём изложении он будет наиболее приемлемым. Тем более что такой разговор просто необходим.
- Кому он необходим? – Ох, как мне всё это не нравится.Почему людям нравится копаться в нашем грязном белье?
- Наша жизнь трагична. - Иосиф поправил чёрную перчатку на своей правой руке. - Трагедия эта, к сожалению, не может так быстро закончится. Бесследно ничего не проходит. Знаешь,  что такое метастазы? -  Вдруг  спрашивает  он.
- Нет.
- Ну, и, слава Богу! Трагедия проросла в нас, стала неотъемлемой частью нашей жизни.
Он, слава Богу, умер. Но то, что он натворил, ещё долго, а может быть, всю нашу жизнь будет преследовать нас. Жить в нас. Его имя будет преследовать проклятие, а нас – трагедия.
Вот эта трагедия поставила перед Аней страшную для неё проблему. С одной стороны больная, беспомощная женщина с изломанной судьбой, прошедшая такое, от чего люди с ума сходят, потерявшая уверенность в себе и с постоянным чувством вины. Она даже не знает, в чём она виновата. Но она живёт с этим чувством. Подумай, легко ли ей это.
А с другой стороны молодой человек, полный сил, уже попробовавший, что такое самостоятельная жизнь. А ещё, ему повезло в жизни. Он встретил Женщину. Умную, верную, любящую, которой Анна Андреевна поверила.
Я не знаю, могу только предположить, почему вы, два дорогих друг для друга человека, не монтируетесь вместе и заставляете Анну Андреевну…
- Давай мы на этом закончим, - Предложил я Иосифу. -Ладно? У Ани жизнь была тоже не очень весёлая.
- Ладно, - Согласился он со мной. – Я не думал, что ты такой жестокий.
Я хотел встать, но он остановил меня.
- Аркадий, должен тебя просветить о положении, в котором скоро окажется Маргарита.
- Какое ещё положение? – Пожимаю я плечами. - Впереди у неё защита дипломного проекта, потом фабрика, где её ждут. Комнату ей уже выделили. Какие могут быть ещё проблемы?
- Да! Так вот насчёт проблем. – Вздыхает Иосиф. - Она получит диплом и должна будет уехать из Москвы на постоянное место жительство в посёлок, как она мне назвала его, Решетиху. Ты понимаешь, что это значит для неё
- Ну, - Я поёрзал на скамейке. – Нормальная работа будет у неё. Наконец, деньги появятся.  Она  бедствовать  перестанет.
- Она теряет Московскую прописку, племянник. Чтобы вернуться обратно домой, в Москву, она должна будет заручиться согласием своих родственников, живущих в Москве.
Согласно нашим прекрасным законам они должны будут её вновь прописать к себе, то есть выделить ей часть своего жилья. А тут, насколько я в курсе дела, есть определённые сомнения и неуверенность. Так?
- Я не знаю, - Потерянно сказал я. – Наверно так.
- Кроме всего прочего, у неё должна быть уважительная причина, чтобы ей разрешили уволиться с этой сетевязальной фабрики, где она должна отрабатывать положенный срок. Уволиться раньше, чем этот срок закончится – тоже проблема не из лёгких. А если это не удастся, то это же всё годы и годы! Или ты согласен поехать к ней после демобилизации, в этот посёлок? Или ты не захочешь ждать её? Может, у тебя изменились планы? Если так, то продолжать этот разговор не имеет смысла.
Я промолчал.
Хорошо! – Иосиф посмотрел в сторону лестницы, ведущей в отделение, где лежит Аня и стал торопиться.
- Очень маленьким, но аргументом для неё будет то, что она  выйдет замуж, до своего отъезда в эту Решетиху. Оформит брак тут, в Москве.  Когда она поменяет фамилию, у неё останется московский паспорт. В этом случае  её муж сможет в будущем, может быть, её оттуда вытащить.
- Это она тебе всё сказала? – Спросил я у Иосифа.
- Нет, голубчик. Ты, оказывается, ещё плохо знаешь свою подругу, что мне очень неприятно и досадно.
Этот вопрос мы обсуждали с Анной Андреевной и не один раз. Хочу сказать, что решения этой проблемы мы пока не нашли.
Я совершенно не согласен с той платформой, на которой стоит твоя бабушка.
- Что ещё за платформа? – Пробурчал я.
Ко всему прочему ещё, оказывается, существует какая-то платформа, на которой стоит Аня. Час от часу не легче!
Такое впечатление складывается, что я в этой истории просто болванчик. Куда меня поставят - там мне и стоять! В конце концов вырос я! Как они это понять не могут! Время настало такое, что я должен сам решать, что делать.
- Анна Андреевна считает, что она передаёт тебя Маргарите – женщине, которая в состоянии заменить её. - продолжает Иосиф.
А я считаю, что это ты, как мужчина, должен отвечать за всё. И за себя, и за свою жену. Конечно, если ты собираешься жениться.    Крайним    в    этой    ситуации   должен     быть ты.
Думай, голова! Я понимаю, что ударил тебя как бы обухом по голове и по самому больному. Но, племянник, хочешь ты этого или нет, у тебя начинается совсем другая жизнь. Самое главное – появляется ответственность за судьбу другого человека.И у тебя, и у неё. Думаю, что до сих пор ты об этом не задумывался.
- Иосиф! А почему ты мне всё это говоришь?
- Почему? – Он опять занялся своей перчаткой. - Так получилось, племянник. Судьба так распорядилась, что кроме меня тебе и сказать всё это некому. Случилось так, что я оказался единственным мужчиной в нашей компании. Ещё раз прости. А вот и она.
Я встал навстречу Маргарите.
- Что с тобой? – Она схватила меня за руку. – Что произошло? У тебя лицо какое-то не такое. Только, умоляю тебя, скажи мне всю правду. Я сегодня с ума сойду
.Она отпустила мою руку и села в изнеможении на скамейку. Наверно, у неё лицо было не намного лучше, чем у меня.
- У вас, Маргарита, есть мой адрес и телефон. Если что – пишите,  звоните.   Я  всегда  готов  придти  к  вам  на   помощь.
Иосиф постоял немного около нас, ударил меня по плечу, сказал, чтобы мы были здоровы и счастливы. Потом он,  забрав халат,   пошёл   на   второй   этаж,   в  отделение,  где лежит Аня.

