По дороге к себе Книга 4

АРКАДИЙ  ЛЕВИН









ПО ДОРОГЕ К СЕБЕ





КНИГА

4
















































В КОНЦЕ КОНЦОВ ИДИЛЛИЯ


ДЕНЬ  ПЕРВЫЙ, ЗАБЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ


- О! – Сказала тётя Тося, открывая мне дверь квартиры, - Ты стал настоящим мужчиной – ну, просто загляденье! Тебе очень идёт форма. Наверно, будет жалко с ней  расстаться?
- Жалко, – согласился я с ней и скорбно вздохнул, демонстрируя степень предстоящей потери.
Повесил шинель и мичманку на вешалку.
– Очень гордая форма, доложу я вам, уважаемая Антонина Захаровна.
Тётя Тося даже отошла немного назад, чтобы лучше рассмотреть меня.
- Для девочек ты просто трагедия. Эх! Что же ты, милый, так поспешил? Ну ладно! Не хмурься. Шучу я. Вот тебе ключи от  комнат, на кухне в одеяле завёрнута каша, чайник на плите, в буфете печение и сахар.
Портрет отца висит на своём месте. В нашей с Игорем комнате какая-то пустая чистота. Не сразу соображаю, что не видно игрушек. Только мой танк стоит на письменном столе, да изрядно похудевший плюшевый мишка привалился боком к подушке на моей кровати.
- Тётя Тося! А где Игорь?
- Игорь? – Тётя Тося заглядывает ко мне в комнату. – Игорь в пионерском лагере, так что до конца августа будем отдыхать.
- Ага! – Я задвинул ногой чемодан и вещмешок под кровать.
- Ты бы вещи разобрал бы. Вон у тебя их сколько! Даже в чемодан не поместились. Богатенький!
- Знай наших, тётя Тося! - Знай наших! Разберу. Ещё успеется.
- Ну, как знаешь! – Тётя Тося недовольно поджимает губы. Иди, хоть поешь.
- Некогда! У меня дел невпроворот, а времени – с гулькин нос.
Она провожает меня. И уже у самой двери спрашивает:
- А что делать собираешься? Маргарита сюда к тебе приедет, или как?
Вот что её интересовало больше всего.
- Посмотрим, - неопределённо сказал я и отдал ей ключи. – Поживём – увидим.
- А зачем ты ключи мне отдаёшь? – Удивилась она. - Это же твои. – И протянула мне обратно связку ключей. – Не мудри, парень!
- Извините, тётя Тося. Что-то я растерялся.
- Чтобы к ужину вернулся! – Крикнула она мне вслед. – Аня велела!
Брёвна лежали на своём месте. Это сколько же лет они тут валяются?
Очевидно, уже по сложившейся традиции, на них сидели и курили два незнакомых молоденьких паренька в спецовках. Они с интересом уставились на меня. Разглядывают.
- Привет! – Поздоровался я с ними на всякий случай.
- Привет! – Ответили они мне.
Из дверей типографии вышла наша резальщица Полина Ивановна с ведром грязной воды.
- А, Иванов или как тебя там теперь? Явился, не запылился! Совсем вернулся?
- Совсем, Полина Ивановна.
Она поставила ведро на землю и села рядом с ребятами на брёвна. Я пристроился к этой компании.
В это время в дверях типографии появился толстенький лысоватый дяденька. Ребят словно сдуло с брёвен.
Дяденька немного отступил в сторону, пропуская их в цех, проводил неодобрительным взглядом и, повернувшись, уставился на меня.
- Здрасьте! – Сказал я ему, приподнявшись с брёвен и чуть наклонил голову.
Он мне не ответил, зачем-то посмотрел на небо, зевнул и ушёл в цех.
- Дундук! – Сказала Полина Ивановна.
- Это кто? – Поинтересовался я.
- Директор.
- Какой директор? – Растерялся я. – А Прасковья Никитична?
- Прасковья? – Полина Ивановна вздохнула. – Прасковья наша Богу душу свою светлую отдала. – Полина Ивановна перекрестилась. – Царство ей небесное. Святая женщина была. Убили её.
- Да вы что, Полина Ивановна! Как это, убили?
- А так! Власть новая, порядки новые. Дисциплины никакой и бандитам приволье, не приведи Бог!
Она достала из кармана халата тряпку и стала кончиком её вытирать себе слёзы.
- Соседи рассказывали, – она подсела ко мне поближе. - Задержалась она в тот вечер на работе чего-то. Наши уже все разошлись, и закрывала Прасковья типографию уже совсем поздно. Двор-то наш с испокон веку не освещается! Вот тут двое к ней и подошли.
Что уж там у них между собою было, никто не знает, только Прасковья одному стукнула пломбиром по лицу. Большой такой пломбир, тяжёлый. Да ты наверно его знаешь. А другой бандит в это время её по голове чем-то трахнул.
Полина Ивановна опять полезла за своей тряпкой, стала вздыхать, шептать что-то и креститься.
Я вообще её не узнавал. Она не наваливалась на меня своей обширной грудью и, по-моему, от неё не пахло водкой.
- Упала она, бедняжка. Соседи в окна увидали и кричать стали, и они, бандиты эти, убежали. Только не далеко. Их по рваной морде быстро опознали. Попортила она одному морду своим пломбиром.
Соседи скорою помощь ей вызвали, милиции сообщили, одеяло и подушку вынесли, но поздно было.
Вся типография её провожала и музейщики тоже. А родных у неё, оказывается, совсем не было.
Она вздохнула, оглянулась на дверь и зашептала:
- Теперь вот прислали это чмо, и всё у нас развалилось. Готмана твоего сразу на пенсию проводили, Пушкин на фабрику Дунаева подался. Семью  ему кормить надо. У него ведь ребёночек от Настасьи народился. За ним и другие наши девчонки потянулись.
Тут до тебя, – Оживилась она. - Гайдар приходил. Тоже весь такой демобилизованный. Только он, не в пример тебе, солдатом служил, но тоже красивый весь. Сапоги хромовые и усы отпустил!
Посидели мы с ним вот так же тут на брёвнышках, посмотрел он на всё это, махнул рукой и ушёл. Говорят, он вместе с Пушкиным и девочками теперь работает. Вот я тут одна пока осталась.
- А Филиппок?
- И-и-и! – Махнула мне рукой резальщица. - Чего вспомнил! Филиппок твой к зазнобе своей в Палестины подался. Дожала его Берта. Господи! Сколько же они бумаги на письма перевели! – Она опять перекрестилась. – Всё он сомневался, а однажды в одночасье собрался и утёк. А вроде православным считался. Чудеса!
- Адрес-то у тебя его новый есть? – С надеждой спросил я.
- Откуда? – Удивилась она. – Может он кому и дал, а мне нет. Сам посуди, разве он мне мог дать свой адрес? – Она скорбно поджала губы и стала креститься.
- Ты, Полина Ивановна, никак в бога стала веровать?
- Грехи замаливаю, - Вздохнула она. – Жили, жили, не тужили, прости меня, Господи! Кто ж думал, что так всё перевернётся.
Пошептала она ещё что-то себе под нос. Вроде как бы помолилась.
- Ты, не знаю я, как тебя теперь называть, зла на меня не держи. Мне что говорили, то я и делала. Думаешь, если я, кому следовало, докладывала, это мне в удовольствие было?
А вреда никому от этого не было. Да? – Она вдруг захихикала и заискивающе постаралась поймать мой взгляд. - Зато дисциплина была. И комнату я себе получила. Другим не давали, а меня отметили.
Посидели, помолчали.
- А ты пугливый был, но молчун. Что теперича собираешься делать? – С надеждой спросила она меня.
Я встал с брёвен, отряхнул свои клёши.
- Прощай, Полина Ивановна!
- Ну и правильно, - крикнула она мне вослед.
Пятьдесят шагов по Лебяжьему переулку от бывшей моей арки, ведущий на двор, с почерневшими от времени брёвнами, до Ленивки. Окна типографии приоткрыты. Шумят печатные машины. Хотел было заглянуть и не стал. Пошёл дальше. Всё! Тут меня ничего не держит. Чужое тут всё.
Новый адрес Филиппка наверняка знают Пушкин и Гайдар. Надо будет найти их. Полина что-то сказала про фабрику Дунаева. Значит найду. Разве старых хороших друзей забывают?
Но что-то ещё, о чём я сам себе не признавался, копошилось у меня в голове.
В военкомате встретили меня как родного. Знакомая мне тётя, обвинявшая меня, в своё время, в том, что я её обманул и отправившая меня в стройбат, даже сесть мне предложила.
- Вы, товарищ старшина запаса, меня послушайте, - проникновенно говорит она мне, вручая военный билет взамен матросской книжки, – Поверьте мне, я вам плохого не посоветую. Вы же печатник? Так вам прямая дорога на Красную Звезду. Там и заработок, и льготы разные. Если у вас с жильём плохо, так там и квартиру могут дать. Не сразу, конечно, но возможность такая есть.
 Она встаёт из-за стола и, провожая, придержала меня за рукав.
- Только большая просьба! Вы уж там, в отделе кадров Красной Звезды скажите, что это из военкомата вас к ним направили. Ладно?
Что-то уж больно она меня уговаривает. Реклама прямо какая-то! Даже подозрительно. Может, ну её, эту звезду. Найду я Дунаевку, где теперь ребята работают. Пушкин в плохое место не пойдёт. Опять вместе будем.
В киоске «Мосгорсправка» мне сказали, что типография имени Дунаева в списках полиграфических предприятий отсутствует. Нет такой типографии в Москве.
Напутала что-то Полина. Обидно!
Я присел на парапет у входа в метро. Что я должен дальше делать?
Первое – бежать в отделение милиции получить паспорт.
Второе – найти этот рыбный сетевязальный главк и потребовать, чтобы они отдали мне жену.
Третье – устроиться на работу.
А куда? На Лебяжий переулок я не вернусь. Дело решённое.
Четвёртое… А ведь какое-то важное дело у меня ещё было. Что-то я ещё должен был сделать, вернувшись в Москву. Что-то очень серьёзное и нужное. Дай Бог память!  А, чёрт возьми, мне же надо позвонить тёще!
Настроение окончательно испортилось. И Дунаевки никакой в Москве нет, и тёще ещё звонить надо!
- Товарищ сержант!
Я поднял голову. Передо мной стоит солдатик с красной повязкой на рукаве.
- Вас лейтенант к себе требует!
Оглянулся и чуть в стороне увидел патрулей. Со вздохом встаю и подхожу к ним. Козырнуть ему я козырнул. Это святое. А вот представляться не стал.
- Документы, сержант, - Командует молоденький лейтенант и смотрит на меня будто я какой-то неодушевленный предмет. И взгляд его так алчно поблескивает. Ну, думает, засадит он меня «на губу», как нечего делать! Сколько же ему удовольствия будет!
Зря это он так! Мне это совсем не нравится. Не надо бы ему меня сейчас сердить. Ну, не то у меня сейчас настроение. Одни проблемы у меня! А тут ещё он под руку попал!