РАЗГОВОРЫ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

- Куда ты меня тянешь?
- У тебя паспорт с собой?
- Нет.
- Чёрт! Всё равно.
Подошёл троллейбус
- Я никуда не поеду, - Заявляет Маргарита. – Пока ты мне не  скажешь,  что  ты  задумал  я  никуда не поеду. И не думай!
- Как это ты не поедешь? Милое дело! У вас, у женщин семь пятниц на неделе. То вы одно говорите, то своё слово забираете. Так не пойдёт! Я тебе говорил, что люблю тебя? Что ты молчишь? Я тебя спрашиваю.
- Ну, говорил.
Я решительно подсаживаю её в троллейбус.
- Ты мне говорила, что будешь ждать меня? Что ты бормочешь себе под нос. Отвечай!
- Ну, обещала. Только не груби!
- Я не грублю. Если всё так, то тогда ты поедешь, как миленькая туда, куда я тебе скажу.
- Аркань! А тебе не кажется, что ты уж слишком раскомандовался?
- Я не раскомандовался. Вы все тут наверно забыли, что я мужчина. Ещё неизвестно, кого кому передали. Подумаешь, платформа у них, понимаешь!
- Арканя, куда ты меня везёшь?
- Ты меня любишь?
- Ну.
- А если без этого «ну»? Ага! Молчишь? Значит раздумала? Не имеешь права.
- Почему?
- Потому, что слово дала. Потому, что я люблю тебя.
- Что это, морячок, вы тут раскричались на весь троллейбус? – Сурово спрашивает меня кондуктор. – Девушка сама должна решить, любит она вас или нет. Остановка «Каретный ряд», - Объявляет она.
- Пошли, - Я тяну Маргариту за руку.
Тот же маленький дворик. Та же замызганная, кособокая дверь.
- Здрасьте! – Говорит нам регистраторша. – Явились, наконец.
- У неё нет с собой паспорта, - Сообщаю я ей. – Но вы ведь нас знаете. Мы сегодня только заявления напишем, чтобы время не терять, а завтра обязательно привезём паспорт. Ладно?
Регистраторша встаёт, перебирает какие-то пачки на полу. Сдувает с них пыль. Наконец она одну пачку поднимает,  начинает развязывать бечёвку, перекладывает какие-то бумажки.
- Вы то, девушка, согласны или нет? А то вы всё молчите, молчите. Не пойму я вас.
- Согласна, - Выдавливает из себя Маргарита.
- Что-то у вас не очень радостно всё получается. - Регистраторша перебирает бумажки и, наконец, находит наши прошлогодние заявления. Она смотрит на нас. - Решайте! Если вы согласны, то завтра я вас распишу.
- А послезавтра можно? – Робко спрашивает Маргарита.
- Можно! Что мне с вами делать!
- Арканечка! Ты меня задушишь. Дай хоть вздохнуть!
- Дайте ей вздохнуть, - Присоединяется к её мольбе регистраторша. – Вы что, первый раз так целуетесь? - Она садится за свой стол, коротко вздыхает и говорит Маргарите:
- Счастливая вы!
 - Знаешь, жениться – это конечно хорошо, но у меня нет даже приличного платья. - Грустит Маргарита. – Ну, какая же это свадьба, если нет приличного платья? Ты со мной согласен?
А может быть из-за того, что у меня нет платья, ты передумаешь? Действительно! Если у невесты нет белого подвенечного платья – жениться не имеет смысла. Правда?
- Кто тебе такую чушь сказал, что у тебя не будет женитьбенного платья?  Этого не может быть потому, что этого быть не может по определению! Ты совершенно не отдаёшь себе отчёт, за кого ты выходишь замуж. Поехали!
- Куда мы с тобой поедем? – Печально говорит Маргарита. – Я не знаю, как дожить до следующего месяца, а ты меня опять куда-то тащишь.
- Чушь! Теперь у тебя есть мужчина, на плечо которого ты можешь опереться. Я, конечно, не обещаю тебе златые горы, но платье свадебное у тебя будет! Это я тебе говорю!
- Господи! – Тёти Аревик всегда была необъятной, но теперь, по-моему, стало ещё больше. – Какой ты молодец, мальчик! Твоя татик здорова? Скажи ей, что я её жду. Это твоя девушка?
- Тётя Аревик, мы решили пожениться.
- О! Аствас! – Тётя Аревик поднимает руки вверх. – Какое счастье! Она у тебя настоящая красавица. Ах, какие, я думаю, у вас будут дети!
- Тётушка Аревик, - Маргарита кусает губу. – Он привёз меня к вам и всю дорогу молчал, куда мы едем. Я даже не представляла себе, что он везёт меня сюда.
- Разве так можно? – Она укоряет меня и смотрит печально, печально. Потом, видимо, решившись, говорит необъятной Аревик:
- Простите нас, ради Бога! Мы сейчас уйдём. Беда в том, что Аркаше нужно возвращаться на службу. У нас осталось всего два дня. А стипендию я получу только в следующем месяце.
- Ты понимаешь! – Тётя Аревик разговаривает с кем-то, кто находится где-то очень далеко наверху. -  Эта девочка говорит мне о какой-то стипендии. Что такое стипендия? Я не знаю никакой стипендии! Она просит прощения и собирается уходить.
Послушайте, люди! Как она может уходить, если послезавтра выходит замуж. Мне нужно слушать о её стипендии? Жена Ваграма может её так отпустить?
- Выйди отсюда, - Кричит мне тётя Аревик. – Что ты тут встал как памятник самому себе? Когда ты понадобишься, мы тебя позовём.
На улице зажглись фонари. Вечер.
- Я наверно сейчас умру, - Вздыхает Маргарита. – У меня с самого утра не было и маковой росинки. Знаешь, - шепчет она мне. – Я тебе скажу один секрет. У меня живот  прилип к спине
- У меня тоже, - Соглашаюсь я с ней. – Целый день у меня  тоже не было никаких  росинок. К стати, ты не знаешь, что это такое?
- Аркашенька, у меня нет ни копеечки.
- Это иногда бывает, - Успокаиваю я её. – Зато у тебя послезавтра будет муж, а сейчас жених. А у жениха есть наркомовские за три месяца – целых триста шестьдесят рублей. Вот, мы сейчас с тобой завернём за угол, в Панкратьевский переулок, зайдём в чебуречную…
- Какое счастье! – Шепчет Маргарита
- Ты любишь чебуреки?
-  Не знаю. Я мужа своего будущего люблю.
- Мама! – Маргарита усаживает меня за стол напротив Евгении Михайловны. – Аркадий хочет с тобой поговорить.
- Я не возражаю, - Евгения Михайловна ободряюще смотрит на меня. – Пусть говорит.
Как же тогда в Краснотурьинске во время допроса из-под меня лихо вышибли табуретку. Шлёпнулся я на зад, а болело сердце.
А ещё в Старой Куземе, на дороге «У покойника» я сидел на земле, весь почему-то мокрый после того, как увидел, что запоры на стойках лесовоза открыты не с той стороны. Наверно, года четыре прошло с тех пор, как я узнал, где у человека находится сердце и как оно может стучать.
- Евгения Михайловна! Я люблю вашу дочь и прошу вас разрешить нам пожениться. Я постараюсь, чтобы она была счастлива.
- Вот это по-человечески, - говорит Евгения Михайловна. - Всё как у людей. Я понимаю так, что ты приедешь к нам через два месяца, чтобы оформить ваши отношения?
- Мама, - Приходит мне на помощь Маргарита. – Нас распишут послезавтра.
Евгения Михайловна долго сидит, молча, опустив руки на колени. О чём-то думает, качает головой, вздыхает.
- Послезавтра? - Переспрашивает она.
- Да,  - Говорим  мы хором.  –  В одиннадцать  часов.
- Ну, что же. Слава Богу, что хоть один день у нас есть на подготовку.
Она ещё что-то шепчет, что, я понять не могу.
- Свадьбу, дочь моя, мы с тобой не осилим, но хоть праздничный ужин устроить надо. Не каждый день, дай Бог, такое происходит! Надо чтобы всё было по-людски! Вот так!
Евгения Михайловна решительно встаёт из-за стола и уходит из комнаты.
- Мама кому-то звонит, - Шепчет мне Маргарита.
- Наверно приглашает гостей, - Предполагаю я.
- Нет, -  качает головой Маргарита. – Всё гораздо хуже.
Из коридора раздаётся пронзительный крик Евгении Михайловны. Она кому-то кричит, что детей нельзя бросать и Бог кого-то накажет.
- Да, да! Он не простит вам такого отношения к нашим детям! И не смейте бросать мне трубку!
Она возвращается в комнату вся красная, садится за стол и начинает ломать себе пальцы. Я такого ещё в своей жизни не видел. Пальцы у неё хрустят, как тогда в театре у Сахара из Синей птицы.
- Вот так, - Кричит Евгения Михайловна. – Извини меня, Аркадий, но у твоей матери совершенно нет сердца. Вы знаете, что она мне сказала? Она мне сказала, что в этой афёре они участвовать не будут и чтобы я на это не рассчитывала.
На что я должна рассчитывать? Что она такое возомнила! Её сын женится на порядочной девушке. Ещё неизвестно, кому больше повезло.
- Не волнуйся, мама. Нам не надо никакого ужина. – пытается успокоить её Маргарита.
- Правильно, - Соглашаюсь я с ней. – А свадьбу мы сыграем обязательно. Сначала серебряную, а потом золотую. И вообще, вот я демобилизуюсь, и будем свадьбы устраивать хоть каждый год.
Евгения Михайловна всхлипывает, обнимает Маргариту.
- Господи! Ну, почему у нас такая проклятая жизнь?!
В дверь постучали.
- Кто ещё там? – Кричит Евгения Михайловна
- Это я, Женя. - В комнату проскальзывает маленькая женщина. В руках у неё стакан воды и пузырёк.
- Здравствуйте, Аркадий! – Здоровается она со мной. – Поздравляю вас. У вас будет прекрасная жена. Вы будете счасливы!
Я знаю, что это Любовь Марковна, мать Бебы.
- Пойдём ко мне, Женя, пока моих детей нет.- Она обнимет Евгению Михайловну и уводит её к себе, в соседнюю комнату.
- Ну, - Говорит Маргарита. – Как это всё тебе нравится?
- Нормально, - Успокаиваю я её. – Она же хотела, чтобы было как лучше.
- Ну, да, - Соглашается со мной Маргарита. – Самое главное, это чтобы мы сами друг другу не испортили этот праздник.
- Что тебе сказала Аня?
- Она сказала, чтобы мы её правильно поняли.
- И всё?
- Нет. Она попросила, чтобы мы пришли к ней, перед твоим отъездом.
У меня складывается такое впечатление, что она мне не всё рассказывает. Что-то между ними было ещё.
Иосиф не просто так затеял этот разговор. Это они с Аней договорились заранее. Просто вбольнице это получилось случайно. Он же сообщил мне, что у Ани какая-то платформа, на которой она стоит, и, почему-то, он с ней не согласен.
Что-то ещё Аня говорила Маргарите?
Как бы мне узнать, о чём они говорили. Ужасно неприятно, что у них есть какие-то секреты от меня. Я думаю, что именно этот разговор позволило Маргарите так спокойно среагировать на скандал по телефону. Она словно ждала его.
- Тащи свою ширму, - Говорит Маргарита и начинает мне стелить на раскладушке.
Ещё одна ночь без сна. Ворочается у себя на кровати Евгения Михайловна. Вздыхает, что-то шепчет.
А Маргарита, по-моему, опять тихо плачет, уткнувшись носом в спинку своего дивана.И у меня что-то сердце как-то странно сжимается. Как всё непонятно, нехорошо складывается.
Чёрт возьми! Это же должен быть самый счастливый день в нашей жизни, а вместо этого – слёзы.
Такая жизнь у нас дурацкая, некультяпистая.
Иосиф сказал, что это проклятие будет висеть над нами всю нашу жизнь. А ещё он сказал, что я жестокий. Я не жестокий. В своё время Аня пошла к врагам и похоронила своего мужа и моего деда.
Евгения Михайловна жалуется, что судьба у нас жестокая. Нет! Судьба судьбой, но надо же и руку приложить иногда.
Ничего! Вот вернусь в Ленинград, достану деньги, вышлю их Маргарите, чтобы было ей, на что купить билет на поезд. Соберём ребят у Беллы. Такую свадьбу закатим! Разве мы этого с ней не заслужили?

  МОЖЕТЕ НАС ПОЗДРАВИТЬ.

Не  вздумай  провожать  меня,  -  Маргарита пудрит носик.
- Почему, - Пугаюсь я. – Ты меня на целый день одного тут оставляешь?
- Жениху нельзя видеть платье невесты заранее. Это плохая примета. Ты хочешь, чтобы наша свадьба расстроилась?
- Ну, если примета, тогда другое дело. Всё-таки, подожди меня. Я оденусь быстро. Мне тоже кое-куда смотаться надо.
- И куда тебя понесёт?
- На Ленивку в типографию. Ты во сколько вернёшься?
- А я знаю? Я вообще не представляю себе, как можно сшить платье за одну ночь.
- Какой ты! – Встречает меня Каршилова.
- Какой, Прасковья Никитична?
- Красавец! Садись, – Она придвигает ко мне стул – Рассказывай,
Дверь её кабинета приоткрылась, и в щёлку просунулся нос Филиппка.
А за ним я увидел сияющие лица Пушкина, Настасьи, Лены.
- Да, заходите все! – Скомандовала Каршилова. – Сквозняк тут мне устроили.
Все уселись и приготовились меня слушать. Филиппок потрогал пальцем погон на моём плече.
- Старшина, - Сказал он с уважением. – Всё правильно. Ты головастый.
Когда я рассказывал про Старую Кузему, девочки и Прасковья Никитична ахали, охали, а Филиппок сказал, что сталь в огне закаляется.
А про типографию он сказал, что это не служба, а чёрт знает что.
- А вот и нет! – Возмутилась Анастасия. – Это ему компенсация за север, дорогу и брёвна.
- Ты в отпуске? – Пушкин поднялся со стула, потому что решил, что рассказ мой о приключениях закончился, и больше ничего интересного он не услышит.
Так, стоя, он  и выслушал про Совет Министров.
- Здорово! – Он хлопнул меня по плечу. – Самая жизнь у тебя начинается. Счастливая будет!
- Ага! – Согласился я с ним. – Вот, женюсь завтра.
- На ком? – Грозно спрашивает Анастасия и, поднимаясь со своего стула, словно нависает надо мной.
- На Маргарите.
- То-то же! – Торжествуя, восклицает Анастасия. – Я б тебе, если не так, все волосы бы выдрала.
- Когда у вас свадьба? - Улыбнулась Каршилова.
- Прасковья Никитична, свадьбы, как таковой, не будет. Всё ведь это неожиданно получилось, и денег у нас нет. Мы просто в загсе распишемся и разъедемся в разные стороны. Я – в Питер, Маргарита – под город Горький. Нам ещё полтора года ждать надо, пока мы вместе будем.
- А где расписываетесь? – Небрежно спрашивает меня Анастасия.
- В Свердловском загсе.
- Это хорошо, - Она о чём-то задумалась. - Время у вас очень неудачное для женитьбы. Май месяц. Это значит, всю жизнь будете маяться. Тут только одно есть средство.
- Выдумываешь ты всё, - Засмеялся Филиппок. – Это, какое же такое может быть средство? Май – есть май!
- В мае у невесты должна быть обязательно одна беременная подружка.
- Чего-о-о! – Насторожился Пушкин. – Это ты о чём?
- Что, что, ты сказала? – Всполошилась Каршилова.
- Где ж я тебе такую подружку достану?  - Растерялся я. - Выдумываешь ты всё, Анастасия. Смотри, как ты народ перепугала.
А Лена обняла Настю, и они запели о том, что я моряк красивый сам собою и что я обязательно должен их полюбить.
Тут только я обратил внимание на то, что на Анастасии не было синей или зелёной юбки, и свитерок был не красный а, наоборот, беленький, и халат она себе сшила широкий, широкий. Вроде такой фасон клёшем называется.
- Ну, куда это годится! – Огорчилась Каршилова. – Но с другой стороны…
- Вы чего? – Заволновался Пушкин. – Чего с другой стороны? Вы, вот что, не молчите тут у меня. Я ведь тоже вашему забору не двоюродный плетень!
Ребята проводили меня до метро.
- Посмотрел я на тебя, - Тяжело вздохнул Филиппок. – И расстроился. Так на флот потянуло! Он задумался о чём-то.
- Ладно! – Он махнул рукой. – Что думать о том, чего никогда не будет. Давай, разбегаемся.
Я уже открыл дверь в метро, как он крикнул мне, чтобы я подождал минуту.
- Забыл я совсем! Посоветоваться мне надо. Дело уж больно серьёзное.
Письма я из Израиля получаю. Считай, каждую неделю пишут. Очень они своей жизнью там довольны. Так всё расписывают, так расписывают! Земля, прямо, обетованная!
У Розы, между прочим, сын родился. Веней нарекли.
Меня всё туда зовут. Каждый раз так и пишут: приезжай, мол, приезжай. Очень мы тебя ждём! Понимаешь?
Очень они меня там ждут. Только что я там делать буду? А с другой стороны, с моими руками везде жить смогу. Правда? Ты что на этот счёт думаешь?
- Если есть к кому ехать, то можно. – Пробормотал я. – Ты же, вроде, её любишь.
- Ну да, ну да! – Соглашается со мной Филиппок. – Если к кому-то – это да!
Дверь в метро чуть не ударила меня по заду.
- Нагулялся? – Встречает меня Маргарита. Есть будешь?
- Не знаю, - Промямлил я. – Я в автомате на Дзержинке бутерброды с кофеем купил и съел без всякого аппетита. А ты что, вся такая сияющая?
- Предвкушаю счастливый момент.
- Что ещё? – Насторожился я.
- Иди, прими ванну. Тельняшку и трусы не одевай. Я их постираю.
- Это как, - Я начинаю заикаться. – Как, извини меня, пожалуйста, я голым должен быть? При твоей маме?
- А если мамы не будет? – Живо заинтересовалась Маргарита. – Тогда сможешь?
- А коридор! - Воплю я. – Как я по коридору дефилировать буду, если соседи ходят!
- Ты прав, - Соглашается со мной Маргарита.
Она подходит к шкафу и достаёт оттуда белый медицинский халат.
 - Вот его оденешь. И не хнычь пожалуйста. Или ты хочешь жениться в грязном белье? И почему ты приехал в одной тельняшке и в одних трусах? Что за дела такие? На десять дней приехал и без смены белья!
Между прочим, а как часто ты там, в Ленинграде меняешь бельё, и кто тебе его стирает? Я как-то упустила эту проблему.
- Когда ты приезжаешь, то сама и стираешь.
- А когда меня нет?
- Ладно, - Обречённо говорю я. – Давай сюда халат. Но за последствия я не отвечаю.
- Тебе придти помыть спину?
- Обойдусь! Что-то ты очень счастливая. К чему бы это?
- Аркашенька, ты наверно совершенно не в курсе дела. Я ведь завтра замуж выхожу, родной! Ты мужчина, тебе этого не понять!
- С нашей стороны будет Любовь Марковна, Бетя и Гутик. Да нас трое. - Считает Евгения Михайловна и всё время искоса посматривает на меня. Это её мой вид в халате беспокоит. - Получается шесть человек.
- А со стороны жениха? – Она вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами.
- Со стороны жениха будет один человек, - Сообщает нам Маргарита.
- Кто? – Спрашиваем мы её хором, с Евгенией Михайловной.
- Иосиф.
- Кто такой Иосиф? Я его не знаю! -  Настораживается Евгения   Михайловна.     –    Он    хоть    приличный     человек?
- Очень, - Заверяет мать Маргарита. – Можешь не волноваться. Он дядя Аркадия.
- Слава Богу, - Евгения Михайловна опять начинает разглядывать меня. – Хоть кто-то из родни жениха будет.
Я обеими рукам держу полы халата. Всё бы ничего, но он мне совершенно мал и полы его всё время расходятся.
Евгения Михайловна выходит из комнаты, и я слышу, как она говорит кому-то в коридоре.
- У нас всё не по-человечески! Накануне свадьбы жених у невесты голый сидит! Как вам это нравится?
Смотрю на Маргариту. Она счастлива!
- Обними меня, - просит она.
- Ты что, психичка? Как я тебя обнимать буду, сама подумай, когда у меня обе руки заняты этим дурацким халатом.
- Не знаю, - Печально говорит Маргарита. – Если человек действительно любит, у него никаких преград не должно быть.
- Ну, берегись!
- Ты с ума сошёл! – Отбивается она. - Сейчас мама придёт!
 Как вам эти женские штучки  нравятся?  Издевательство!
 Я открываю глаза. Солнце слепит. Через открытое окно ветерок треплет занавеску. Около столика с зеркалом стоят Маргарита и Евгения Михайловна.
- Как, мама? – Спрашивает Маргарита.
- Это шедевр! – Говорит Евгения Михайловна и начинает хлюпать носом. - Даже у меня такого платья не было! Надо немедленно показать его соседям. По-моему у тебя будет не такой уж плохой муж.
Гутик и Бетя едут с нами. Они свидетели. После долгих секретных переговоров, они берут с собой какую-то пластинку.
Гутик придерживает меня за рукав.
- Как белее опытный товарищ, хочу тебе посоветовать. Когда будете расписываться, обязательно наступи невесте на ногу.
- Зачем?
- А иначе наступит она, и тогда всю жизнь ты будешь у неё под каблуком. Понял?
- А ты наступал?
- А как же.
- Тогда чего же она тобою всё время командует?
- Это другое, - Объясняет мне Гутик. – Это совсем к этому не относится.