Ладно, поиграем немного. Авось настроение исправится.
Я растерянно начинаю оглядываться. Даже на небо посмотрел.
- Что вы, сержант,  головой крутите, словно какой-то филин? – Повысил он голос. – Вы что, пьяны?
Ну, держись, служивый! Я придвинулся к нему поближе и доверительно сообщаю:
- А я, лейтенант, сержанта ищу. – Еще раз оглядываюсь и развожу руками. - Нету вот тут нигде сержанта. А он вам что, очень нужен?
- Вы что тут мне попку строите, - Взревел он. – Следуйте за нами!
- Не-а, парень! – Совершенно спокойно сказал я ему и посоветовал закрыть рот.
- Никакой я не сержант, а старшина второй статьи. Это ты должен знать! Что зенки пялишь?
Наверно лейтенант ожидал чего угодно, но только не этого. Он растерянно заморгал глазами. Потом открыл рот, словно хотел что-то сказать, но у него ничего не получилось.
А ещё, - вежливо объяснил я ему. – Полчаса тому назад я отправлен в запас по поводу того, что угораздило меня отслужить целых шесть лет срочной службы во славу моей любимой родины. Усёк, гусёк?
Патрульные солдаты отвернулись от нас, и у меня сложилось впечатление, что они получают удовольствие.
Я помахал перед носом лейтенанта новеньким военным билетом, повернулся и пошёл, не оглядываясь, в метро.
Но настроение у меня, как я надеялся, не исправилось. Ну, нахамил я молодому да неопытному. Какое это геройство? Тёще-то всё равно звонить придётся!
Спускался я по эскалатору и думал о том, что положение моё «пиковое». Что кроме формы мне носить совершенно нечего. А ходить в форме без погон – смешно. Маскарад какой-то получается! А в форме – патрули замучают. Да и права у меня такого нет, форму носить. Еще пару дней, возможно, а потом всё –  амба!
Одна надежда, чтобы погода испортилась. Тогда можно будет надеть бушлат. Бушлат даже без погон – это прилично. А ещё я подумал, что пока я не решу все свои дела, форму снимать не стоит. Пригодится мне ещё эта форма. В форме – я одно, а без формы – совсем другое! Так я чувствовал.
- Д-1-01-38
- Я слушаю вас.
- Здравствуйте, Евгения Михайловна!
- Здравствуй, Аркадий.
- Как вы себя чувствуете? Как здоровье?
- Ты совсем приехал?
- Совсем, Евгения Михайловна.
- Может быть, навестишь меня?
- Конечно, Евгения Михайловна. Скорее всего, в воскресение к вечеру с вашего позволения. Хорошо?
-  Надеюсь.
Повесила трубку. Я даже «до свидания» сказать не успел. Особого счастья я в её голосе не услышал. Наверно, и в моём голосе радость не очень прослушивалось.
К концу дня у меня сложилось впечатление, что сама судьба нарочно делает всё, чтобы я не шёл работать в эту Красную Звезду.
Как мне было сказано в «Мосгорсправке», я приехал на Петровку. В доме № 12 мне сказали, что это действительно Красная Звезда, но не типография, а издательство. А типография, где печатается эта прекрасная, замечательная самая военная газета, находится совсем не здесь, а на Малой Дмитровке и мне надо ехать туда.
Девушка, которая мне всё это любезно объяснила, оценивающе посмотрела на меня и сказала, что я вполне смогу туда дойти пешком.
 А на Малой Дмитровке меня краснозвёздовцы принимали прямо на улице возле их проходной.
Ко мне вышло сразу много разного народа. Мужчины и женщина. Женщину больше всего заинтересовали мои документы, а мужчины сначала очень внимательно меня осмотрели, а потом выслушали.
Выслушав и осмотрев, они переговорили между собой, посоветовались и, поспорив немного, сказали, что я их вполне устраиваю, но принять на работу они меня могут только в качестве ученика.
 Дело в том, что печатные машины у них такие, каких я и в глаза никогда не видел. Называются эти машины «ротации». Они очень большие, аж в два этажа, и печатают они газету прямо с рулона.
Потом они мне рассказали, что печатники работают у них в одну смену, что с одной стороны очень хорошо, но только всё время ночью потому, что днем газету пишут, а начинают печатать поздно вечером, чтобы к утру её все могли прочесть.
Тут они посмотрели на выражение моего лица и сказали, что если такая работа меня не устраивает, то у них в Красной Звезде есть ещё одна типография, которая находится не тут, а на улице Масловка. Это у метро «Стадион Динамо». Вот в той типографии есть такие машины, которые я наверно видел и, может быть, я там пригожусь.
Краснозвёздовцы дружески помахали мне руками, пожелали  всего хорошего и ушли к себе в типографию, оставив меня одного думать.
Около проходной стояла скамеечка. Я сел на неё, расшнуровал ботинки и стал думать о том, что мне делать дальше. Думал я о том, что дело с этой типографией явно не вытанцовывается, что гоняют меня, как зайца, и конца этому не видно.
А ещё я стал думать о том, что меня сегодня вечером ждёт дома. Наверно, Аня устроит торжественный ужин и будет слушать мои рассказы. 
Мать наверно тоже будет слушать меня, а потом, наверно, начнёт всякие разговоры, и будут эти разговоры мне совсем неприятны. Тося ведь не случайно спросила меня, куда я собираюсь привести Маргариту. Эту тему они, наверно, обсуждали и не один раз.
В этой обстановке совсем неплохо было бы работать по ночам, а днём отсыпаться. Жизнь была бы вполне спокойной.
Только тогда зачем же я женился? И куда я действительно собираюсь привести Маргариту?
Так я сидел и шевелил затёкшими пальцами в новых ботинках, но тут из проходной вышел один из тех мужчин, что разговаривали со мной, сел рядом на лавочку и сказал, что  только что звонил на Масловку и там меня ждут.
- Спросишь товарища Водяхина Ивана Ивановича. Не сомневайся, парень! Работа там вполне нормальная.
Я зашнуровал ботинки.
На Масловке часовой позвонил по телефону и через пару минут вышел ко мне человек, который сказал мне, что он и есть тот самый Водяхин, а ещё он  начальник цеха.
Что-то общее у него было с Кандеровым. И волосы седые коротко постриженные ёжиком, и ростом он был точно как мичман, и лет ему было наверно столько же, сколько Василию Васильевичу, а главное – поверх халата у него были надеты ситцевые нарукавники, все в разноцветных пятнах от краски.
- Моряк, значит? – Спросил он меня.
- Моряк.
- Это хорошо, понимаешь! Ну, тогда пошли.
Водяхин махнул рукой часовому, чтобы тот пропустил меня, и пошёл вперед, не оглядываясь.
Мы шли по проходу вдоль пыхтящих печатных машин. Я насчитал их целых одиннадцать штук. Это были «Пионеры», точно такие же, как на Лебяжьем переулке самая большая наша машина, на которой когда-то работал Пушкин.
На мостиках «Пионеров» стояли накладчицы женщины. Из-за приёмок выглядывали печатники мужчины. Ребята все в годах. Молодых я не заметил.
В самом конце цеха стояла печатная машина, на первый взгляд, очень похожая на мой «MAN». Только вот солидности, такой как у «MANa», в ней не чувствовалось. Какая-то она не очень солидная была. Легкомысленная.
 Сверху она была накрыта упаковочной бумагой от рулонов, и было похоже, что к ней давно уже никто не подходил.
- Вот, - Водяхин ткнул в неё пальцем. – Купили, понимаешь, на свою голову автомат. Освоить не можем. Одним словом, отечественное производство, так сказать, на горе трудящимся. Знакома тебе такая конструкция?
- Вроде бы, - Без особого энтузиазма сказал я и попробовал провернуть колесо ручного привода. Оно неожиданно легко повернулось. Цокнули клапана на печатном цилиндре, покатилась по полозкам плита-таллер.
Водяхин посмотрел на меня с надеждой.
- Вот тебе, парень, так сказать, инструкция к ней. Изучай. Сколько тебе на это времени надо?
- Я думаю… - Начал было я, сделав умное лицо.
- Значит, пятнадцать минут тебе на всё про всё хватит. Изучишь и скажешь мне, оформлять тебя, понимаешь, или нет.
И ушёл. А я ещё раз провернул машину вручную.
Машина называлась ДСП-2 и изготовил её Ейский завод полиграфического оборудования. Так было написано в книжечке, которую сунул мне Водяхин.
Те же валики, тот же таллер и самонаклад-паук, вроде бы, похожий на МАНовский. Что тут особенного? В конце концов, не боги же горшки обжигают? А если машину сделали, значит, она должна работать. Как может быть по-другому?
Если у них печатники всю жизнь вручную клали бумагу на «Пионерах» и в глаза не видели самонаклады, конечно у них ничего не получалось. Как говорил Филиппок, машина штука умная, но надо к ней голову и руки приложить.
- Значит решился? – С сомнением спросил меня Водяхин
- Решился.
- Значит, так сказать, оформлять? – В его голосе прозвучала надежда.
- Оформлять.
- А что не спрашиваешь, сколько получать будешь?
- Так сначала мне её вроде освоить надо, - растерялся я.
Он поднял голову и начал внимательно смотреть на меня.
- Значит ты вот такой? – Спросил он меня. -  Сначала освоить, понимаешь, а зарплата потом?
Я пожал плечами.
- Да! И такое, так сказать, ещё бывает, - Усмехнулся Водяхин. - Выходишь завтра с утра? – Уже тоном хозяина спросил он.
- Извините, товарищ Водяхин. Завтра мне ещё паспорт получать надо, и с женой у меня проблема. Разрешите в понедельник.
- Твёрдо решил, парень? – Ещё раз спросил меня Водяхин, провожая до проходной.
- Твёрдо, - Подтвердил я и, уже пройдя часового, обернулся к нему. – А вы не знаете случайно, где находится Дунаевка?
- А это ещё, так сказать, тебе зачем? – Подозрительно посмотрел он на меня.
- Друзья у меня там работают.
- Ну, если друзья… - Он ещё раз взглянул на меня с сомнением, качнул головой. Вздохнул – Ладно, слушай. Это на Большой Полянке, понимаешь! Только это не Дунаевка, а войсковая часть, так сказать. Такая там вывеска.
Я так думаю, что это по левой руке дом третий или четвёртый, ежели идти от набережной Обводного канала.
Первое, что я сделал, взлетев на пятый этаж своего дома и ворвавшись в квартиру – скинул лихорадочно ботинки и босиком ринулся в уборную.