 - Здравствуйте! – Радостно приветствует нас регистраторша. - Как я рада вас видеть! Вы у меня самая знаменитая пара за много лет. Никто столько время не думал, сколько вы.
Она оборачивается к Гутику и Бете и лучезарная улыбка немедленно сползает с её физиономии
 - А вы зачем явились, - Настороженно спрашивает она их. – У вас ещё года нет, как вы расписались. Вы мне всю статистику собираетесь испортить!
- Не волнуйтесь, успокаивает её Бетя. Мы свидетели.
- А для того, о чём вы подумали, мы в следующий раз придём, - Гутик успевает увернуться и Бетина сумочка пролетает мимо его головы.
- У вас тряпки не найдётся? - Спрашивает он у регистраторши.
- Нет, - Вздыхает она. – А зачем вам тряпка?
- Ладно, - Гутик достаёт носовой платок, подходит к окну, тщательно протирает стоящий на подоконнике патефон и ставит на диск принесённую пластинку.
– Начинайте своё таинство, - Командует он регистраторше.
- Садитесь, пожалуйста, - Говорит она нам. – И придвиньтесь поближе к столу. Вам сейчас придётся расписываться.
Краем глаза я смотрю, куда Маргарита ставит свою ножку.
Регистраторша поднимается со стула.
- Я поздравляю вас, товарищи, от имени районного комитета Коммунистической партии Советского Союза и районного Исполнительного комитета нашего Свердловского района столицы нашей Родины…
Гутик опускает звукосниматель на пластинку.
Раздаётся шипение, а затем, то ли мужской, то ли женский голос, заикаясь, начинает петь о том, как хорошо быть холостяком.
Иголка всё время соскакивает со звуковой дорожки и исполнитель или исполнительница, раз за разом напоминает нам о превратностях судьбы.
- Прекратите безобразничать, - Сердится регистраторша. – У товарищей праздник, а вы над ними издеваетесь.
Я решаю, что наступать на ногу Маргариты я не буду. Зачем мне это надо? Мы и без этого разберёмся, кто из нас будет старшим. Но, на всякий случай я убираю свои ноги под стул.
- Вот тут, товарищи, вы должны поставить свои подписи. - Регистраторша поворачивает к нам толстый журнал и показывает пальчиком, где мы должны расписаться.
- А я уже должна расписываться как Левина? – Волнуется Маргарита. – Я, конечно, тренировалась, но… А можно я сначала просто на листочке попробую?
- Конечно! Если вы берёте фамилию мужа. – Информирует её регистраторша. – А можете оставить свою.
- Не вздумай! – Грозно предупреждаю я Маргариту. – Давай расписывайся,  как следует!
  Мы одновременно наклоняемся над столом и стукаемся друг с другом лбами.
- Это хорошая примета!
Мы оборачиваемся. За спиной Маргариты стоит Анастасия.
Она наклоняется к ней, обнимает и целует в щёки три раза.
- А можно, я и его поцелую? – Спрашивает Анастасия у Маргариты.
- Можно! – Разрешает Маргарита.
- Эта такая примета, - говорит Настя и что-то шепчет Маргарите на ухо.
Я с удивлением смотрю, как из  глаз моей жены чёрными ручейками потекли слезы.
- Спасибо тебе, Настя. Сейчас поздравлять тебя нельзя, я знаю,   но   мы   с   Аркадием   тебе   такого   счастья   желаем!
Она поднимается со стула, обнимается с Анастасией и они обе плачут.
А я совершенно ничего не понимаю. Что за манера у этих девчонок плакать по любому поводу. Раньше я за Маргаритой такого не замечал. Что-то она начинает портиться прямо на глазах.
- Давай, - говорит мне Настя. – Я тебя хоть один раз в жизни  поцелую.  Подставляй,  Аркашенька,  мне  свою  щёчку.
- Стойте, стойте! – Кричит нам регистраторша. – Это куда вы убегаете? Давайте мне ваши документы.
Она раскрывает Маргаритин паспорт и аккуратно ставит на нужном листе печать.
Затем берёт мою матросскую книжку, посматривая на меня искоса, выбирает нужную страницу, долго дышит на печать и с какой-то зверской улыбкой, размахнувшись, припечатывает её к чистому листу.
- Всё, - Торжественно заявляет она. – Возьмите свои документы.
А во дворе нас встречает Лена, Филиппок и Пушкин. Потом к нашей компании подходит Иосиф.
Бетя плюёт на носовой платок и начинает оттирать щёки Маргариты от чёрных подтёков.
- Мы идём с вами, - Заявляет Анастасия. – Только вы не волнуйтесь. У нас всё предусмотрено.
Лена и ребята поднимают над головами авоськи с пакетами, бутылками…
- А я вам говорю, - Кричит Филиппок стуча вилкой по тарелке. - Они являются первичной ячейкой нашего общества. Они лучшие представители рабочего и инженерного класса. Они  созидатели  на  переднем  крае  борьбы за счастье народа.
- Как излагает! - Восторгается Пушкин.
- Горько! – Кричит Филиппок.
- Можно я скажу? – Спрашивает Иосиф.
- Можно! - Разрешает Филиппок. - Вам, как герою Великой  войны,  говорит  можно,  а  мы  должны  вас  слушать.
- Рит, Аркаша! – Иосиф поднимает рюмку левой рукой. – Начнём с того, что я люблю вас. Мне очень хочется, чтобы этот блеск счастья в ваших глазах сопутствовал вам всю вашу жизнь.
У меня есть предчувствие, что жизнь ваша будет очень долгой. Она будет разной, но главное, – долгой. Мне не суждено будет попасть на вашу серебряную свадьбу, но что такая будет, я уверен.
- Рит! Прости, что я тебя так называю.
- Всё нормально, Иосиф! Всё нормально!
- Я от всего сердца желаю тебе много, много мудрости, много, много такта. Ты, девочка, сможешь сделать так, что будешь очень гордиться своим мужем и любить его всю свою жизнь. Горько!
Все стали наперебой говорить нам всякие хорошие слова, но тут встала Анастасия.
- Послушайте меня! – Она стала стучать ладонью по столу. - Я вам всем говорю, чтобы вы послушали, что я вам скажу! Послушайте, это очень важно!
- Говори! - Крикнул Филиппок.- Ты мудрая женщина и я тебя уважаю. У тебя самые вкусные пироги и ты перестала носить зелёные юбки и красные кофты! Ты родила ребёнка и поступила в институт.
- Она у меня такая! – Гордо добавляет Пушкин. – Как скажет! Вот тут однажды пришли мы с ней в магазин…
- Помолчи, милый! – Распорядилась Анастасия. – Я всем вам скажу одно, но очень умное слово.
Все замолчали и приготовились слушать. А Евгения Михайловна заволновалась и стала делать какие-то знаки Маргарите.
- У нас, у женщин есть миссия! Вот! – Анастасия подумала и села на своё место.
Евгения Михайловна успокоилась.
- Во! – Сказал Пушкин. – Я же вам говорил! Она у меня такая! Горько!
 Анастасия и Лена стали убирать посуду, а Евгения Михайловна и соседка Любовь Марковна стали их уговаривать, что они сами всё сделают, а девочки пусть идут потанцевать, потому что мужчинам наверно очень хочется.
Но Анастасия твёрдо сказала, что это не прилично и ещё раз повторила, что у женщин есть миссия.
- Ты её узнаёшь? – Спросил меня Филиппок. – Она работает на твоём МАНе и имеет пятый разряд. Понимаешь? Пятый разряд!
Ты думаешь, она до сих пор носит синие или зелёные юбки и красные кофты?
- Я этого не думаю.
- Правильно, - Филиппок стукнул ладонью по столу. – Она удивительная женщина. Сама себе шьёт одежду и печёт пироги. Я это знал с самого первого дня, как она пришла к нам в типографию.
Этому Пушкину очень везёт, а он и не догадывается. Скажи мне, почему у одних людей всё как по маслу идёт, а у других проблемы.
Понимаешь, зовут меня туда, Аркадий. Меня всё время туда зовут. Говорят, что я им нужен. Понимаешь, очень! Они пишут, что это совсем не предательство.
Товарищ Сталин всё сделал, чтобы это государство было. Я знаю. Я читал проних всё, что достал.Если сам товарищ Сталин за них, то какое же это предательство? Ведь каждый человек имеет право. Понимаешь? Они меня всё время зовут.
- Ты когда должен возвращаться в часть? – спрашивает Иосиф.
- У меня ещё есть два дня.
- Два дня, - Как эхо повторяет Маргарита.
- Когда вы навестите Аню?
- Завтра, - Говорю я.
- И послезавтра, - Говорит Маргарита.
- Я так волновалась, что рабочий класс перепьётся, - Дрожащим голосом сообщает нам Евгения Михайловна.
- Ну что ты, мама. Это прекрасные люди. А ты говорила, что надо устроить праздничный ужин. Получилась настоящая свадьба. Они нам её сделали.
- Да, - Соглашается Евгения Михайловна. – Действительно, удивительные люди. И твой, Аркадий, Иосиф. Он такой молодой и без руки. Это, правда, что он твой дядя.
- Он больше, чем дядя, Евгения Михайловна. Получается так, что он отцом мне становится.
 Тёща как-то робко мнётся у двери.
- Спокойной ночи, дети! Спокойной ночи. Я пару дней поживу у Покрассов.