ПРО САМОЕ СТРАШНОЕ И ОПЯТЬ ЗАБЕГ С ПРЕПЯДСТВИЯМИ

- Ты меня чуть с ног не сбил. - Мама смеётся, обнимает меня, треплет мне волосы и целует в щеку. – Такое впечатление, что за тобой гналась свора вохровских псов.
- Знаешь! – Говорю я ей, ковыляя босиком по коридору, – хорошо, что в Куземе нас тренировали по преодолению больших расстояний с препятствиями. Если бы не это, то меня бы, наверно, домой принесли бы на руках участливые прохожие.
Я в изнеможении опустился на стул.
- И где тебя целый день носило?
Мама накрывает стол белой скатертью, ставит три тарелки. Немного подумав, добавляет четвёртую.
- Это наверно для Тоси, - предполагаю я.
- А ты что, против? – Удивляется мама.
- Да Боже упаси!
- Я думаю, что с ужином надо подождать Аню. Как ты думаешь?
- Конечно, - соглашаюсь я с ней. – А как же иначе?
- Ну и очень хорошо, - говорит мама и садится напротив меня. – Тогда давай, пока её нет, поговорим серьёзно.
Она ждёт, что я на это ей скажу, а я молчу. Молчу и легонько постукиваю указательным пальцем по столу. И в глаза мы друг другу не смотрим.
Что-то в груди у меня стало как бы пустовато, а потом защемило.
Тут мысль ко мне приходит: А почему мы должны разговаривать серьёзно, пока нет Ани? Вроде бы, всё серьёзное касается не только нас двоих. Так я думаю, и мне такое начало совсем перестаёт нравиться.
По-моему, мама решила сразу «взять быка за рога».
Резковато это для первого дня после стольких лет разлуки. А с другой стороны… 
Пауза затягивается.
Мама, наконец, понимает, что первым этот серьёзный разговор я ни за что не начну, и тяжело вздыхает.
- Что ты собираешься делать, сын?
- Жить, - Пожимаю я плечами. – А что я ещё должен делать?
- А с кем и где? – Спрашивает меня в упор мама.
Вот тут наши глаза впервые встретились.
В это время в коридоре раздался телефонный звонок.
- Междугородный, - Усмехается мама. – Может быть тебя?
Выхожу в коридор, снимаю трубку.
- Алло!
Женский голос сообщает мне, что со мной будет разговаривать Решетиха.
- Арканечка! – Услышал я через шум, писк и треск в телефонной трубке далёкий её голос.
- Привет, любимая! – Ору я изо всех сил. - Я в Москве и, чёрт знает сколько, уже успел дел сделать за один день. Ты слышишь меня?
- Плохо, но слышу. Говори громче.
  - Докладываю! На работу устроился, военный билет получил. Завтра с утра иду в отделение милиции за паспортом, а потом сразу к твоему приятелю. Ты поняла, о чём я? Поняла или нет?
- Поняла!
- Ну, и молодец! До воскресения все дела завершу потому, что с понедельника начинаю работать. В воскресение вечером буду у твоей матери. Мы с ней договорились.
- Алло! Арканечка! В воскресение вечером я буду в Москве. Ты слышишь меня? Алло! Алло! Арканя! Ты слышишь меня?
- Слышу. Надолго?
- На один день.
- Когда мне тебя встречать?
- Я не знаю, на какой поезд  достану билет. Как у тебя дела дома?
Краем глаза я вижу, что мама стоит около приоткрытой двери комнаты. Зачем это ей? Я и так ору на всю квартиру.
Ох, зря она это делает, зря она собирается вести со мной серьёзные разговоры без Ани. Нельзя ей этого делать! Как же мне это ей объяснить?
Ведь совсем она меня не знает. Вот тот лейтенант из патруля тоже меня не знал и получил.
- Алло! Ты знаешь, нормально. По-моему мне даже разрешат тут ночевать какое-то время.
Я не успеваю закончить фразу, как щелкает входная дверь, и я вижу Аню.
Маргарита что-то начинает мне кричать в трубку, но я перебиваю её:
- Будь здорова! – Кричу я ей. – До встречи! Целую!
Аня медленно входит в квартиру, медленно закрывает за собой дверь, поворачивается ко мне.
- Ты почему босиком? – Спрашивает она меня.
Спрашивает спокойно, но я уверен, что она слышала мою последнюю фразу.
Аня почему-то долго стоит у двери и смотрит на меня.  А я глаза отвожу.
Тётя Тося выскакивает из своей комнаты, словно чёрт из табакерки.
- Ты с ума сошёл! Ты что такое говоришь! Ты хоть что-нибудь соображаешь?
Слышу, как навзрыд плачет мать в большой комнате.
- Ладно, Тося, - Говорит Аня. – Успокойся, пожалуйста. - Мы разберёмся. – И чуть отстранив меня, уходит в комнату к матери.
Тётя Тося смотрит на меня, вертит указательным пальцем у своего виска и уходит к себе в комнату, хлопнув дверью.
Я прислонился спиной к стене около телефона и стал думать, что в самых страшных снах не могло мне присниться такое возвращение в мой родной  дом.
Конечно, сейчас все будут говорить, что я мужчина и должен себя вести соответственно, и что, прежде чем говорить всякие слова, я должен хорошенько подумать, и что мать это совсем не лейтенант из патруля.
А ещё я подумал, что если я действительно мужчина, то должен сейчас пойти и наладить отношения. Так я, чуть помедлив, и сделал.
Мать и Аня сидели на диване, обнявшись. Сидели и молчали.
Я сел напротив них за стол и тоже стал молчать. Потом подумал, что говорить теперь я должен первым, так как я мужчина и уже собрался сказать, что прошу у них прощения, но тут опять зазвонил телефон, и Аня кивнула мне головой, чтобы я шёл разговаривать.
- Аркадий? – Спросил меня какой-то мужской голос.
- Да.
- Это Иосиф. Здравствуй. Мне только что из Решетихи звонила Маргарита и сказала, что у вас дома какой-то неимоверный скандал. Так?
- Вроде того.
- С Любовь Аркадьевной?
- Ну да. А вообще со всеми. Я, конечно, тут ляпнул, не подумав.
- Понятно. Нам с тобой необходимо увидеться. Завтра. Где мы можем с тобой встретиться?
- Утром я буду в милиции. Получу паспорт и сразу поеду в Главк, получать разрешение на увольнение Маргариты. Думаю, что это будет около трёх часов дня.
- Хорошо. Там и увидимся. Пожалуйста, вспомни всё, о чём мы с тобой говорили в Склифосовского. Хорошо?
- Я постараюсь.
- До свидания.
Ох, как мне не хотелось возвращаться в комнату, но разве у меня был какой-нибудь другой выход?
Аня с матерью так и  сидят на диване, обнявшись, и на меня не смотрят, и я сел на своё место за столом напротив.
- Теперь ты меня выслушай! – Мать отстранилась от Ани. – Мы тебе тут мешаем. Ты будешь жить тут с этой своей женой, а мы с Аней будем ютиться в одной комнате? Ты считаешь, что Аня заслужила такую жизнь после того, что она для тебя сделала? Или ты вообще хочешь, чтобы я с Игорем отсюда уехала? Это тебе надо?
- Люба! – Попыталась её остановить Аня.
- Ничего! – Сказала мать. – Пусть слушает. Если человек думает только о своём благополучии и ему наплевать на других…
- Люба! – Аня взяла её за плечи. – Это же твой сын!
- Мой сын? – Спросила мать и рассмеялась. – Очень мило с твоей стороны, напомнить мне это. Но ты лучше напомни ему, что я его мать.
Он считает, что вправе судить меня? Кто вправе судить меня, кроме меня самой? Ему понадобилось всего пять минут после стольких лет разлуки, чтобы закатить дурацкий скандал…
- Ладно, товарищи! – Сказал я, вставая из-за стола. – Не беспокойтесь. Я буду помнить, что я сын, я буду помнить, что ты моя мать. И ещё я буду помнить, что я твой внук, Аня, который всё понимает. Пожалуйста, не беспокойтесь.
А сейчас я пойду спать потому, что не сплю уже вторые сутки, и завтра мне предстоит тяжёлый день. Да и вам отдохнуть не мешает. И от меня тоже. Спокойной ночи.
Я поднял с пола свои ботинки и пошлёпал босиком в свою комнату.
Очень боялся, что заснуть не смогу, но успел только положить свою голову на подушку.
Среди ночи я несколько раз просыпался, но только на какую-нибудь минуту. Из соседней комнаты доносились чьи-то голоса. Я пытался прислушаться и тут же засыпал снова.
А утром проснувшись, обнаружил, что в квартире никого нет. Как был стол вчера покрыт белой скатертью, как были поставлены на него четыре тарелки, так всё и осталось. Только на одной тарелке лежала записка о том, что на кухне меня ждёт каша, а сахар и печенье – в буфете.
Я достал из чемодана бритвенный прибор и зубную щётку. Не спеша, побрился, почистил зубы чьим-то зубным порошком, убрал всё обратно в чемодан. В большой комнате поправил чуть покосившийся портрет отца.
Ключи я положил на записку, лежащую на тарелке, взял чемодан, вещмешок, шинель и мичманку. Захлопнул за собой дверь квартиры.
Сказать, что я долго думал о том, как мне дальше поступать и что я должен делать, я не могу. Всё, что я делал в это утро, происходило как по команде какого-то автомата. Единственная мысль, которая постоянно присутствовала у меня в голове, это то, что я поступаю как мужчина.
И о вчерашнем скандале я не думал.
Длинный Шер когда-то очень популярно объяснил мне, для чего существует табу на всякие мысли которые думать бессмысленно и даже вредно.
Первое, что я сделал, это сдал свои вещи в камеру хранения Курского вокзала. На Курский вокзал приходят поезда из города Горького, а именно оттуда должна была приехать в воскресение Маргарита, и я намерен был её встретить.
Паспорт мне торжественно вручил тот же самый майор, который однажды отправил меня в Краснотурьинск, но вряд ли он узнал меня.
Ровно в три часа я был на условленном месте и призывно махнул рукой выходящему из троллейбуса Иосифу.
- Слушай, - Сказал он мне. – Будет гораздо лучше, если ты пойдёшь туда один. Когда два таких носа, как у нас с тобой, идут по одному и тому же делу в присутственное место, - это перебор. Ты к разговору готов?
К этому разговору я, пожалуй, был готов, но не очень. Пока ехал сюда, я пытался как-то выстроить эту беседу, но ничего толкового придумать не мог.
Правда, пришла мне в голову мысль, что единственный человек, который мог бы мне помочь в этой ситуации, был Гавриленко.
Интуитивно я чувствовал, чтобы добиться положительного результата в предстоящем спектакле, я должен перевоплотиться именно в Гаврилу.
А ещё, с моей точки зрения, одним убийственным аргументом я всё-таки запасся.
Как ко мне пришла эта светлая мысль – до сих пор понять не могу. Это что-то мистическое. Озарение пришло! Но этот козырь я выну из рукава только в самый последний момент. Только тогда, когда почувствую, что мой собеседник иссяк.
- Проходите, - Любезно встретил меня хозяин кабинета и указал рукой на стул, стоящий рядом с его столом. – Я заместитель начальника главка Дудко Степан Игнатьевич.
- Очень приятно, - сказал я садясь. - А я Левин Аркадий Вениаминович.
 - Слушаю вас, молодой человек, со вниманием. Вижу, что вы служите в нашем славном военно-морском флоте. Очень трудная, но почётная служба. Дальние походы, шторма! Романтика! Дружный экипаж. Да?
- С сегодняшнего дня я в запасе. – Доложил я ему. Демобилизовался после шести лет службы..
На этом, насколько я понял, официальная часть визита закончилась.
- По какому же вопросу вы ко мне пришли? – Спросил он меня.
Мне показалось это странным. Ведь, когда я заказывал пропуск, чтобы меня пропустили к нему, я указал причину моего визита.
Недолго думая, протянул ему заявление Маргариты об увольнении.
Он внимательно прочёл его, повертел в руках и небрежно положил на стол среди прочих бумаг.
- А какое вы к этому отношение имеете?
- Муж.
- Вот как! – Он немного подумал, а потом  спросил меня, чем я собираюсь заниматься на гражданке?
- Работать.
- Это понятно. А в каком качестве? – Продолжал любопытствовать он.
- В качестве печатника.
Он ещё раз прочёл заявление Маргариты.
- Давайте, молодой человек, подойдём к вашей проблеме с государственной точки зрения. – Предложил он, отодвинув от себя лист бумаги с заявлением Маргариты, и откинулся на спинку стула.
- Государство потратило на обучение вашей жены  совсем не маленькую сумму, - вкрадчиво начал он. -  Государство предоставило ей место работы, обеспечило ей карьерный рост. Это всё накладывает на неё определённые обязательства. Вы согласны?
Я убеждён, что Гавриленко в таком случае наверняка промолчал бы.
- Насколько я в курсе дела, - прервал возникшую паузу мой собеседник. - Ваша жена в настоящее время работает уже в качестве начальника смены и очень хорошо справляется со своими обязанностями.
Я уже не говорю о том, что ей предоставлена жилая площадь.
Мы снова помолчали.
- Вы комсомолец? – Неожиданно спросил он меня.
Я пожал плечами, делая вид, что не понимаю, какое всё это  имеет отношение к нашей проблеме. Мы же говорим не обо мне, а о моей жене.
- Вот видите! А чему вас учит партия?
Он подождал, что я ему отвечу и опять не дождался.
- Партия нас учит, что во главе угла должны стоять государственные интересы. Вы – простой печатник, а она дипломированный специалист, который ещё не отработал, положенный после окончания обучения срок работы.
И она не просто работник, а подающий большие надежды специалист. Обратите внимание на то, что она сумела за такой короткий срок пройти путь от мастера участка до начальника смены. Это о чём говорит?
Совершенно очевидно, что он прекрасно подготовился к нашему разговору, но, надеюсь, что мой козырь для него будет достаточно неожиданным.
- Самое правильное решение в этой ситуации – вы должны поехать к ней. – Убеждённо заявил Степан Игнатьевич и, предполагая мой ответ, добавил, что в Решетихе  собираются  построить  типографию.
- Скоро? – Поинтересовался я.
- Решение строительства уже одобрено там, - Он посмотрел на потолок. - А пока вы сможете устроиться на работу по специальности или в Дзержинске, или в Горьком. Это совсем недалеко.
Или мы подберём для вас какое-нибудь место на нашей фабрике в соответствии с вашими способностями. Согласны? – Радостно спросил он меня.
Я положил ногу на ногу. Очевидно, все  доводы он уже исчерпал. Пора выкладывать мои козыри.
Привет тебе, товарищ Гавриленко! Как же мне помогает твоя школа!
- Вы конечно  во всём правы, - Согласился я с моим собеседником, небрежно покачивая ногой. – Мне, вроде, и возразить вам нечего.
- Ну, вот видите! - Обрадовался Степан Игнатьевич.
- Но есть ещё одно обстоятельство, которое мешает скоропалительно принять ваше, такое правильное, предложение.
У него насмешливо приподнялись брови.
- Положение осложняется тем, что я являюсь гражданином Советского Союза, в своё время незаконно репрессированным по политическим мотивам.
Что-то случилось с его лицом. Я, пожалуй, даже не смог определить, что это за чувство, которое он испытал в этот момент. Страх? Но время, с моей точки зрения, на дворе было уже не то, чтобы бояться. Изумление?
Конечно, такого оборота дела он ожидать не мог и, судя по всему, было видно, что моё покачивание ногой перестало его раздражать. И смотреть он на меня стал не так, как смотрят на глупого, наглого мальчишку.
После внушительной паузы, меня понесло дальше.
- Должен вам сказать, что сейчас стоит вопрос о моей полной реабилитации. У меня и, я надеюсь, что и у членов комиссии нет никаких сомнений в том, что будет принято положительное решение. Я на днях говорил по этому поводу с Ксенией Павловной Чудиновой.
Понятия не имею, зачем я вдруг вспомнил о Ксении Павловне, старой подруге Ани. Какое отношение она имеет к моей реабилитации? Ну, залепил, так залепил!
Я попытался понять его реакцию, но он молчал. Это меня стало беспокоить.
- Насколько я понимаю, Степан Игнатьевич, вы достаточно компетентный человек и можете предположить, какие мероприятия могут последовать после положительного решения Государственной комиссии в отношении моей семьи.
Эта фраза была опять чистым экспромтом, и я подумал, что мне самому интересно было бы узнать об этих самых мероприятиях.
Я перестал качать ногой и сел на стул, с моей точки зрения, прилично.
Моя скромная поза полностью соответствовала тому, что я собирался ему сказать ещё.
 - Когда я, Степан Игнатьевич, последний раз был у Анастаса Ивановича по его вызову, - доверительно сказал я ему. - А вы, конечно, знаете, что товарищ Микоян является председателем этой комиссии, он предупредил меня, что моё дело стоит на рассмотрении в первых рядах других аналогичных дел, и моё присутствие в любой момент может понадобиться комиссии, которую он возглавляет.
Вот такая у нас с вами ситуация. – Завершил я и сочувственно вздохнул.
Мы немного помолчали, и мне было совершенно непонятно, в чьих руках инициатива и в чьих интересах первым прервать паузу.
- Если у вас возникнут какие-то сомнения в отношении дальнейшей судьбы моей семьи, - не выдержал я - То я вполне могу обратиться по этому вопросу к товарищу Микояну, чтобы он помог разобраться нам с вами по поводу нашей общей проблемы.
Он пододвинул к себе заявление Маргариты и еще, на этот раз с нескрываемым интересом, посмотрел на меня.
- Кто-то, Аркадий Вениаминович, подготовил вас к этому разговору. Так?
- Да нет, Степан Игнатьевич, просто этот вопрос обсуждался среди прочих. Это же само собой разумеется!
Он вздохнул и подписал заявление Маргариты.
- Далеко пойдёте, молодой человек, и не забудьте, пожалуйста, по пути зайти в канцелярию, чтобы зарегистрировать этот документ, - Сказал он, провожая меня до двери кабинета.
- Вы позвоните в Решетиху? – Окончательно обнаглел я.
- Непременно!
Удивительно, что я стал мокрым как мышь, только после того, как покинул его кабинет. Слава Богу, хоть во время рукопожатия у меня рука была все-таки сухая.
- Ну? – Спросил Иосиф. – Вид у тебя какой-то подержанный. Ничего не получилось?
Я протянул ему заявление Маргариты с визой заместителя начальника Главка и штампушкой, поставленной на нём в канцелярии.
Иосиф убрал бумагу к себе в портфель.
- Что дальше?
- Дальше мне надо обязательно найти своих друзей, но сегодня я уже опоздал. Это я сделаю завтра утром.
- Если на сегодня у тебя программа выполнена, то, может, поедем ко мне? – Предложил Иосиф.
- А как же твоя мама?
Вот так всю мою жизнь. Спрошу что-нибудь, а потом понимаю, что спрашивать-то было нельзя.
- Поедем, - Иосиф провел ладонью по своему лицу, словно умылся.
- Ты опять покажешь мне лифт и люстру?
- Что? – Не понял он.
- Ладно, проехали! Не бери в голову. На чём поедем?
Мы сидим с Иосифом за столом под его знаменитой люстрой и чистим картошку. Я стараюсь не смотреть на его руку в чёрной перчатке.
- Ты конечно обо всех своих проблемах говорить со мной не собираешься? – Иосиф бросает почищенную картофелину в кастрюльку с водой.
- Ну, отчего же? – Я заглядываю в кастрюльку. – Может, хватит?
- Давай, ещё по одной, - Предлагает он. - Мы же с тобой сегодня ничего не ели.
Ты, давай, дочищай картошку, а я пойду жарить котлеты имени твоего любимого товарища Микояна. Учти, что у меня есть ещё совершенно фантастическая квашеная капуста «провансаль» и чуть-чуть початая бутылка водки. Что нам ещё с тобой надо?
Когда мы покончили с картошкой, котлетами, «провансалем» и водкой, Иосиф выслушал мой рассказ о Куземе и старлее Бурмистрове, о Бочкарёве и Маркове и, наконец, о Каце.
После этого мне удалось расшевелить его и выслушать повесть о приключениях фронтового журналиста, и, когда мы, молча, переваривали услышанное друг о друге, в коридоре звякнул телефон. Звякнул и замолчал. А потом зазвонил настойчиво.
- Междугородняя, - Забеспокоился Иосиф. – Что мы ей скажем?
- Как всё есть, - Твёрдо сказал я. – Вот, как есть – так и скажем.
- Тогда иди, - Сказал мне Иосиф. – И да поможет тебе Бог!
Опять какой-то постный голос  заявил, что нас вызывает Решетиха и чтобы мы не смели опускать трубку.
И опять слышимость была ужасная, потому что эта Решетиха находится где-то у чёрта на куличках.
- Алло, привет!
- Алло! Ты слышишь меня? Я буду в Москве ориентировочно в семь утра. Ты слышишь?
- Алло! Я буду тебя встречать! У меня всё отлично. Твоё заявление подписано.
- Ты наделал глупостей, Арканя?
- Алло! Я поступил как мужчина.
- Хорошо! Мы поговорим об этом при встрече. Поцелуй Иосифа.
- Не могу!
- Почему?
- Потому, что мы выпили, и он может неправильно меня понять.
- Ты ещё храбришься и шутишь. Я тебя целую. До встречи!
- И я тебя. До встречи!
- Она велела тебя поцеловать, - Сказал я Иосифу. – Какие-то у вас с моей женой ненормальные отношения. Тебе не кажется?
- Ладно тебе, шутник! – Иосиф хотел собирать грязную посуду, но я ему не дал, а пошёл её мыть сам.
 – О чём же ты хотел со мной поговорить, племянник?
- Вот что, дядя! Можно я у тебя пока поживу?
Иосиф достал из  ящика буфета связку ключей.