У МЕНЯ ПОЯВЛЯЮТСЯ ОБЯЗАННОСТИ
КАК У ГЛАВЫ СЕМЬИ.
ЧТО ТАКОЕ ГЕШЕФТ

- Дан приказ – ему на север! – Говорит Маргарита.
- Ей в другую сторону. – Пробую я спеть.
Маргарита зажимает мне рот ладошкой. И я её целую, целую
- Ты не волнуйся, - Говорю я ей. – Дай мне неделю, и я что-нибудь придумаю. Я, как глава семьи обязательно вышлю тебе деньги, и ты ко мне приедешь. Мы с тобой в Питере ещё одну свадьбу устроим. Ладно?
- Ладно! Только успокойся, пожалуйста!
- Что значит «успокойся»? Ответь мне, кто глава семьи?
- Ну, конечно! Кто же в этом сомневается! Ты ничего не замечаешь?
Маргарита смотрит на меня, а в глазах её искорки.
- Что я должен заметить?
- Мы с тобой вчера ни одного слова друг другу не сказали.
- Я виноват?
- Чудак! Мы снова можем молчать.
- Жди меня – Кричу я Маргарите.
- Нет, это ты меня жди! Теперь твоя очередь ждать! Вот ты теперь поймёшь, что это такое!
Маргарита бежит рядом с вагоном. Но мы едем всё быстрее и быстрее.
- Что ж! – Капитан третьего ранга Цветков поднимается со своего стула, одёргивает тужурку, поправляет галстук. - В нашем подразделении большое событие. Мы все должны поздравить нашего товарища, совершившего отважный поступок.
И лейтенант Ивкин, и Василий Васильевич с Лидией Александровной, и Валька Летунов стали мне хлопать.
- Когда приезжает Маргарита? – Интересуется Цветков.
- После защиты дипломного проекта. Числа двадцать пятого июня.
- Тогда, товарищи, я предлагаю потерпеть и всё торжество организовать после приезда молодой. Других предложений нет. – Не столько спросил, сколько утвердил своё решение Цветков.
Я еле-еле дождался воскресения. Очень боялся, что никого не застану в матросском клубе. Ребятам до демобилизации осталось всего три месяца.
Но оказалось, что репетиции идут, как-будто никаких изменений и не предвидится.
- Гаврила, - Я отвожу Лёньку в сторону. – Понимаешь, у меня проблема. Мне нужны деньги. Посоветуй, как можно заработать.
- Много надо? – Гаврила садится на стул и закидывает ногу на ногу.
Я довожу до его сведенья, что теперь я женатый человек, и объясняю ему ситуацию.
- Понятно! – Гаврила обнимает себя за плечи, откидывается на спинку стула, закрывает глаза.
- Эй! – Вдруг кричит он проходящему мимо нас Бабенко. – А ну, отпускник, иди сюда. Ты когда отбываешь в отпуск?
- Два дня терпеть оста-а-а-лось, - Поёт Виктор. – Ужа-а-а-сные два дня!
- А чего это тебе, Баб, зазря туда-сюда мотаться без всякой пользы для общества? Надо как-то тебя с умом использовать. Вон, Левин, женился. Теперь ему деньги нужны, а ты, понимаешь, манкируешь!
- Чего это я манкирую, - Обижается Виктор. – Поздравляю, конечно. Если такое дело, виноград привезу.
- Много? – Заинтересовался Гаврила.
- Откуда, много? До нового урожая ещё ждать надо, считай, месяца два. Но корзинку привезу.
- А что у вас там, в Сочи ещё растёт? Только не через два месяца, а прямо сейчас.
- У нас там, в Сочи всё растёт. Как в Греции. И дуб растёт и лавр.
- Значит, лавр растёт?
- Растёт.
- Значит так, матрос Бабенко, вези лавровый лист.
- Много?
- Сколько утащишь – столько и вези.
- Так для того, чтобы его купить, деньги нужны. – Объясняет Бабенко Гавриле.
- Послушай, Витя! – Гавриленко берёт его под руку, и они начинают ходить вдоль фойе. - У тебя отец кто? Ты запамятовал, наверно? Лесничий у тебя отец. Ты же сам меня сагитировал в лесотехническую академию поступать вместе с тобой.
Ты, пожалуйста, вспомни, какие  песни мне пел? Какими красками моё счастливое будущее, в лес наших необъятных, ты обрисовывал?
И я пошёл у тебя на поводу. В этой связи мне совершенно непонятен твой разговор по поводу каких-то денег. Пожалуйста, не огорчай меня и не настораживай.
- Ты серьёзно? – Теряется Бабенко.
- Более чем! Ты же не хочешь оставить в беде товарища Левина? Вспомни, сколько раз он с придыханием объявлял твой номер на концертах?
- А что ты с ним, с листом этим, собираешься делать? – Спрашиваю я Гаврилу.
- Увидишь.
- Кто из вас старшина Левин? – Заглядывает к нам в типографию солдатик. – Вас на проходной какой-то матрос шибко требует.
- Привет! – Говорит мне Гавриленко и снимает с плеча вещмешок. – Пусть он у тебя пока полежит. А то в экипаже шмон бывает.
- А долго мне его держать придётся? – Беспокоюсь я.
- Что-то я тебя, товарищ Левин, не пойму. Тебе деньги нужны? Вот ты и вноси свою посильную лепту в этот гешефт. Во имя твоего благополучия ведь эта операция затеяна.
Сунул Гаврила мне в руки вещмешок и торжественно убыл.
После невероятных ухищрений, удалось мне протащить вещмешок в типографию так, чтобы никто не заметил.
В один прекрасный день мичман Кандеров повёл носом и спросил у меня и у Вальки, не чувствуем ли мы, что у нас в типографии стало пахнуть супом.
- Да, - Согласился я с ним. – Что-то у них там, в батальоне на камбузе с вентиляцией случилось. Конечно это безобразие, но пахнет приятно.
Василий Васильевич и Валька со мной согласились, а запах лаврового листа, с каждым днём, становился всё сильнее и сильнее.
Наконец меня снова вызвали в проходную.
- В воскресение идём на операцию, - Предупредил меня Гаврила.
Трамвай привёз нас на Васильевский остров.
- Косая линия, - Гаврила читает табличку на доме. – Вроде бы тут.
Мы входим через арку во двор, подходим к щербатым ступеням, ведущим в полуподвальное помещение.
- Твоё дело - помалкивать, - Инструктирует меня Гаврила, отбирает вещмешок и  бесцеремонно открывает обитую дерматином дверь.
Какое-то мгновение мы должны освоиться в полумраке. Свет попадает в помещение, где мы оказались, через окошечки, зарывшиеся до половины в землю.
В центре большой комнаты – стол с нагромождением немытой посуды, бутылок, кусков хлеба.
За столом, у стены – кровать. На ней сидит лохматый дядька, прикрытый одеялом, сшитым из разноцветных лоскутков. К кровати прислонены костыли.
Гаврила молча, по-хозяйски садится за стол, вещмешок ставит к своим ногам, отодвигает от себя тарелку с окурками. Тянется за бутылкой. Открывает пробку и, понюхав, ставит бутылку обратно.
- Иннокентий! – Кричит лохматый дядька.
Открылась дверь и в комнату вваливается детина, по пояс голый. На нём надеты только линялые треники с отвисшими коленями.
Амбал подходит к двери, ведущей на улицу, и, прислонившись к косяку, молча, разглядывает нас.
- Ты Прохор? - Спрашивает Гаврила лохматого мужика.
- Ась? – Мужик прислоняет ладонь к уху.
- Ты эти свои «Аськи» не мне, а Семёнычу говори, когда ему от своего куша ежемесячно отстёгиваешь.
- Чё надо? – Настороженно спрашивает Прохор. – Что-то ты, матросик, вольный какой-то.
- Мне Семёныч посоветовал тебе лаврушку принести. - Небрежно сквозь зубы цедит Гаврила, разглядывая комнату.
Он ногой пододвигает вещмешок к Прохору. Тот развязывает верёвку, достаёт один листочек, разминает его пальцами и нюхает.
- Хилый товар, -  Сообщает он нам. Смотрит вопросительно на меня, а потом, решив, что со мной кашу не сваришь, поворачивается к Иннокентию.
- Кеша! Тащи безмен.
Иннокентий приносит безмен и садится на кровать рядом с Прохором.
Прохор ещё раз нюхает свои пальцы и сообщает Гавриле.
- Сто.
- Пятьсот, - Спокойно говорит ему Гаврила.
Прохор думает, шевеля губами. Ещё раз взвешивает наш мешок.
- Ладно, - Соглашается он. – Сто пятнадцать. Я наш доблестный флот уважаю.
- Пятьсот пятьдесят, - Сообщает ему Гаврила.
- Я тут что-то не пойму, - Обращается Прохор к Иннокентию. – Он что, псих? Или может он издевается над нами?
- За психа накинь ещё червонец. – Советует ему Гаврила.
Я оперся на дверной косяк, скрестил руки на груди и наслаждаюсь происходящим. Зря Гаврила не пошёл в актёры. Великим бы лицедеем был бы!
- А пошёл бы ты, - Определяет маршрут дальнейшего нашего движения Прохор.
Гаврила нагибается, поднимает вещмешок.
- Пошли, - Говорит он мне. – Я с этими жлобами устал беседовать.
- Я тебя шепелявый, - Медленно поднимается с кровати Иннокентий.
Тут мне стало обидно, что я оказался как бы на втором плане в мимансе. При моём таланте мне давно пора выходить на авансцену.
- Нишкни! – Говорю я Иннокентию. – А то я тебе, падла, бейцы на сук намотаю и скажу, что так и было. Усёк гусёк?
Гавриленко какое-то мгновение растерянно смотрит на меня, но тут же спохватывается.
- Они тебя, Тёмный, не знают. Деревня! – Объясняет мне Гаврила. - Только ты не нервничай и учти, что лично я против мокрухи. Мы с тобой договаривались? Пусть живут? А может…
Он берёт со стола нож, рассматривает его.
- Грязный, - Констатирует он. – Абсцесс обеспечен.
Гавриленко брезгливо кладёт нож обратно на стол.
- Пойдём, - говорит он мне. - Начистим морду  Семёнычу, чтобы    в    следующий    раз   знал,   кого  нам  рекомендовать.
Мы степенно направились к выходу.
- Стойте, ребята. Своих не познаше мы. – Останавливает нас Прохор. - Но ты, - Обращается он к Гавриленко, - Тоже соображай. Это откуда такие цены могут быть?
 - Ты, дядя, больной на голову, - Старательно объясняет ему Гаврила. – Мы тебе сегодня первую партию принесли. Проверить тебя на вшивость надо? Надо! Сколько пакетиков из этой пачки получится? Ты что, нас за лохов держишь? Сечёшь?
Прохор слушает и согласно кивает головой.
- Ежели ты подойдёшь нам - весь опт твой. Не подойдёшь - и ты, и Семёныч без лаврушки останетесь. На-все-гда! Это я тебе говорю
Тебе Семёныч что, ничего не говорил? Паразит! Тогда я тебе скажу.
Я  всю поставку лаврушки в своих руках держать собираюсь и на этот рынок никого не пущу. Это мой гешефт! Понял?
 Если ты со мной, то будешь держать цену. Если нет - ваш Сенной рынок в Питере не один. Я опять удивляюсь, что тебе  про нас ничего никто не говорил? Что-то вроде ты в непонятки играешь. А?
И учти при расплате, сколько вещмешок ещё стоит.
- А он мне нужен? – Спрашивает, порядком обалдевший хозяин.
- Нужен-нужен, - Заверяет его Лёнька. – Это  вещь?  Значит - товар! - Он поворачивается к Иннокентию. - А ты, Кеша, или как там тебя! Учти. Сегодня мы с Тёмным к вам пришли вдвоём, а завтра, если что, весь наш дружный коллектив в полном составе прибыть может. Мне, Кеша, твои штаны жалко. Уж больно они у тебя клёвые!
Это ж надо, - Сокрушается Гавриленко, пересчитывая купюры. – В Питере живут, а нас не знают!
Мы не спеша выходим на свежий воздух.
- А с тобой дела делать можно, - Отдаёт мне должное Гаврила. - Ты мне потом эти слова спиши. Где ты так наблатыкался по фене ботать?   Вот бы никогда не подумал бы!
Но, ты   не обольщайся, на монолог ты не тянешь. Нет, не тянешь ты на монолог! Так, реплика!
- Лёнь, а кто такой Семёныч?
- Семёныч? А он директор Сенного рынка.
- А откуда ты его знаешь?
- С  чего  ты  взял,  что  я  его знаю? Ни сном, ни духом!
- А как же…
Гаврила смотрит на меня и получает максимум удовольствия.
- Учись, малец, пока я жив! Про этого Семёныча мне Прохорова баба, что торгует лаврушкой на рынке, сказала, и , за одно, адресок Прохора дала.
А всего-то за десяток листиков проинформировала по полной программе. Нормальный гешефт!
Загремел на стрелке трамвай. Мы вскакиваем на ходу в вагон.
Лёнька о чём-то сосредоточено думает.
- Надо будет прикинуть, как следует. Может действительно Бабенко мобилизовать и по такому делу его использовать. Тут такой гешефт может получиться, если всё продумать! С учётом дорожных расходов это получается…
Он хмурится, шевелит губами, очевидно считая возможную прибыль.
Я своей Валентине говорил, что со стипендией - большой вопрос. Скорее всего, её пока не будет. Нам бы только на первом курсе удержаться!
Учёба - учёбой,  а жить ведь надо, Ты представляешь, а она мне говорит, что буфет прокормит. Буфет то может и прокормит, только жить за счёт бабы – не по мне. Это последнее дело!
Трамвай едет по набережной, мимо стоящих у стенки кораблей. Переезжает, громыхая, мост лейтенанта Шмидта.
- Держи! – Гавриленко передаёт мне свёрнутые в трубочку купюры.
- Ты что, Лёнь. Так дело не пойдёт! Ты же сам говорил, что у меня просто реплика была.
- Сочтёмся! Вот женюсь, тогда отдашь. - Гаврила спускается на подножку вагона. – Я тут выйду. – И спрыгивает на ходу.