 НЕ ИМЕЙ СТО РУБЛЕЙ

Я напрасно беспокоился. Эта таинственная Дунаевка нашлась очень быстро.
  Часовой, стоящий за барьером, со мной разговаривать не стал, а, молча, ткнул пальцем в сторону закрытого окошечка, над которым было написано, что это бюро пропусков.
Я аккуратно постучал в него. Оно открылось, и я загляделся на очень миленькое, девичье лицо, обрамлённое светленькими, весёленькими кудряшками, на вздёрнутый маленький носик и совершенно убийственные ямочки на пухленьких щечках.
Это хорошо, что тут стоит часовой с наганом на боку, а то бы тут была такая толчея из-за целой толпы страждущих молодых людей.
 Какое-то время мы разглядываем друг друга.
- Что вам угодно, молодой человек? – Прощебетала куколка, строго хмуря лобик, как это и полагается девицам, работающим не где-нибудь, а в бюро пропусков военной организации.
Проглотив слюну и откашлявшись, я сообщил ей, что мне совершенно необходимо найти одного, совершенно замечательного человека.
- Я уверен, миленькая, что вы его знаете.  Фамилия его Гаджиев, а зовут его Гайдар.
- Вот ещё! – Презрительно фыркнула она. – Очень мне надо знать всяких джигитов! Вы ещё додумаетесь и попросите, чтобы я за ним сбегала? С вас, мужчин, хватит! Ничего себе новости! Я и не подумаю!
Во мне опять проснулся светлый образ Гавриленко.
- Лапушка! – Зашептал я в окошечко. – Посмотрите на меня. Когда ещё вам в жизни может так повести и ещё раз увидеть настоящего живого марсофлота?
Вы же прелестная умная девочка. Я бы встал перед вами на колени, но тогда ваше очаровательное окошечко будет так высоко, что вы меня не увидите. Но это не так важно. Главное - это то, что я вас тоже не смогу видеть. А вот этого моё сердце, просоленное морями и океанами, не выдержит! Что вы собираетесь делать сегодня вечером?
Окошечко бюро пропусков захлопнулось, а часовой обнадёживающе мне улыбнулся.
Я сел на стул и стал ждать, что будет дальше.
А дальше я получил увесистый удар сначала по плечу, а потом мне ткнули кулаком в бок.
- Эй! Иванов, который теперь Левин, ты чего сюда притащился? И как ты меня нашёл? – Заорала на меня усатая физиономия. 
- Здравствуй Гайдар! Как же я тебя рад видеть!
- И я рад тебя видеть, - Кричит Гайдар. Снова хлопает меня по плечу, потом оборачивается к окошку бюро пропусков и кричит. – И тебя тоже, прелестная моя!
- Окошко открывается, и до нашего сведенья доводится, что его хозяйка действительно прелесть. Это она хорошо знает и без нас, но, чтобы мы имели ввиду, она совсем ничего общего не имеет с каким-то глупым джигитом.
- Я тебя украду! – Грозно обещает ей Гайдар.
Так как окошко безмолвствует, он оборачивается ко мне.
- Ты будешь меня тут ждать. Меня и Пушкина, и всех наших девочек. А потом мы пойдём праздновать твоё появление.
Он аккуратно постучал пальцем по окошку.
- Счастье моё! Ты пойдёшь с нами?
- Ещё чего! – Возмущенно фыркнули из-за окна. – А куда? 
- Дамам - шампанское, мужикам – пиво, - командует Гайдар. – К шампанскому – пирожные, к пиву – воблу.
- Слушай, я бы и поел что-нибудь, - робко сообщает нам Пушкин.
- Знаешь, - Жалуется мне Настя. – Я его никак прокормить не могу. - У меня совершенно сумасшедшая жизнь. Готовлю два раза в день.
- Ну, что ты! Разве так можно? Это неверно, - Солидно поучаю я её. – Надо готовить один раз.
- Как же, один раз! Если один раз приготовишь, так он всё сразу и съест. Ужас какой-то!
- С чего это у него? – Стараюсь я добраться до первопричины.
- Началось, Аркашенька, с рождения Ванечки. – Объясняет мне Настя. – Я так думаю, это что-то вроде родовой горячки. Вот только мне странно, что это у мужчины. А когда я поступила в институт и меня назначили старшим мастером, всё это у него ещё усугубились.
- Она у меня такая! – Хвастается Пушкин. – А вот тут пишут, что свиная отбивная есть. – Обращает он наше внимание на меню.
- Насть, - Спрашиваю я. – Это ты?
- Я, - Улыбается она.
- И Ванечка?
- И Ванечка.
- И институт?
- И институт, - Настя обнимает меня и шепчет мне на ухо.
- Вот видишь, сколько ты потерял?
- Вот я, поэтому не выхожу замуж, - Делится с нами Людочка из бюро пропусков. – Это же ужас, проводить всю свою жизнь на кухне.
- Ну что ты, солнце моё. – Успокаивает Людочку Гайдар. – Настоящие мужчины и близко не подпускают женщин, когда готовят шашлык или плов. Женщины в это время отдыхают.
Мы сидим на верхней палубе ресторана «Поплавок», что причален к берегу на Обводном канале. У борта поплескивает вода. Со Стрелки из водно-моторного клуба доносится бодрая музыка, от кондитерской фабрики  ветер доносит тончайший запах корицы.
Ладно! – Анастасия делает знак официанту – Пять свиных отбивных и графинчик водки.
- Вот – Гордо говорит нам Пушкин. – Я что дурак, на другой жениться!
Настя дотрагивается до моей руки.
- Где Маргарита?
- В Решетихе.
- Она там, а ты тут? – Нахмурилась Настя.
- В воскресение приезжает, - Успокаиваю я её.
- Смотри, - Грозит она мне. – Столько лет разлуки!
Нам приносят заказ.
- Чокаться не будем, - Поднимается со стула Анастасия. – Помянем мать нашу Прасковью. Пусть земля ей будет пухом.
- Что это за отбивная, - ворчит Пушкин. – Настоящая отбивная должна быть с мою ладонь. А это и резать не надо. Нечего тут резать. Положил в рот и все дела.
- Теперь, за встречу! – Скомандовал Гайдар. – Давай моряк, рассказывай!
- Какой кошмар! – Пугается Людочка. – Вы не дрались, а вас на самое Белое море отправили! Разве это честно? Я бы непременно умерла бы со страху.
- Нет, ласточка моя! Умирать не надо, - возразил ей Гайдар. - Я служил, он служил. И вокруг были люди.
Вот такие, как у него старлей Бурмистров или подполковник Бочкарёв. Это как колья вокруг нас, которые не дают нам упасть. Они нас держат, а мы должны держать других. Все настоящие люди, как один большой тейп, держать друг друга должны. Вот за это мы сейчас выпьем.
А еще, - Он ткнул мне в бок пальцем. – Завтра мы с тобой пойдём на твою «Красную Звезду». Я эту заразу, на которую тебя поставили, знаю. У нас тоже такая есть. Рассказывай, как мне туда добираться?
Плещется волна от прошедшего мимо катера. Чуть покачивается ресторан. Бодрая такая музыка звучит со Стрелки. Везде есть люди, готовые придти тебе на помощь. Не пропадём!
Я позвонил Иосифу и сказал, чтобы он меня не ждал сегодня потому, что эти сумасшедшие Пушкины и слушать меня не хотят. Я просто обязан поехать к ним домой, чтобы посмотреть на Ванечку.
И Гайдар сказал, что он тоже давно не видел Ванечку, но сначала он должен проводить свою единственную радость до её дома, а утром зайдёт за мной, посмотрит на Ваню, и после этого мы отправимся в эту несчастную Красную Звезду, которая так опрометчиво поступила, приобретя эту поганую арбу, которая называется ДПС-2.
В субботу утром Водяхин меня внимательно выслушал, оценивающе посмотрел на Гайдара и кивнул часовому, чтобы он нас пропустил.
Только в пять часов вечера к нам с Гайдаром наконец подошёл Водяхин. До этого момента он не появлялся и правильно делал. Кому охота выслушивать комментарии жителя Кавказа по поводу отечественного машиностроения? Опытный руководитель, оказывается, этот товарищ Водяхин. Под горячую руку лезть – последнее дело.
А вот в пять часов вечера он подошёл и спросил у Гайдара, сколько он получает на своей Дунаевке.
Мы как раз смывали краску с валиков.
- Дорогой! – Сказал ему Гайдар пытаясь отмыть краску с рук керосином. – Я вижу, ты хороший человек. Зачем ты хочешь переманить меня к себе? У тебя уже есть толковый мастер, ничуть не хуже меня.
Знай, уважаемый! Мы с ним стали печатниками, когда были ещё необъезженными стригунками, и за это время познали всё. Мы настоящие мастера!
Плати ему так, как подсказывает тебе твоя совесть. Плати и горя ты знать не будешь. Это говорю тебе я Гайдар Гаджиев.
Посмотри! Мы всё-таки запустили эту пародию на прогресс. Это значит - мы что-то стоим. А? Если что, я опять приеду, когда меня Ара позовёт. Но думаю, этого не будет. Он человек гордый!
Водяхин проводил нас до проходной. Сказал, что в понедельник мне выдадут спецовку, что присвоят мне пятый разряд, и работать я пока буду в одну смену, до той поры, пока машина не отладится, как следует.
- Недельку тебе, понимаешь, хватит на всё про всё? – Спросил меня Водяхин. – А то я уже начал искать тебе сменщика. Машина, так сказать, крутиться должна. Зря, что ли её покупали.
- Вы очень расстраиваете меня, товарищ Водяхин, - Огорчился Гайдар. – У меня, например, в моей Дунаевке шестой разряд, а вы Аре пятый даёте и всего одну неделю. Вы подумайте, как следует! Ему после службы осваиваться надо. Вот он в форме до сих пор ходит. А почему? Фистулит думаете?
- Я понимаю, - Сказал Водяхин. – Только, понимаешь, не всё от меня зависит.
- Вот и подумайте, - Сказал Гайдар.
- Я подумаю, - пообещал Водяхин
  - Поедем, - Сказал мне Гайдар. – Я хочу повидаться с твоим  одноруким дядей.
- Зачем, - Удивился я.
- Я скажу ему, что если что, то ты можешь жить у меня.
- А Людочка? – Напомнил я ему.
- Людочка! Людочка, Ара, совсем юная девочка, очень красивая девочка, но ей ещё рано быть женой. Тем более, женой джигита.
Мне моя родня говорит, что пока они с ней не познакомятся, мне не разрешат на ней жениться. Если бы был жив мой дед, то согласия мог дать и он. Но его нет, и теперь я живу совсем один в моём подвале.
Вот ты говоришь, что твой тейп против Маргариты. Я, конечно, не пойму, почему. Она тебя честно столько лет ждала. Не понимаю я это! Не понимаю, но и не хочу, чтобы я сам попал в такое же положение.
У вас всё с этим делом попроще, а у нас - очень строго. Я не хочу иметь неприятностей с тейпом. Мы чтим законы, а слова старших – закон!
Мы спустились вниз по эскалатору. С басовитым гулом выскочил их туннеля поезд, постукивая в такт на стыках. Октавой выше пропели тормоза. Звякнули сцепки. Двери зашипели и сами открылись. Симфония!
- Подожди, - Попросил я Гайдара. – Давай посмотрим. Я сто лет всё это не видел  Мне  даже  иногда во сне снилось, что я на метро еду.
Помощник машиниста, стоящий одной ногой на перроне, а другой на пороге кабины в головном вагоне, сказал: «Готов!», Двери вагонов закрылись. Дежурная по станции подняла над головой жезл, с диском на конце. Прошипели тормоза. Поезд тронулся. Звук двигателей становился всё выше и выше. Освещенные окна вагонов мелькали всё быстрее и быстрее. Поезд исчез в тёмной пасти туннеля.
И охнуть я не успел, как ему на смену прилетел следующий поезд. Техника!
- Гайдар! А у тебя случайно нет ли адреса Филиппка? – Спрашиваю я его, а  сам смотрю в окно на пробегающие мимо огоньки ламп освещения туннеля, будто и не очень-то меня этот вопрос волнует.
- А тебе зачем? – Хмурится Гайдар.
- Так он ведь друг наш!
- Он наш друг, - Согласился Гайдар. – Я тебе дам его адрес, только ты подожди. Мне ещё его найти надо. Мы едем к твоему Иосифу и должны думать об этом.
- Садитесь, ребята, - предлагает нам Иосиф. – Я очень рад вас видеть. 
Он поворачивается ко мне.
- Давай, мы с тобой как следует, разберёмся с той ситуацией, в которую вы с Маргаритой попали. – Предлагает он. – А Гайдар нас извинит.
- Давай, - Согласился я.
- Погодите немного, - Попросил Гайдар. – Пока вы тут будете разбираться, я смотаюсь в магазин. День кончается, и надо подкрепиться. А, насколько я понимаю, вы меня только простите, пожалуйста, на троих ваших запасов, уважаемый Иосиф, не хватит.
Иосиф полез за своим бумажником, но Гайдар презрительно фыркнул и заявил, что по закону гор уважающий себя гость не должен приходить в чужой дом с пустыми руками.
- Ну-с, - Иосиф вернулся в комнату, проводив Гайдара. - Прописать Маргариту к себе ты не сможешь.
- Почему? – Удивился я. – Я теперь там прописан и имею право на площадь.
- Да, - Согласился Иосиф, - Имеешь право, но только на часть её равную одной четверти.
- Почему только четверти? – Возмутился я.
- Потому, что вас четверо.
- Это что получается, Игорь тоже имеет право на площадь?
- Имеет. – Иосиф развёл руками. – Закон!
Такой площади, которая бы была равна положенной тебе четвертушки, не имеет ни одна из ваших комнат. Они все больше.
Если бы площадь маленькой комнаты была бы равна или меньше твоей доли, то ты имел бы право на выписку отдельного ордера на неё.
А так, прописать Маргариту можно только имея согласие всех членов семьи. Ты уверен, что можешь добиться этого?
- Нет. Это и Игорь должен давать своё согласие?
- Конечно.
- Значит положение безвыходное?
- Ну, нет, - Успокоил меня Иосиф. – Есть ещё два варианта.
- Два это всё-таки что-то, - без всякой надежды я посмотрел на Иосифа. – Расскажи что за варианты.
- Первый вариант – Евгения Михайловна. И не маши на меня руками. Если память мне не изменяет, то у неё комната никак не меньше, чем сорок метров.
- Гиблое дело! – Прокомментировал я первый вариант. – И что же, мне в примаки придётся идти? Да она меня без хлеба схарчит и не поперхнётся.
- Ну, не знаю, - Покачал головой Иосиф. – Пути Господни…
Теперь рассмотрим второй вариант.
У меня есть сведенья, что лицам, необоснованно репрессированным в своё время и реабилитированным, при условии, что при аресте у них была реквизирована жилая площадь, таковая либо возвращается им, либо предоставляется соответствующая.
- Это точно? - Встрепенулся я
- Абсолютно! Вопрос только во времени, когда такой закон будет принят. Думаю, что это будет где-то в течение двух, максимум трёх лет. Но под этот второй вариант можно решить проблему с твоей тёщей.
В это время вернулся Гайдар
- Давайте накрывать на стол, - Распорядился он. – Вы уже достаточно наговорились. У меня слюни текут каждый раз, как я вспоминаю, что я принёс.
Вай, люди! Какое вино я нашёл в вашем магазине! Вы знаете что такое «Шерг-Юлдузу»? Нет? Как же вы живете на этом свете? Впрочем, я так и думал, и поэтому взял и Мадраса, и Баян-Шерей.
Нам с Иосифом сначала очень понравилась Мадраса, а потом Баян-Шерей тоже понравилось. Мы, вроде бы, решили, что Баян-Шерей даже лучше, но потом стали сомневаться. Гайдар сказал, что он так и думал, и предусмотрел это.
- Вы не пришли к окончательному мнению, поэтому надо всё ещё раз очень внимательно перепробовать, чтобы познать истину, - посоветовал он нам.
Мы все подумали, но не очень долго, и решили, что познать истину совершенно необходимо.
Гейдар удовлетворённо кивнул головой, вышел в коридор и принес ещё две бутылки. Одну Мадраса, а другую Баян-Шерей.
- А где надо искать истину? – Спросил он нас. – Вы в курсе дела?
Мы пожали плечами.
- Истина находится на самом донышке бутылки. Понятно?
Мы дружно кивнули головами.
За окном было уже совсем темно, когда мы с Иосифом пошли провожать Гайдара домой.
- Держи нос пистолетом, - приказал Гайдар мне. – Человек, который имеет столько друзей и знает, что такое настоящее вино из Азербайджана, пропасть не может. Ты меня понял, Ара?
Я кивнул головой в знак согласия.
- Твой Иосиф – мужик, что надо! – Гайдар пожал руку Иосифу. - Но у тебя есть ещё я! А ещё у тебя есть Витька Пушкин и его Настя. Ты богатый человек, Ара! Ты даже не можешь представить себе, какой ты богатый человек!
Уже спустившись на один лестничный пролёт, он вдруг вернулся и заявил, что завтра он должен увидеть Маргариту.
- Где мне вас искать? – Гайдар достал из кармана бумажку и карандаш. – Диктуй мне адрес своей тёщи и как туда добраться. Что-то я не очень помню, где она живёт.
- Я думаю, что это лишнее. – Сказал Иосиф. – Ты их сможешь увидеть у меня. Сто процентов или я ничего не понимаю в этой жизни.
- Нет, - Успокоил его Гайдар. – Ты очень понимаешь в этой жизни и ты старший в его тейпе. Ты, Иосиф, мужчина, и, как говорит Настя, и у нас у мужчин тоже есть миссия!
И мы ещё довольно долго пожимали друг другу руки, обнимались и хлопали по плечам на лестничной площадке, потому, что мы мужчины и у нас действительно есть миссия.
 