СВАДЬБА, АКТ ВТОРОЙ.
НОЧНОЙ РАЗГОВОР.
ЦВЕТКОВ. ПРОЩАЙ ФЛОТ.

Телеграмма. Оправлена из Москвы 23 июня 1955 года.

  Ленинград, в/ч 27006 «Р», Левину А. В.

Защитилась. Встречай 26, поезд 23, вагон 7.

Левина Маргарита.

Ты прекрасно выглядишь, на тебе новое платье и туфли, которых я не видел.
А почему у тебя два чемодана, что ты туда наложила и как с таким грузом справилась. Наверно это твоё приданное? Тогда дай я тебя ещё раз поцелую. У тебя есть ко мне претензии?
- Обидно! – Горюет Маргарита. – У меня нет повода тебя отругать. Кто тебя готовил к встрече со мной? Кац? Прямо чувствуется его режиссура.
- Вернёмся к твоим чемоданам, - Предлагаю я.
- Сразу после защиты я встретилась с Аней. Учти, это по её настоянию. Она чувствует себя хорошо. Дала мне талоны в свою столовую за четыре дня. Всё это поместилось в один чемодан. Меня провожал Иосиф. Ещё Аня дала конверт для тебя. Это нам подарки от неё к свадьбе.
Ты прав. Во втором чемодане всё моё приданное.
Прямо   от   тебя   я   еду  в  Решетиху.  Прощай, Москва!
- До свидания, - Поправляю я её. – Пожалуйста, не прибедняйся.- С Москвой тебе ещё придётся здороваться.
- Об этом мы с тобой поговорим позже. Я не могу серьёзно говорить с человеком, у которого без конца дёргается голова. Ты больной? Может я зря за тебя вышла замуж?
- Как опытная жена военнослужащего срочной службы, ты должна знать, если у последнего обе руки заняты, он должен приветствовать старших по званию поворотом головы. Ты соскучилась по трёпу с патрулями?
Мы сидим втроём за столом.
- Белла Сергеевна, положение отчаянное! – Докладываю я. – Послушайте, сколько народа, безусловно, явится к нам на свадьбу, и вы поймёте, что наше дело швах!
Во-первых, весь личный состав редакции и типографии. Это шесть человек. Во-вторых, мэтр Кац и компания. Это ещё шесть человек. Бойко и Каплан с Машей и Валентиной – четыре человека. И нас, вместе с вами, трое. Девятнадцать человек!
- Вы знаете, Аркадий! – Белла сидит с закрытыми глазами и тихо покачивает головой из стороны в сторону. – Знаете, сколько изумительных людей было на моей свадьбе? Конечно, тогда у нас был свой дом, а не эта, пусть прекрасная, но одна комната. Дело ведь не в том, сколько придёт людей, а какие они, эти люди.
Вот вы волнуетесь, и напрасно. Завтра мы позовём сюда Мишу и Севу, и всё сразу устроится.
- Тем более, - Добавляет Маргарита. – Что ты себя посчитал два раза.
- С посудой, - Сообщает Каплан. – Проблем нет. Миски, кружки и ложки мы берём на камбузе. С мебелью тоже всё решено. Принесём лавки. И ещё щит для второго стола и козлы. Штукатуры нам на время дают. Только вот диван и кровать придётся вынести.
- Кровать надо оставить, - Возражает Белла.
- А, ну да! – Соглашается Мишка. – Мы её сначала разберём, а потом соберём. Конечно, если будем в состоянии. Согласны? – Спрашивает он нас с Маргаритой.
- Товарищи! - Цветков встаёт – Разрешите мне, как старшему по возрасту, произнести первый тост. А вы, Василий Всильевич, не смотрите на меня с укоризной. Не могу же я  в этой ситуации сказать, что я старший по званию. Это не прилично! Так вот! Конечно, мы сейчас выпьем за молодых, конечно, мы пожелаем им долгой совместной жизни. Мы пожелаем им всё, что в таких случаях полагается желать. Но мне очень хочется сегодня отойти от традиции и предложить выпить сначала за молодую.
Я хочу пожелать вам, мужчины, что бы каждому из вас в жизни так повезло бы, как повезло нашему товарищу.
Маргарита! Я знаю, что у вас есть пример настоящей Женщины, но ещё я уверен, что вы, безусловно, будете достойны её. И первый экзамен вы в течении почти шести лет выдержали с честью. Это очень дорогого стоит! Вы меня понимаете?
Да, - Сказала Маргарита. – Но у меня был стимул!
- Какой? – Спросил Кац
Вот этот, - Маргарита ткнула меня в бок. – Со всеми его прибамбасами.
- Ура! - Крикнул Гавриленко.
- Ура! Ура! Ура!- Крикнули все
- А я думал, что вы крикните «Горько». – Посетовал я.
- Господи! – Белла с Маргаритой сидят на кухне, примостившись на одном стуле. – Какие люди! Этот морской капитан, такая душечка! И фамилия у него – Цветков. У меня такое впечатление, что он пришёл к нам из того времени, когда я была юная и выходила замуж.
Ах, эти морские офицеры! Ты знаешь, у меня на свадьбе был такой же морской капитан, и мне очень хотелось с ним убежать. Я была такая ветреная! – Печалится Белла.
- А этот Кац! Ты обратила внимание, какая у него фигура? И эти глаза! Ты считаешь, что есть женщины, которые смогут перед ним устоять? Господи!  Зачем  я  так поторопилась жить!
А ты заметила, что ребята все совершенно разные и очень похожи друг на друга. Вот они поют, а мне плакать хочется.
У них, Маргошечка, совершенно одинаково горят глаза. Они знают, для чего живут.
Тебе повезло, и Маше повезло, и Валентине повезло. И мне тоже повезло, ты не думай! Быть с такими людьми, - это значит, что очень  повезло в жизни. Большего счастья у женщин быть не может.
А этот морской капитан, Аркашин командир, пришёл один, без жены. У него что, её нет? И ещё, ты знаешь, Риточка, он меня совершенно заинтриговал, когда сказал Аркадию, что они одной крови. Ты не знаешь, что это значит?
Маргарита покачала головой.
- Ты обязательно спроси об этом у Аркадия. Я обратила внимание, что тот матрос, который служит с Аркадием, как-то странно посмотрел на вас. Как-то он не так, странно выглядел в этой компании.
Белла берет Маргариту за руку и прижимает её ладонь к своей щеке.
- Что я без вас буду делать? Как смогу жить?
- Ну что вы, Белочка Сергеевна, - Успокаивает её Маргарита. – Сначала мы будем писать друг другу письма, а потом, когда мы устроимся, вы обязательно приедете к нам в гости. Не всё же  нам одним к вам ездить!
- Да-да. В гости, - Шепчет Белла. - Как они о вас говорили! Особенно о тебе, Маргариточка. Все мужчины себе желали, чтобы у них были такие же жёны. Ты заметила, как Валентина при этом поджала губы?
- Послушай, - Белла Сергеевна делает большие глаза. - А что это за разговоры, что Аркадий должен быть актёром. Как это интересно! Я ничего об этом не знаю.
- Я тоже, - Маргарита поднимается со стула. – Пойдёмте к ребятам.
Полоска света от фар проезжающей мимо дома машины медленно   проползла   по   потолку.   Дождик стучит по карнизу.
Маргарита переворачивается на живот и опирается подбородком на сжатые кулачки.
- Почему я должна случайно узнавать, что ты прошёл туры в театральный институт?
- Не туры, - Поправляю я её, - А один тур и то, совершенно случайно.
- Но за тебя пили, как за талантливого актёра, которого, безусловно, берут в театральный институт.
- Ребята принимают желаемое за действительность. Им пить надо меньше.
- Не хитри, пожалуйста! Ты считаешь, что я смогу принять от тебя такую жертву?
- Я не хочу говорить на эту тему. Решение принято! Всё!
- Ты хочешь сказать, что всегда будешь принимать решения   сам?   Что   я   не   имею  права   на    своё    мнение?
Я хочу её обнять, но она отводит мою руку.
- Хочу тебя предупредить, - Сухо говорит мне Маргарита. – Это первый и последний раз, когда ты принимаешь решение по такому важному вопросу, как твоя, а значит и моя, судьба, не выслушав предварительно моё мнение. Запомни! Главное не то, что ты муж, а я жена. Главное – мы семья.
И мы к этой проблеме ещё вернёмся. Это слишком серьёзно, чтобы просто отмахнуться от неё. – Обещает она мне.
Маргарита отворачивается от меня. Где-то стукнули дверью. Наверно, большая компания с шумом спускается вниз по лестнице.
- Ты знаешь, кто такой Иосиф? – Вдруг спрашивает она меня.
- Конечно. Что это ты вдруг спросила? – Я ещё раз пытаюсь её обнять. На этот раз мне это удаётся.
- Подожди, - Просит меня Маргарита. - Ну, скажи про Иосифа. Мне это очень интересно и важно.
 - Давным-давно мы с Иосифом договорились, что он  будет моим дядей. Это когда я был ещё в детском доме. Один раз мы ездили к нему домой, а его мама сказала, что видеть меня не хочет, и что Аня, она сказала «её мать», не имеет право так поступать.
Мы молчим. Где-то, наверно, в ванной, капает вода.
- Это всё, что ты знаешь? – Интересуется Маргарита. - А почему он тебя возил к себе домой?
Я пожимаю плечами. - Наверно так его попросила Аня. Но  ты  что-то  хитришь.  Для  чего  ты  затеяла  этот разговор?
- Тогда слушай! Тебе это должно быть интересно. - Маргарита поворачивается ко мне. – А потом я задам тебе очень важный вопрос. Ладно?
- Ладно. – Соглашаюсь я. - Я тебя слушаю.
- Давным-давно, как ты говоришь, Аня и Любовь Аркадьевна приехали в Москву из Финляндии. Они получили комнату на Большой Почтовой улице, и твоя мама пошла учиться в школу. Там за ней стал ухаживать мальчик, который на два года был её старше.
Они окончили школу. Мальчик поступил в университет на факультет журналистики, а твоя мама – в институт иностранных языков. Всё это время они продолжали встречаться. Мальчик, которого звали, как ты понимаешь, Иосиф, очень нравился Ане, и все были уверены, что твоя мама выйдет за него замуж.