  КТО РЕШИЛ, ЧТО ОДНОГО СКАНДАЛА НАМ ДОСТАТОЧНО?

Я занял позицию в самом начале перрона. В ногах у меня стояли чемодан и вещмешок. В руках я держал шинель и мичманку.
- Да-а-а! – Сказала Маргарита, оглядев меня – Фигура! Всё своё ношу с собой.
- Ношу, - Согласился я. – Дожили! Куда поедем?
- А что, - Удивилась Маргарита. – У нас с тобой есть варианты?
Она прижалась ко мне, подняла голову и поцеловала в подбородок.
Господи! Как же мне было её жалко, и в каком же я отчаянии был от собственного бессилия. Я просто слабак! Меня загнали в угол. Ей такой муж нужен?
Она словно почувствовала моё состояние
- Ну-ну, миленький! Не надо так, миленький. Мы с тобой пройдём через всё это. Мы же сильные и умные и заранее знали, что нас ждёт. Ты что-то хочешь мне сказать?
- Нас ждёт Иосиф.
Она ещё раз оглядела меня и, очевидно, придя к какому-то решению, сказала, что нет.
- Мы едем на Миусы. – Спокойно сказала Маргарита.
Я обратил внимание, что она сказала «На Миусы», а «не домой», и не «к маме». Я сказал ей об этом, а Маргарита в ответ недобро усмехнулась.
- Давай мне твою шинель. Тебе же неудобно.
Я отдал.
Мы ехали и молчали. Я всё время старался придумать, о чём бы поговорить, но ничего толкового в голову не лезло, зато, я ни на минуту не отпускал её руку. Так мы и шли от остановки троллейбуса до её дома, держась за руки, словно дети.
Не было ещё и половины восьмого утра, когда Маргарита открыла дверь квартиры своим ключом и, чуть замешкавшись в прихожей, постучала в дверь своей комнаты.
- Кто ещё там?
Тон, каким это было сказано, ничего хорошего нам не сулил.
Маргарита толкнула дверь и вошла в комнату, и я вслед за ней.
 Евгения Михайловна сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка. Волосы у неё были накручены на бигуди и укрыты сеткой, очень похожей на авоську. Меня поразило её морщинистое, похожее на маску лицо и неживой, пергаментный цвет кожи.
Мы остановились в дверях. Маргарита держала в руках мою шинель и мичманку, а я стоял за ней с чемоданом и вещмешком.
- Здравствуй мама, - сказала Маргарита. – Извини нас, что мы так рано.
- Ты сказала мне, что приезжаешь только на один день, - срывающимся на визг голосом крикнула Евгения Михайловна. – Зачем ты привела сюда своего Альфонса? Вы что думаете, что я вам разрешу тут жить?
- Ну что ты, мама, - растерялась Маргарита.
Я тебя вырастила в полной нищете. Твой отец, подлец, нас бросил. Я ждала его всю войну, а он так отплатил мне за мою верность! Его на молодку потянуло!
Теперь я дожила до того, что ты ко мне привела этого, беспартошного!
- Мама, успокойся! – Тихо попросила её Маргарита.
- Я всю войну день и ночь работала в госпитале, голодала, но ты у меня ходила как принцесса. Даже в самые тяжёлые времена у тебя были бебешечки!
- О, Господи! Мама, я прошу тебя!
- И не смей меня просить! Я никогда вас не пропишу сюда. Я тебе отдала всё и теперь имею право на личную жизнь! Послушайте! – Крикнула она кому-то. - Она приехала на один день и привела своего мужа уже с вещами. Это что, ты оставляешь его у меня, чтобы я за ним ухаживала? Это наглость!
- Может,  я пойду? – Спросил я Маргариту.
- Да-да! Убирайся вон! Убирайтесь на все четыре стороны! – Кричала Евгения Михайловна. – Оба убирайтесь! Забирай его к себе в Решетиху, и делайте там всё, что хотите! Нет! – Она даже задохнулась от гнева. – Она привела его ко мне с вещами!
- Ты прав, - Маргарита перекинула мою шинель с руки на руку. – Пойдём. До свидания, мама.
Мы вышли из квартиры
 - Ты говорил мне что-то насчёт вариантов. – Она прислонилась к стене. - Или мне это показалось?
- Ритуня! Успокойся, пожалуйста. Нас ждёт Иосиф.
- Я не волнуюсь. Но через это я должна была пройти, так же, как и ты. Теперь мы совершенно в одинаковом положении. Мы начинаем с нуля. Ты и я. Смешно!
Я решил, что необходимо как-то отвлечь её.
- Ты меня прости, но что такое «бебешечки»?
- Бебешечки? – Она стала смеяться, и я испугался, что у неё сейчас начнётся истерика. – Бебешечки это такие маленькие помпончики, которые пришиваются на платье либо к лифу, или к подолу. Это когда я была совсем маленькая.
- Господи! Она вспомнила бебешечки! Пойдём! Что нам тут делать? Нечего! Бебешечки!
Мы идём с ней, опять держась за руки.
Только сдаётся мне, что мы уже не дети. Разве бывает так, что люди сразу взрослеют?
- Вы всё сделали очень хорошо, товарищи, - встретил нас Иосиф. - Обживайтесь, пожалуйста, успокаивайтесь, приходите в себя. Считайте, что вы у себя дома.
- Так! – Сказала Маргарита и устало опустилась на стул. Почему-то она так и сидела посередине комнаты, не выпуская из рук мою шинель.
- Да! Нам надо придти в себя, - Она внимательно оглядела комнату и вздохнула, - Понятно! – Сказала она, как будто сама себе, и, подняв голову, посмотрела на Иосифа. - Я могу посмотреть ваш холодильник, Иосиф?
- Это ещё зачем? – Подозрительно спросил он  и отобрал у неё мою шинель.
- Значит, можно, - констатирует Маргарита и открывает холодильник.
- Ну, это масло, это сыр. – Она открывает крышку маленькой кастрюльки и нюхает её содержимое.
– Понятно! – Снова говорит Маргарита и ставит кастрюльку на пол рядом с холодильником.
- А вот это что? – Спрашивает она.
- Колбаса, - Смущается Иосиф. – Я как-то про неё совсем забыл. Как-то так получилось. Она совсем испортилась?
- Тут всё, - Маргарита закрыла холодильник. - А где у вас хранятся подсолнечное масло и крупы?
- Крупы-то зачем? – Удивляется Иосиф.
- Действительно, - соглашается с ним Маргарита. – Кому нужны эти крупы. А овощи? Овощи тоже незачем?
- Ты, Маргарита, совершенно напрасно с таким скепсисом разговариваешь со мной, - Обижается Иосиф. – С овощами у меня абсолютно всё в порядке. Картошки у нас сколько угодно и еще есть капуста, которая называется «Провансаль».
- Мы её вчера всю съели, - Напомнил я ему.
- Да, съели! И было очень вкусно. Потом, я очень тебя прошу, Маргарита, не забывай, что я всё-таки холостой мужчина. И ассортимент продуктов у меня должен быть адекватным. Ещё я хочу тебе сказать, что ты прозевала. Там в углу в холодильнике ещё есть горчица. Мы забыли вчера её съесть.
- Есть горчица? – Восторгается Маргарита. – Тогда это меняет всё дело! Аркадий, садись за стол.
- У тебя, Иосиф, найдётся бумага и перо? Очень хорошо! Пока я буду давать задание мужу, ты, пожалуйста, принеси сюда ведро горячей воды, мягкие тряпки, старые газеты и зубной порошок.
Иосиф хотел было воздеть руки к потолку, но я ему откровенно сказал,  что  это  совершенно бесполезно,  напрасно .и  надо терпеть!
- Раз зубной порошок, то это совсем серьёзно, - Объяснил я ему. – И никто нам теперь не поможет!
Он посмотрел на меня, потом на Маргариту. Обречённо вздохнул и поплёлся на кухню.
Маргарита закончила диктовать мне и спросила, всё ли я записал и всё ли я понял? 
Я кивнул головой.
- Освобождай свой вещмешок. С ним ты пойдёшь сейчас в магазин и на рынок. И достань, пожалуйста, свою робу. Надеюсь, что ты догадался её взять с собой, и она чистая.
Иосиф вошёл в комнату и робко спросил, что он должен ещё принести.
– Вода готова, газеты и зубной порошок я принёс, а мягкой тряпки у меня нет.
- Тогда найди мне, пожалуйста, свою совсем старую рубашку. Я буду мыть окно, а ты, Иосиф, меня будешь крепко держать, чтобы я не вывалилась наружу.
Что ты тут встал? – Прикрикнула она на меня. – Тебя уже давно тут не должно быть! А ну, пошевеливайтесь, мальчики! Что вы как варёные? Никаких трагедий нет! Мы делаем первый шаг. До сегодняшнего дня был праздник, а теперь – будни. Значит, надо работать!
И вдруг опустилась на стул, закрыла лицо ладонями. Посидела так немного, а потом тряхнула головой, будто что-то стряхивая с себя.
- Как же ты живёшь так, Иосиф?
- Живу, Маргарита. Привык. Тётя Соня уехала в Одессу, но скоро вернётся, и тогда быт опять более или менее наладится. Бородины скоро вернутся с дачи. У них трое детей, и тут у нас будет весело. В коммунальной квартире скучно не бывает.
- Ты, правда, приютишь Аркадия?
- Почему «приютишь»? Это же будет прекрасно, если мы будем жить с ним вместе. А почему ты спросила только об Аркадии? А ты?
- Да, - Заинтересовался я. – Почему вопрос стоит только обо мне? Ты что-то ещё придумала?
- Он ещё тут? – Возмутилась Маргарита. - Я ничего не придумала. Отвернитесь, мальчики. Мне надо переодеться. Не могу же я мыть окно в этом платье.
Вы поймите меня правильно, Иосиф. У нас сейчас такое положение, что каждая копейка на счету. Аркашка совершенно раздет. Ему ходить не в чем. Он же не может быть вечным матросом!
Сейчас я приведу в порядок окно. Ты не знаешь, когда его в последний раз мыли?
Иосиф задумался.
 - Понятно! Потом я помою пол. Пока он сохнет, мы пойдём и купим ему пиджак и рубашку. На большее у меня денег сейчас нет.
Я должна ещё поработать в Решетихе, мальчики, чтобы заработать побольше денег. Увольняться мне надо будет с таким расчётом, чтобы мне оплатили отпуск целиком за весь год. Это будет в конце октября.
Кроме этого, мне сначала необходимо найти работу в Москве и только после этого, переезжать. А я не могу устроиться на работу без московской прописки. У вас хоть какие-то мысли по этому поводу есть?
- Есть! – Сказали мы с Иосифом.
- Давайте тогда с этого места поподробнее, - попросила Маргарита и стала подворачивать штанины и рукава моей робы.
- Я похожа на Чарли Чаплина? – Спросила она нас и стала смотреться в зеркало платяного шкафа.
- Маргарита! Ты прекрасна! И я нашёл тебе работу в одном химическом ящике, - Гордо сообщил Иосиф. – Правда, ты уж извини, пока только лаборантом.
Ты должна прислать мне заполненную анкету, которую я тебе дам, копии диплома и трудовой книжки. Это надо сделать как можно быстрее потому, что там очень долго проверяют людей на благонадёжность.
- А прописка? Без прописки ничего не выйдет. – Вздохнула Маргарита.
- Прописка – это моя прерогатива, - Успокоил я её. Кое-какой навык разговоров в присутственных местах у твоего мужа есть.
- Это у него неплохо получается. – Подтвердил Иосиф - Ты думаешь,   что   получить   визу   на   твоё  увольнение ему было просто?
- Я сейчас тебе всё расскажу, - начал я.
- Господи! – Закричала Маргарита. – Этот человек, который называется моим мужем, ещё тут. Учти, - Крикнула она мне во след. - В твоём распоряжении всего два часа.
Молодец! – Сказала мне Маргарита через два часа. –  Ты подаёшь надежды. И не смей входить в комнату в своих грязных ботинках! Это удивительно, что ты ничего не забыл купить.
Иосиф заявил, что обязан идти с нами в магазин за моей одеждой.
- Маргариточка! У вас в этот ответственный момент обязательно должен быть человек с безупречным вкусом.
Разве можно такое дело пустить на самотёк?
- Иосиф, - Обиделась Маргарита. – Разве я похожа на самотёк?
- Нет, конечно, - Заюлил Иосиф. – Но вы его жена, а у него такой характер, что не приведи Бог!
- Да, ради Бога! Тоже мне люди со вкусом! – Так я им прямо в глаза и сказал. – Я вообще молчать буду, как рыба. Слова не скажу! Не дождётесь!
После долгих консультаций между собой, они купили мне светло-коричневый пиджак в темно-коричневую клетку и, по моей инициативе, две рубашки, обе чёрного цвета. Они у меня даже не посмели пикнуть по поводу цвета рубашек.
- Вот когда ты переедешь в Москву совсем, - Сказал я Маргарите, - И будешь сама стирать, тогда выбирай любой цвет. А пока тут я хозяин!
- Во всяком случае, это практично, - Поддержал меня Иосиф.
Тут я решил, что пора их поставить на место, и ехидно спросил, не считают ли они, люди со вкусом, что в этом пиджаке я похож на клоуна?
В ответ я получил по шее. И мы с шумом и смехом ввалились в подъезд дома Иосифа, поднялись на лифте на четвёртый этаж.
На ступеньках лестницы около его квартиры сидели Гайдар и чета Пушкиных.
- Где вас черти носят? – Вежливо поинтересовались они у нас.
Сначала Маргарита и Анастасия приготовили нам с Иосифом еду на целых три дня вперёд. Они бы приготовили и на больший срок, но, оказывается, что нельзя – скиснет.
После того, как был накрыт стол, и Гайдар торжественно выставил на него бутылки с Мадрасой Шерг-Юлдузд и Баян-Ширей, мы все какое-то время молча ели и пили.
А после того, как мы все наелись и вдосталь наговорились, Настя увела Иосифа на кухню, и там они о чём-то долго секретничали.
А когда вернулись, Настя заявила, что Иосиф совершенно ни одного раза не видел Ванечку и поэтому они его забирают с собой.
- Да! - Подтвердил Иосиф. – Познакомиться с Ванечкой совершенно необходимо. Это такой ужасный пробел в моей биографии.
Маргарита сказала, что она сейчас начнёт реветь.
Все сказали, что с удовольствием посмотрят, как это у неё получится, сели в рядок на диване. Сложили ладошки на коленках и стали  ждать, когда она выполнит своё обещание.
Но Маргарита реветь раздумала, а просто тихо поплакала сначала на плече Иосифа, а потом и у Насти.
- Как же мы с тобой дальше жить будем? – Спрашиваю я у Маргариты. – Сначала я задержался на два месяца, теперь ты. Знаешь, какое слово иллюстрирует нашу с тобой жизнь?
Она поворачивается ко мне, кладёт свою руку мне на лоб.
- Какое?
- Разлука.
- Ты прав. Но я даю тебе слово, что следующий год будет наш. И жить мы с тобой, я очень в это верю, будем дружно. Вот так, как сегодня. Тогда мы всё выдержим, и ничего нам не страшно если будем любить друг друга..
Это какое же счастье, любимый ты мой, что вокруг нас столько хороших людей. Ты знаешь, мне до слёз жалко Иосифа. За что ему всё это? Ну, вот за что?!
- Я не знаю. Это что-то за пределами моего понимания. Я думал, что такое бывает только в книжках. Придумывают писатели, чтобы позабористей сюжет построить. А тут – в жизни.
Знаешь, Рит, а сегодня у нас с тобой первый экзаменационный день.
- Ага. Я думаю, что сдали мы его на отлично. Спи. У тебя завтра тяжёлый день. Как ты без Гайдара справишься с этой своей дурацкой машиной?
- У меня нет другого выхода. Справлюсь! Слушай! Меня всё время мучает одна мысль.
- Какая же тебя мысль всё время мучает? – Беспокоится Маргарита
- Ты вот скажи мне, почему, когда ты встречаешься с Настей, вы всегда плачете? Ты ведь никогда хлюпиком не была, а тут как встреча, так сплошная слякоть.
- У-у-у! Чего ты захотел узнать. Нет, миленький, это наш женский секрет.
- Так и не скажешь?
- Нет! Я встану утром пораньше и накормлю тебя. И надо будет ещё собрать тебе с собой, чтобы ты там мог поесть на работе.
- Ладно! Я себе тоже какой-нибудь секрет придумаю. – Пригрозил я ей. - Вот тогда ты у меня попрыгаешь!
- Аркань, ты мне скажешь честно, сколько у тебя осталось денег? А?
- Чтобы ты отдала мне последнее?
- А ты не отдашь мне последнее, если будет большая нужда?
- Отдам.
- Спи!


БОИ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ.

Посёлок Решетиха, Горьковской области.
Левиной Маргарите.

Здравствуй, любовь моя!
Пришёл домой, я имею ввиду к Иосифу, и тут же тебе пишу.
Отчитываюсь за первый мой рабочий день.
В первой половине дня ничего интересного не было, кроме одного сюжета, над сутью которого необходимо поразмышлять. А может, и не стоит. Может быть, уже поздно. Но, тем не менее, пишу.
День начался с того, что в отделе кадров мне предложили заполнить анкету. Ну, я по простоте душевной и написал всю правду и об отце, и о матери. Естественно и себя не забыл.
Тётушка в отделе кадров прочитала моё творчество, вытаращила глаза и куда-то исчезла, велев мне ждать её.
Минут через пятнадцать она вернулась и повела меня в другой кабинет к некому мужчине.
Шестилетний опыт службы в Советской армии позволил мне определить, что теперь я буду иметь дело с «Особняком».
Сначала я подумал, что мне надо бы быстренько «сматывать удочки» из этой Красной Звезды, но «Особняк» неожиданно вкрадчиво зажурчал о том, что есть такое мнение, и мне совсем не обязательно писать в анкетах о подробностях моей биографии.
- Вы, уважаемый Аркадий Вениаминович, пишите просто, что ваш отец умер, а вы лично дальше Москвы никуда не уезжали. Естественно, за исключением периода вашей безупречной службы в Советской Армии.
Потом он поинтересовался, перепишу ли я анкету и, когда я согласился, вроде бы с облегчением вздохнул, кивнул головой и посоветовал мне, что и рассказывать о всех перипетиях моей биографии тоже никому не следует.
Таким образом, вошёл я к нему как бывший ЧСИР с заляпанной  выше головы репутацией, а вышел - кристально чистым гражданином своей Родины с безупречным прошлым. Как-то непривычно мне стало.
Прощаясь, он ещё раз напомнил мне, что слово – серебро, а молчание – золото, и что «есть такое мнение».
Сделал я из всего этого вывод, что ничего такого, через что прошла моя семья, не было вовсе. Пригрезилось нам всё это. Вот, оказывается, какое «есть такое мнение».
Как тебе это нравится?
 А потом проходил я всякие инструктажи, получал спецовку и думал о том, правильно ли я поступил, согласившись с этим товарищем.
 У меня было такое состояние, как-будто я предал и отца, и Аню, и мать. В конце концов, и себя я тоже предал.
Муторно мне!
И как мне теперь жить с этим?
У нас с тобой так получилось, что я тебе не рассказал о том разговоре в Англитере. Ты знаешь, о чём я говорю.
Собеседник мой, тогда рассказал мне о своей истории. Конечно не всё, а только то, что посчитал нужным. Я же выложил ему абсолютно всё о себе.
Закончив  своё повествование, я радостно сообщил ему, что, наконец, всё это кончилось. Наконец-то начинается совсем новая и обязательно прекрасная жизнь, и перед нами открываются неимоверной красоты и возможностей просторы
Попробую передать тебе своим словами то, что я услышал от него в ответ.
Собеседник мой сказал, что вся первая половина нашего века была посвящена тотальному уничтожению людей – жителей нашей страны. Но не всех, а выборочно. Уничтожались только те, которые составляли стержень и фундамент нашей нации в самом широком понимании этого определения.
Правда, были и такие, что успели вовремя сбежать за пределы своей Родины.
Что-то подобное было и до первой мировой войны, но не в таких масштабах.
Затем мы поимели революцию, гражданскую войну и первый исход. Опять жертвами были только самые лучшие, честные, талантливые.
Потом он сказал, что о тридцатых годах ничего говорить мне не будет, потому, что я и без него всё прекрасно знаю. Что это, с его точки зрения, следствие переворота.
 Революция пожрала своих детей. Вот так он примерно выразился.
Если применить к характеристике оставшегося населения цветовую гамму, то увидится нам обширный серый фон с незначительными светлыми вкраплениями.
А потом была вторая война и еще один большой исход. Вперёд на этой войне, как это всегда было, шли лучшие. Естественно, они погибали, и счёт погибших шёл уже на многие миллионы.
После всего на общем сером фоне проблесков почти не осталось.
Теперь необходимо прикинуть: если лучшая часть народонаселения была уничтожена, то на что мы можем сейчас надеяться? О какой такой светлой жизни можно говорить? Её ведь кто-то должен строить?
Сейчас опять вперёд пойдут лучшие, те крохи, что ещё остались. Надолго ли их  хватит?
Я ему сказал, что давным-давно услышал от одного «кулака», спрятавшегося в Сегеже, что весь наш народ будет разделён на две части. Одна – которая сидит, и другая, которая сторожит. А ещё этот «кулак» предположил, что размножаться сможет только вторая половина, и будет она производить себе подобных, на какую-либо работу не способных.
- Вот – Сказал мне мой собеседник. – Я как раз об этом и говорю. Те,  стоящие сегодня у руля, для этой цели годятся плохо потому, что они из той половины, которая привыкла и умеет только сторожить, и тут просматривается ещё один нюанс. Ко всем остальным гражданам нашей страны у этих товарищей сложилось устойчивое отношение, как к быдлу. Смысл их публичных выступлений и лозунги, ими произносимые, – можно игнорировать.
Ещё он предположил, что очень скоро начнётся ещё один исход. Уйдут опять лучшие. И вот тогда будет, действительно, конец всему или, как говорят на флоте: «Амба»!
Вот какое своё мнение о нашем будущем поведал мне мой собеседник.
Весело и обнадёживающе! Да?
Я тебя расстроил?
Тогда я постараюсь тебе исправить настроение.
Сказал мне мой визави, что я должен боготворить тебя. Что таких женщин скоро вовсе не будет. «Ведь она согласилась вас ждать тогда, когда ваша биография была просто расстрельная не только для вас, но и для неё.» А ещё он сказал, что в этом отношении ему не повезло, и при первых трудностях его просто кинули.
Это вот насчёт того, что он высказался по поводу того, что мы с ним одной крови.
Больно всё это!
Давай лучше вернёмся к моему первому рабочему дню.
О первой половине дня я тебе уже всё рассказал. Наконец наступила вторая половина, и я, наконец, получил заказ, который должен был печатать.
Сейчас ты будешь долго смеяться и кричать, что так в жизни не бывает, а я всё это выдумываю.
Я клянусь, что пишу тебе правду. Сядь поудобнее, и держись за стул.
Теперь, пока машина не будет как следует отлажена, я буду печатать… Ни за что не догадаешься, что.
Ладно, не буду тебя мучить. Я печатаю высокохудожественную работу – заготовки пакетиков для лаврового листа. Нарочно не придумаешь, да!?
Вот, я тебя немного повеселил.
В первый день ко мне приходили только Водяхин и механик Кузнецов. Водяхин с большим удовольствием показывал механику, как работает машина, и рассказывал ему, что он, как механик, гроша медного не стоит.
В ответ механик Кузнецов говорил Водяхину, что ломаного гроша не стоят его печатники.
Короче говоря, им было о чём поговорить.
Потом к моей машине стали подходить печатники. Мужики всё солидные. Стояли в сторонке и смотрели, как она работает. Ко мне они не подходили и никаких вопросов не задавали. Очень мне было обидно потому, что страсть как люблю рассказывать людям о своих достижениях. Очень мне нравится, когда меня слушают с восторгом.
В пять часов, в конце смены, по своему обыкновению, ко мне опять подошёл Водяхин. Он посмотрел на сделанную мною работу, хлопнул меня по плечу и сказал, что не ожидал от меня такой прыти.
Жена моя! Твой муж справился! Он не такой безнадёжный, как это может показаться на первый взгляд.
Я пошёл домой, я опять имею ввиду дом Иосифа, а местные печатники посматривали на меня с уважением. Во всяком случае, мне так показалось.
Всё у меня тихо и спокойно, так что не волнуйся.
До скорого свидания, родная моя, любимая моя.
Целую!
Твой,
Я.
P.S. А вот и пришёл с работы Иосиф. Пойду я его кормить.
P.P.S. Ты конечно понимаешь, что совсем не обязательно хранить это письмо.
Ещё раз дай я тебя поцелую.
Я.

К концу смены, с непривычки, болят руки, и ноет спина. Сколько бумаги я сегодня один перелопатил? А ещё противно подрагивают ноги от того, что всё время приходится скакать от приёмки на мостик и опять на приёмку. Машина ещё не поумнела.
Когда я закончил смывать валики от краски, подошёл ко мне Водяхин. Это его время. В течение дня он меня не беспокоит. Очень деликатный человек! И к себе бережно относится.
А я грубиян и поэтому прямо в глаза спрашиваю его:
- Начальник! Когда у меня помощник будет? А то ведь я как горный козёл по машине скачу.
- Будет-будет, - обнадёживает он меня.  – А пока тебе зарплата, понимаешь, в полуторном размере идёт за отсутствие полного штата. Тебе что, деньги не нужны?
- Нужны, - буркнул я.
- Вот и я про то, - обрадовался он. – У тебя ведь и у одного неплохо получается, так сказать. Ты действительно хороший специалист!
После того, как с его точки зрения он меня «отгладил» и привел в благодушное настроение, этот дипломат осторожно спрашивает:
-  А когда мы с тобой ей, так сказать, обороты прибавим?
- А хоть сейчас! – Радостно сообщаю я ему. - Как помощник появится, так и обороты, понимаешь, прибавятся. Я даже согласен на помощницу. – Пошёл я на некоторые уступки.
- Значит, против помощницы ты ничего не имеешь? – Со значением переспрашивает он меня.
- Вы, Иван Иванович, что-то путаете. Автомат, это не я, а машина. И то она считается только полуавтоматом. А я живой человек и не трёхжильный. Хиленький я человек, как вы видите.
- Ха! – Сказал он и потрогал мои бицепсы на руке. – Хиляк, понимаешь!
Вот и весь разговор.
Слава Богу, первый день закончился хорошо. Наверно, приживусь я тут.
Только вот пока коллектив сам по себе, а я сам по себе. Ни они ко мне, ни я к ним.
Спустился в раздевалку. Печатники собрались в кружок и о чём-то между собой переговаривались.
При моём появлении сразу разошлись каждый к своему шкафчику. Начали переодеваться. Но одно сказанное кем-то из них слово я услышал. «Шмуль». Вот что сказал кто-то из них.
Раздевалка большая. У каждого печатника - два шкафчика. Один – для чистого, второй – для робы. Очень удобно.
Сосед мой слева – длинный парень, чуть старше меня. Почему-то он напоминает мне Слютина. Выражение лица, что ли, такое же благообразное, и носки меняет, видно, редко.
Началось всё с того, что он распахнул свой шкафчик так, что я не могу открыть свой.
Стою, жду терпеливо. Конечно, он зря это сделал, но ведь он не знал, с кем имеет дело.
- У тебя что, гражданских шмоток нет, или фикстулишь? – Очевидно, решив наладить со мной отношения, насмешливо спрашивает он меня, придерживая рукой открытую дверцу своего шкафа и не давая мне открыть мой. - Моремана из себя строишь?
- Фикстулю, - Благодушно ответил я ему. - И строю.
- На флоте наверно писарчуком в штабе служил?
- Обязательно, - Подтвердил я радостно. - Непременно писарчуком. Как же иначе?
 - Кличка у тебя наверно «румпель» была?
Я изо всех сил навалился на открытую дверь его шкафчика, прижав ею руку разговорчивого соседа.
- Ты что! - Завопил тот от боли. - Офонарел? Руку сломаешь! Отпусти руку, гад! Ой, руку ломаешь!
Печатники повернулась в нашу сторону, но от своих шкафчиков не отходили. Получалось, что они как бы зрители, а мы герои-исполнители. Театр!
- Ага — Согласился я, продолжая нажимать на дверцу. - Сломаю. Нечаянно. Но в следующий раз. А сегодня, падла, это так, наука тебе на будущее, вроде прививки. – И отпустил створку двери.
Судя по тому, как он начал махать придавленной мною рукой, стонать и тихо ругаться, и для чего-то ещё начал приседать на корточки, я действительно здорово прищемил его.
В раздевалке стало тихо. Зрители с нетерпением ожидали продолжения действия.
Не дождались. Сосед, очевидно, правильно оценил ситуацию.
- Ты что, шуток не понимаешь? Псих ты, что ли? – Забубнил он. - Чуть без руки меня не оставил. Смотри, пальцы даже посинели. Как я с такой рукой работать завтра буду?
- Бери бюллетень, - посоветовал я ему по-дружески и, резко обернувшись, взял его за грудки и тряхнул, как следует.
 - Башка, сучий потрох, нужна человеку не только для того, чтобы на ней шапочку носить. Соображаловка должна работать!  Усёк, гусёк?
- Да ладно тебе, ладно, - Ныл он. – Шуток не понимаешь!
Я снял робу и начал одеваться в чистое. В раздевалке было тихо. Накинул на плечи бушлат. Оглянулся. Убедился, что компания готова меня выслушать.
 – Меня шесть лет обучали убивать людей, - Довёл я до их сведения, - И шуток таких я не понимаю. В следующий раз пошутите, сразу в репу схлопочите. Все меня поняли, друзья-товарищи? 
И, оглянувшись на ноющего соседа, сообщил ему: – Пошёл я! До завтра! Приятно было познакомиться.
Что-то они за моей спиной говорили, но так тихо, что я не расслышал, но, опять-таки, одна фраза до меня долетела. И сказал её печатник с соседней машины.
- А усатый предупреждал.
Вот что он сказал.
Кто этот усатый и о чём он их предупреждал?
Весь вечер мы с Иосифом обсуждали перипетию с биографией моей семьи.
- Что ты удивляешься, - Убеждал меня Иосиф. – Да они на голубом глазу будут доказывать, что никаких репрессий не было. Это же одна компания! Ты что, хочешь, чтобы они признались в преступлениях? Одного соратника, который в пенсне, они убрали, и всё взвалят на него.
- Ты прав. В преступлениях никто сознаваться не будет, - Согласился я.
- Меня в этой ситуации волнует другое. – Иосиф стал постукивать рукой в перчатке по столу. – Как же то, что сказал тебе «Особняк» о мнении похоронить всё это, согласуется с созданием комиссии Микояна?
Хорошо, если это две конкурирующие между собой группы товарищей. Если это так, то неминуемо встанет вопрос, какая группа победит и во что может вылиться их противостояние. А если это одни и те же люди?
- Табу! – Сказал я Иосифу. – Это просто трёп, очень плохо действующий на психику. Слушай, - Оживился я. - Может быть, ты предлагаешь активные действия? А?
Тогда мы должны организоваться и, прежде всего, захватить банки, телеграф, вокзалы и ещё что-то. Ну, ты в курсе дела. У нас же  богатый опыт наших предков есть!
- Ладно, - согласился со мной Иосиф. – Давай будем продолжать жить. Возможно, нам повезёт, и мы увидим, что будет дальше.
- Знаешь, Иосиф! У нас в детском доме был один очень умный мальчик. Его звали Длинный Шер, и он знал много разных интересных слов. Как ты думаешь, какое он слово сказал бы мне, зная сегодняшнюю мою ситуацию?
- Ну? – Насторожился Иосиф.
- Мимикрия! Вот какое слово сказал бы мне Длинный Шер. А он знает, что говорит!  Ты, наверно хорошо  знаешь,  что оно обозначает?
Когда я начал свою службу в Гатчине, мне пришлось вспомнить все слова и манеру поведения зеков, работающих в Краснотурьинском депо. Правда, замполит батальона не поверил мне и сказал комбату, что я «Отдельный человек» и прикидываюсь.
А я никого не обманывал и не прикидывался. Я вёл себя и думал, как «отмороженный», и ребята из роты поверили в это. Особенно, после того, как все были уверены, что я участвовал в драке на танцплощадке, а не прятался в Доме культуры. Они все посчитали, что только «отмороженный» полезет в драку вместо того, чтобы отсиживаться в театре. Тем более, что так поступил Чёбот
Я спустился до их уровня, стал таким же, как они, и остался цел.
Потом, в Куземе я понял, что могу постепенно подниматься с «карачек» потому, что, хоть и странным, но все-таки стал в их понимании «паханом».
Это удивительно, что они продолжали подчиняться мне, вопреки неписанным правилам, которые я нарушал. Ведь я работал с ними на равных и жрал только то, что жрали они. Правда, я спал на нарах скраю.
Я, как «пахан», этим полностью себя дискредитировал.
Не может истинный «пахан» работать по определению. Не может не грабить свою паству.
В результате половина роты стала меня уважать, а вторая половина продолжала бояться.
А на набережной реки Мойка я был тихий, трудолюбивый середнячёк, не хватающий звёзд с неба и не претендующий на лидерство в нашем с Летуновым тандеме. Мне сказали – я пошёл! Правда, Марков и Цветков меня разгадали. Собственно, что они разгадали? Где я был настоящим?
А в матросском клубе меня считали интеллектуалом и звездой местного значения. И даже Кац отдавал мне должное.
Сейчас, в Красной Звезде, я опять «отмороженный».
Это мимикрия, Иосиф?
А ведь мимикрия присуща братьям нашим меньшим, да ещё растениям. У нас что, у людей другого средства для существования нет?
Тогда скажи мне, а какой я на самом деле? И вообще, кто я такой?
- Пошёл ты к чёрту! – Растеряно сказал Иосиф. – То, что у тебя завихрения в голове – факт.
 Без конца брякал телефон. Брякнет и замолчит. Наверно это Маргарита пробовала дозвониться до нас,  но связь была такая, что дозвониться было совершенно невозможно.
- Ты бы написал ей. Она там с ума сходит, как у тебя дела. – Иосиф вешает, в который раз, телефонную трубку и безнадёжно машет рукой.
- Уже написал. Сейчас сбегаю и отправлю.
- Кстати, - Встрепенулся Иосиф. – А как у тебя дела?
- Лучше не бывает! Давай ужинать.
Второй мой рабочий день начался с того, что печатники при встрече кивнули мне головами, а кое-кто даже сказал «Привет!»
Но главное это то, что прямо с утра, подошёл ко мне Водяхин.
- Вот, понимаешь, не думал, что ты такой. А с первого взгляда не скажешь. – Сказал Водяхин и стал смотреть, как я заряжаю самонаклад.
Стоит и смотрит, с ноги на ногу переминается, а потом дотрагивается до моего плеча.
- А правда, что ты, так сказать, в штрафной роте был?
- Правда.
Только откуда у него сведения такие, или «Особняк» треплом оказался?
- А я думал, что соврали.
- Кто же, Иван Иванович, сказал вам это?
- Не мне. Твой, понимаешь, азербайджанец нашим печатникам сказал в курилке, чтобы они с тобой поосторожнее были. Ребята мне это сегодня утром рассказали, после того как ты вчера чуть Гриднева не угробил.
- А больше он ничего не рассказывал, усатый этот?
- Вроде нет. А что, мог бы ещё что-нибудь рассказать?
Значит не «Особняк». Быть теперь тебе, Левин, опять молчуном.
- Ты все-таки, парень, так сказать, поосторожнее будь. – Попросил меня Водяхин, не дождавшись моего ответа.
 - Конечно, в обиду себя давать нельзя. Это я понимаю. Но так же тоже, понимаешь, не годится. Тут ведь производство и военное предприятие. Это, вроде, между вами как бы драка была. У тебя могут быть большие неприятности, если этому ход дадут.
- А у приятеля моего? – Поинтересовался я. – Он как бы у вас свой, а я пришлый?
- И он своё получит. Только тебе, так сказать, от этого легче  будет?
Он ещё раз взглянул на меня, покачал головой.
- Вот, никогда бы не подумал! Я, понимаешь, и не припомню, чтобы у нас такое было! Мне с газетки, когда о тебе звонили, говорили что ты, понимаешь, интеллигент.
- А что, интеллигентов можно по стене размазывать?
Водяхин махнул рукой и пошёл к себе.
Я запустил машину.
Забавно! Водяхин сказал, что «если делу ход дадут». Значит, сам он не собирается это делать. А ведь он, как начальник цеха, – обязан.
Очень он похож на Кандерова, это Водяхин. Тут даже дело не в ситцевых нарукавниках.
Это не значит, что мне как-то особенно везёт. Хорошие люди везде есть. И печатники тут, наверное, не все дерьмо. Вроде бы, в наш конфликт никто не лез.
Правда, стоять в стороне и получать удовольствие от свары, в которой не участвуешь, – тоже характеристика.
А вживаться приходится в любом коллективе.
Может, пробьёмся?