Однажды Аню и твою маму пригласил к себе на дачу Валериан Куйбышев. Дело в том, что он и Аня были старые друзья ещё со времён Нарымской ссылки.
Когда у Ани в Томской тюрьме родилась Любовь Аркадьевна, Куйбышев добился, что её с ребёнком отпустили под залог, забрал их из тюрьмы и отвёз к себе домой. Ты чего сопишь?
- Ничего! Я просто с восторгом слушаю тебя о своей семье. Не я тебе это рассказываю, а ты мне! Обалдеть, можно!
- Так вот, - Продолжает Маргарита, пропустив мимо ушей мою реплику. - Приехали они к Куйбышеву на дачу, и там твоя мама познакомилась с одним командиром и очень скоро вышла за него замуж.
- Это был мой отец?
- Это был твой отец. – Подтверждает Маргарита.
- Они получили новую квартиру, и Аня согласилась жить вместе с ними.
В один прекрасный день они уехали с Большой Почтовой улицы в свой Панкратьевский переулок. Твоя мама ничего Иосифу не сказала, ни про замужество, ни про то, что она уезжает.   Вот   так.    С   тех   пор   они  больше   не   виделись.
Прошло шесть лет, и твоего отца арестовали, а потом забрали и твою маму. Через несколько дней после этого к Ане домой пришёл Иосиф.
- Зачем? – Удивился я.
- Зачем и почему, об этом мы потом с тобой поговорим. Ане пришлось тебя отдать в детский дом, а Иосиф стал навещать   тебя.  Признаться,  для меня это было необъяснимо.
- Я это помню. Он угощал меня пирожными и ситро. Как же это было вкусно!
- Конечно, вкусно! Но слушай, что было дальше. Мы с тобой подходим к очень важному событию в вашей жизни.
 В конце 1938 года, уже после того, как забрали Любовь Аркадьевну, Аня позвонила Поскрёбышеву. Надеюсь, ты знаешь кто это?
- Конечно знаю.  Помощник Сталина.  Или я что-то путаю?
 - Да. Аня попросилась на приём к товарищу Сталину. После этого она договорилась с Иосифом, что когда она даст ему знать, тогда он заберёт тебя из детского дома к себе потому, что с ней может случиться всё, что угодно, и кроме Иосифа у тебя никого на этом свете больше не останется.
Однажды Аня позвонила Иосифу и сказала, что пора. Это у них такой условный знак был. Потом она села в машину, которую за ней прислал Сталин, и поехала в Кремль.
Аня зашла в кабинет к Сталину и сказала ему, чтобы он отпустил её дочь. Грубо сказала. А Сталин ей ответил, чтобы она не волновалась, так как её дочь родилась в тюрьме, а значит, к этому привыкла. Что она там как у себя дома. Это он так пошутил.
Она сказала. Он ответил.
Анна Андреевна повернулась и вышла из его кабинета.
Говорят, что твоя бабушка единственный человек на этом свете, который позволил себе хлопнуть дверью кабинета товарища Сталина.
А потом начались дни ожидания. День, второй, третий, месяц. Но, ничего не происходило. Как она работала партийным следователем в ЦКК, так и продолжала работать. Потом её перевели на работу в Наркомат угольной промышленности.
Года через два после этих событий, Лев Романович Шейнин, с которым Аня одно время работала по расследованию одного дела, рассказал ей, что однажды в НКВД пришло очередное письмо со списком лиц, подлежащих аресту, и он его видел. Среди прочих фамилий в этом списке была и фамилия Ани. Но она была зачёркнута. Понимаешь? Очень жирно была зачёркнута, синим карандашом. Опытные люди в заведении, куда пришёл этот  список, знали, что это значит.
- Знаешь, - Я сел на край кровати. – Володя Величко в Краснотурьинске однажды мне рассказал, что слышал от отчима, что у моей матери в Москве есть какой-то, как он сказал, джокер.
Он ещё подчеркнул, что не туз, а джокер.
- Ты думаешь, они имели в виду Сталина?
- Я не знаю. – Маргарита села рядом со мной 
- Рит, почему он не дал Аню в обиду? – Я закинул руки за голову. – Непонятная, страшненькая история. Жить и каждый день ждать, что, вот, вот это всё кончится.
- Я не знаю, почему так получилось - Маргарита обняла меня. – Аня говорит, что этого никто не знает. Только он. А его, слава Богу, уже нет. Там много всяких тайн. Может быть, когда-нибудь мы их узнаем.
- Но, ты понимаешь, - Горячусь я. - Всё время, пока мама сидела, её кто-то опекал. Нам даже разрешили её навестить в Сегеже. Я до сих пор помню солдата Василия и как мне дали выпить самогон.
 А ещё Аня через какую-то женщину всё время передавала матери посылки. А передачи в то время были запрещены. Кто такая эта женщина?
Капает вода. Кап, кап. Может, я кран плохо закрыл?
- Слушай, Рит! Теперь я могу спрашивать?
- Спрашивай.
- Ты мне всё это рассказала потому, что он её любит всю свою жизнь? Я правильно понял?
- Любит.
- Почему ты так думаешь?
- Я не думаю. Я чувствую.
- Тебе всё это рассказал Иосиф?
- Что-то он, что-то Аня, о чём-то догадывалась А уже потом всё это вместе сложилось  и  получилась  такая  история!
- Почему они всё это тебе рассказали, а не мне? Они всю жизнь молчали, и я ничего не знал!
- Не обижайся, - Маргарита погладила меня по голове. – Просто подошло время, когда можно и, наверно, нужно об этом рассказать, а тебя рядом не было.
- Слушай, - Я потряс её за плечи. – Ты что, думаешь, всё может измениться? И он…
- Нет, - Покачала она головой.
- Почему?
- Я так чувствую. Думается мне, что время для них безвозвратно ушло. Теперь, после всего, что с ними было, это совершенно другие люди.
Как время летит! Покой нам только снится! В 1955 году флот перевели на четырёхгодичный срок службы, а старшинский состав оставили до особого приказа для подготовки специалистов в частях.
Ушли с флота ребята двух лет призыва. И те, что к этому времени отслужили пять лет, и те, что четыре, а из учебных отрядов пришел только один год. Вот нам с Летуновым и пришлось продолжать нашу службу уже шестой год. Как сказал мичман Кандеров, за компот.
Странный и печальный получился этот год.
Я приходил по воскресениям к Кацу в общежитие театрального института. Я приходил в общежитие художественного училища к Севке. Сидел в уголочке и слушал разговоры их новых товарищей. Споры о вещах, о событиях, проблемах, которые мне были мало понятны. У каждого были свои интересы, и я чувствовал, как мы с каждым разом всё отдаляемся друг от друга. Отдаляемся.
Гаврила женился на буфетчице Валентине, и они снимали целую комнату на Литейном.
- Вот, - Доверительно говорил мне Гаврила. – Чтобы жить нормально, мне нужна машина. На худой конец «Москвич». Без машины мне никак.
Я кивал головой, но мне было скучно слушать разговоры про машины, гешефты, деньги…
Однажды, утром в воскресение я проснулся и решил, что никуда сегодня не пойду. Зачем я нужен им всем? Я просто стал лишним и неинтересным. Что я им мог рассказать? Как мы набираем и печатаем газету? Изо дня в день, изо дня в день, лист за листом.
В матросском клубе все новые лица. Смотрят на меня, как на какой-то реликт.
- Концертов пока не будет, - Говорит мне капитан Дыхнэ. – Надо делать программу.  Если очень постараемся, то через полгода, можно будет концертировать.
И тут я вроде лишний.
В один прекрасный день мичман Кандеров привёз к нам двух матросиков-первогодков. Они притащили в типографию ещё две кровати, матрасы и постельное бельё
Тот, который печатник, – Овечкин. Тот, который наборщик, – Луценко. Глаза испуганные. В своё счастье ещё не верят. С несказанным удивлением медленно соображают, куда они попали.
Василий Васильевич позвал нас с Валентином к Цветкову.
- Ну что же, товарищи! – Капитан третьего ранга сделал паузу, посмотрел на нас, с нетерпением ожидающих его решения. – Пришло время и кого-то из вас мы можем уже демобилизовать. Второму придётся немного задержаться. Салажата должны набрать скорость. Кто из вас поедет домой первым, решайте сами.
- Я, - сказал Валька. – Товарищ редактор! Войдите в моё положение. Я не один домой поеду, а с женой и она в положении..
- Когда ты успел жениться, - Удивился Кандеров.
- Вот, - Валька достал матросскую книжку. – Думаете, я вру?
- Свадьбу значит зажал? - Василий Васильевич полистал его книжку и вернул её ему.
- Чего зажал, чего зажал! – Затараторил Валька. - Ему хорошо, - Он кивнул в мою сторону. – У него бабка богатая и Маргарита всегда с собой всё тащит. А у нас такой возможности нет. Вы думаете, что тогда, когда у нас супом пахло…
- Вы, Левин, согласны? – Прервал его Цветков и страдальчески сморщился, как от зубной боли.
- Да пусть едет! – Махнул я рукой. – Вы только скажите, сколько мне ещё трубить придётся?
- Я думаю, что никак не больше двух месяцев. Ну три, от силы! - Успокоил меня Кандеров. – Ребята, вроде бы, ничего, стараются. Вроде рукастые оказались
- Завтра получите документы, Летунов, - Сухо сказал Цветков. – Послезавтра можете отбыть. Спасибо за службу! - Он немного подумал. – Если очень захотите, - завтра к вечеру можете ехать домой. В добрый час!
Всё! - Он сел  за стол и стал что-то писать, не обращая больше на нас внимания.
На следующий день Василий Васильевич распорядился, чтобы салажата одну кровать из типографии вынесли.

Посёлок Решетиха. Отправлено 3 Июля 1956 года.

Муж мой любимый!
Не переживай ты по поводу этих двух месяцев. Больше ждали!
Извини меня, пожалуйста, но письмо это будет сугубо деловым.
 Мы ведь теперь взрослые люди и проблемы у нас взрослые.
После того, как ты приедешь в Москву и очухаешься, придётся пойти тебе, милый мой, в Министерство рыбной промышленности. Постараться попасть на приём к начальнику Главка или к его заместителю и подписать у них моё заявление об увольнении по семейным обстоятельствам.
Само заявление я посылаю тебе в этом же конверте.
Дело в том, что моё Решетихинское руководство категорически против того, чтобы отпустить меня если не будет на то разрешения Главка.
Предполагаю, что ждёт нас с тобой великое мытарство по разным чиновничьим кабинетам.
Но мы всё выдержим!
В крайнем случае, обратись за помощью к Иосифу или ещё к кому-нибудь.
Я думаю, что мне тебя учить – только портить. Ты у меня умненький-разумненький! Правда?
Высылаю тебе деньги, чтобы ты мог прожить первый месяц до получки.
Очень крепко тебя целую.
Твоя жена,
Маргарита Левина.

Ленинград. Отправлено 2 августа 1956 года.

Жена моя любимая!
Всё! Прощай флот!
Я, конечно, мог ожидать чего-то из ряда вон выходящего. Последние годы в нашей жизни столько разнообразных чудес происходило! Почему бы ещё одному чуду не свершиться? Так, для ровного счёта. Но такого…
Надо тебе сказать, что вот уже три дня, как газета набирается и печатается без меня. Василий Васильевич меня близко не подпускает ни к реалам, ни к машине.
 Болтаюсь  по  типографии как  неприкаянный! Тоска!
Вчера, к концу рабочего дня, пришёл к нам  в типографию капитан третьего ранга Цветков Владимир Сергеевич.
Приказал, чтобы я, как  следует, привёл себя в порядок и, когда буду готов, зашёл бы к нему.А мичман Кандеров в это время спокойно набирал очередной номер газеты и делал вид, что он ничего не знает и это его совершенно не касается и не интересует.
Привёл я себя в порядок, пришёл к Цветкову и доложил, что готов. А к чему готов – понятия не имею .Осмотрел он меня, сказал, что это хорошо и чтобы я следовал за ним.
Теперь попробуй догадаться, куда мы с ним направились. Даже не старайся. По моему глубокому разумению подобного прецедента на флоте ещё не было.
Теперь напряги всю свою фантазию и представь:
Идет блестящий капитан третьего ранга, а рядом с ним старшина второй статьи срочной службы. Проходят они мимо Исаакиевского собора и входят в здание на углу.
Швейцар весь в седой бороде лопатой и в золотых позументах, лампасах, ну, адмирал, по крайней мере, смотрит на нас и пытается сообразить, стоит ли нас пускать.
Дело в том, что капитан третьего ранга Цветков привёл старшину второй статьи Левина в ресторан гостиницы Англитер.
Мы с чувством собственного достоинства прошествовали мимо обалдевшего швейцара, небрежно кивнули подбежавшему к нам мужику во фраке, при «бабочке», но без золотой мишуры, зато с полотенцем в руке.
Как истинные завсегдатаи подобных заведений, остановились мы в центре зала. Огляделись, оценивая обстановку, и расположились за понравившимся нам столиком.
У меня сложилось впечатление, что при нашем появлении, все присутствующие в зале немедленно перестали жевать.
Я не буду информировать тебя о блюдах, которые заказал капитан третьего ранга. Это отдельная песня, и нам так бы есть всю нашу жизнь. Не буду тебе рассказывать о том, что мы пили. Я не возражаю пить это постоянно. В крайнем случае, два раза в день.
А вот то, что за столиком ресторана гостиницы Англитер мне, матросу срочной службы, была вручена Почётная грамота за безупречную службу в ВМС СССР с барельефом товарища Сталина в центре, сказать надо, ибо это тоже случай беспрецедентный.
Нет, почётные грамоты, на флоте  конечно, вручались. Отличников боевой и политической подготовки у нас много, но у меня есть подозрение, что, как правило, в несколько иной обстановке.
Не буду тебе рассказывать о нашем с ним долгом разговоре. Это при встрече. Помнишь, ты спросила у меня, почему на свадьбе Цветков сказал, что мы с ним одной крови? Так вот…
Нет! Это я тебе лучше дома расскажу. Потерпи!
Завтра у меня по плану прощание со всеми друзьями. Придётся объехать пол Ленинграда. Если после всех прощаний я буду в состоянии, то вечером отбуду в столицу.
До скорой встречи, моя любимая!
Прощай, флот! 
Здравствуй новая жизнь!
Здравствуй, жена!
Тебя целует твой муж
Аркадий Левин.









СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ


ОГЛАВЛЕНИЕ

Поехали.   3
Экипаж. 11
Ефрейтор за драку. 18
Мудрозвон 31
Как важно знать иностранный язык. 38
Присяга. Сюрприз.
Откуда я мог знать, чем это закончиться? 49
Началось! 57
Во, попали! 65
«Шаланда» 71
Вот она, дорога! 79
Новые знакомые. 85
Новый год. 96
Как надо закрывать наряды.
Диспут на религиозные темы 107
«У покойника» 125
Все познаётся в сравнении. 133
Вот, как в жизни бывает! 141
Первая годовщина 152
Я вам набью морду, Левин! 160




 





У РАЗВИЛКИ


ОГЛАВЛЕНИЕ

Курорт 172
За фасадом. 182
Новый год с сюрпризом. 194
Перемены. Матросский клуб. Кац 207
Отпуск. Первая попытка. Сложности. 233
День флота Под флагом ВМФ СССР.
Ты сошёл с ума. 250
Медведь. Гастроли, Я говорю с Цветковым. 264
Предварительное прослушивание. Микоян.
Аня в Склифосовском. 274
 Разговоры, разговоры. Тётя Аревик.
Вы можете нас поздравить. 300
У меня появляются обязанности,
как у главы семьи. Гешефт. 311
Свадьба, акт второй. Ночной разговор. Цветков.
Прощай флот. 319













Литературно-художественное издание

Аркадий Вениаминович Левин

По дороге к себе

Издатель АО «Левин, дочери и Ко»

Художественно-техническая редакция
Кац А. Ф
Гулин В. Б.
Борковая Т. А.
Попов В. А
Сектор обеспечения
Бороковой В. И.
Бороковая А. В.
Скрябина А. М.
Коноплёв Д. А.

Гарнитура «Arial Narrow»
Формат 60х84\16
29,5 уч. Изд. Л.

Москва
1911