ТЕЛЕВИДЕНИЕ. РАСПУТЬЕ. СЮРПРИЗ.

- Всё это очень интересно, интригующе и вдохновляет, но скажи мне, дорогой мой Иосиф, каким образом этот самый загадочный Миллер тебя нашёл?
- Нет ничего проще, мой дорогой Аркадий. Кто-то из твоих друзей, кто не знает обо всех перипетиях твоей судьбы, но знает твой московский адрес и телефон, сообщил их этому Миллеру.
После того, как он позвонил на Панкратьевский переулок, в свою очередь, Анна Андреевна позвонила мне и спросила, не знаю ли я, где тебя искать.
- Она так и спросила тебя? И ты сказал ей, что я живу у тебя.
- Нет, - Глядя на меня ужасно честными глазами, сказал Иосиф. – Я попросил её передать Миллеру, чтобы он позвонил мне, а я ему помогу связаться с тобой.
- Да? – Я недоверчиво посмотрел на Иосифа. – Вот так и было?
- Да! – Подтвердил он. – Ты ушёл на работу, а этот Миллер позвонил утром мне и сказал, что ты ему очень нужен.
- Зачем?
- А ты у него сам спроси. Он обещал звонить сегодня вечером.
Чертовщина какая-то. Какой-то Миллер, которого я ни сном не духом не знаю, звонит на Панкратьевский, а Аня, не зная где меня искать, звонит Иосифу.
А, может, она знает, где меня искать? Уж больно честными глаза были у Иосифа. Когда человек врёт, то у него могут быть именно такие честные глаза. Всё это неспроста!
Мы успели уже поужинать, когда раздался телефонный звонок, и Иосиф сунул мне в руку телефонную трубку.
- Аркадий Вениаминович? - Услышал я безупречно поставленный баритон. – Здравствуйте! Разрешите представиться. Я режиссер телевидения Миллер Оскар Борисович.
- Очень приятно!
А что я ещё мог ему сказать? Подумаешь, режиссер телевидения! Мне из Совета Министров письмишко присылали и ничего! Я такой!
- Хочу сообщить вам, что при центральном телевидении организуется театральная студия. – Бодро сообщил он, в полной уверенности, что это меня может заинтересовать.
- Руководить этой студией, поручено мне. Сейчас идёт отбор абитуриентов. Мне настоятельно рекомендовали вас, как в высшей степени интересную кандидатуру.
- Кто меня рекомендовал? – Удивился я. А еще я удивился тому, что застучало моё сердце так, словно вопрос с театром не был мною решён раз и навсегда.
– Я вернулся в Москву всего три недели тому назад, Оскар Борисович. Меня тут ни одна душа не знает.
Он рассмеялся.
- Вы ошибаетесь, уважаемый Аркадий Вениаминович. Оказывается, знают как подающего большие надежды человека. Чтобы вас не интриговать дольше, я скажу, что найти вас мне рекомендовали в Ленинграде Макарьев и Кац.
Про Макарьева он наверняка соврал, а что касается Каца, то это в его характере. Тем более, этот Кац мне угрожал, что я всё равно вернусь на сцену.
- Давайте, мы с вами договоримся, когда вы сможете подъехать к нам на Шаболовку. – Предложил мне Миллер.
- Я свободен ежедневно только после пяти часов вечера или в любое время в воскресенье.
- Прекрасно! – Обрадовался он. - На ближайшее воскресенье вам будет заказан пропуск. Жду вас прямо с утра, часам к трём. Не забудьте взять с собой паспорт.
- Я должен буду что-то там у вас изображать?
- Изобразите себя. Этого будет вполне достаточно. До свидания!
- Ну, что? – Не терпится Иосифу.
- По-моему он из психиатрической больницы. Этот Миллер сказал, что мы с ним встретимся прямо с самого утра часа в три дня. Ты считаешь, что он нормальный человек?
Иосиф посмотрел на меня с упрёком.
- Ладно! Извини меня, пожалуйста! Сейчас я тебе всё расскажу.
Дело в том, что обо мне, в честь моего двадцатичетырёхлетия, Государственное телевидение Советского Союза собирается делать передачу, как об одном из героев современности.
Я тебя, Иосиф, очень прошу, ты не волнуйся. Я обязательно замолвлю словечко насчёт того, чтобы и тебя пригласили на это тожество. Где-нибудь на балконе обязательно тебе место, может быть, найдётся. Как же я без тебя?
- А если серьёзно? – Обиделся Иосиф. – Ты всё время забываешь, что я гораздо старше тебя, а ты ведёшь себя со мной, как со сверстником.
- Но, ты же мне дядя?
- Дядя.
- Ладно, извини! Если серьёзно, то судьба опять решила меня помучить. Опять, в который раз, получается, что стою я на перепутье. Направо пойдёшь… На телевидении организуется актёрская студия. Так он мне сказал, этот Миллер.
- Прежде чем на что-то решиться, надо всё досконально изучить. Я дам тебе свой галстук. – Иосиф полез в платяной шкаф. – У меня, по-моему, ещё до войны было три и они где-то тут были.
- Чёрта лысого! Я поеду в форме.

Посёлок Решетиха, Горьковской области.
Левиной Маргарите.

Кому:   Самой любимой женщине на свете!
От кого: От её мужа ( Я надеюсь что любимого)
Что:        Отчёт о прожитой неделе.

Пришёл я к мысли, что пора писать мемуары, а то ведь на память надеяться нельзя. Хилая штука, эта память.
С любовью рассматривая тебя, как самого беспристрастного моего критика, посылаю отрывок одной из глав будущей моей нетленки.
Суди!
А если без трёпа, выскажи своё мнение по поводу того, стоит ли отнестись серьёзно к этому.
Меня приглашает некто Миллер в качестве учащегося в драматическую студию при центральном телевидении. К этому приложил свою дружескую руку известный тебе Кац.
Мне назначили время на три часа дня. Я приехал на Шаболовку в два часа тридцать восемь минут. В бюро пропусков на меня посмотрели как-то странно. Заявили, что никакого Миллера они не знают и что мало ли кто тут ходит и морочит им голову.
- Из грязи да в князи! – Так они сказали мне.
Но ты ведь знаешь, моряки не сдаются. Я обошёл территорию студии телевидения кругом по периметру и обнаружил, что:
- Забор высокий. Конечно не такой, как башня инженера Шухова, но мне через него не перелезть.
Вернувшись к проходной через полчаса, встречен был товарищем Миллером.
Если взять фигуру капитана третьего ранга Цветкова и сначала сделать её немного тоньше, а потом вытянуть немного в высоту, затем выдрать немного белобрысые волосы, а оставшиеся тщательно зачесать на косой пробор, намазав предварительно их чем-то, чтобы блестели, облачить эту фигуру в коричневый замшевый пиджак и ботинки «На манной каше»…
После всего этого, на лицо ему надо надеть маску, выражающую глубочайший мыслительный процесс… Вот тогда ты представишь себе Оскара Борисовича Миллера.
Он взял меня под руку и, помахав небрежно милиционерше, стоящей в проходной, каким-то синеньким листочком, провёл меня в святая святых нарождающегося нового вида искусства.
Мы с ним вошли через звукоизолирующий тамбур в маленькое помещение с большим количеством стоящих, висящих, одиноких и собранных в группы осветительных приборов. В центре стоял стол и два стула. Напротив стола – солидное сооружение на колёсах, которое, по-моему, называется телевизионная камера. За камерой стоял солидный дядечка с наушниками на голове.
Мы с Миллером сели за стол. Я поднял глаза и увидел, что в стене напротив нас сделано очень широкое окно, и там, за стеклом, сидят  несколько человек, и кто с любопытством, а кто и равнодушно, смотрят на меня, а кто и вообще не смотрит. Зачем я им такой?
Миллер, в свою очередь, кинул на меня взор и, убедившись, что я ещё живой после того, как осознал куда он меня привёл, сделал какой-то условный знак дядечке за камерой и махнул рукой тем, любопытствующим и не очень, сидящим за стеклом.
Зажглись все осветительные приборы. Я решил, что свалял дурака. Надо было надеть самую тонкую тельняшку и брать с собой не один носовой платок, а полотенце.
- Давайте, мы с вами поговорим, - Предложил мне Миллер.
- Давайте, - Согласился я, используя самый низкий регистр моего речевого аппарата. – О чём?
- Пусть он чуть приподнимет голову, - Раздался властный мужской   голос   откуда- то   сверху.   И   поправьте  правый   софит!
- Вы мне? – Спросил я.
- Вам-вам! – Нетерпеливо прокричал мужчина. - А теперь покажите свой профиль.
Я повернулся к Миллеру и поинтересовался, не смотрины ли это.
- Пусть он что-нибудь прочтёт, - Потребовал мужчина из-под потолка.
- Сможете? – Полюбопытствовал Миллер. – Вот так, без всякой подготовки.
- Разворачивайтесь в марше! – Заорал я недолго думая.
- Он хулиган, - Догадался мужской голос сверху.
- Зато совершенно раскрепощён перед камерой, - Вступился за меня женский голос. – И обратите внимание на тембр.
- Он просто понятия не имеет, что это такое, - Объяснил ей мужской голос.
– У меня нет никакого сомнения по поводу его интеллекта. – Возразила женщина.
Они еще немного попрепирались между собой, и я узнал о себе много нового. А ещё я понял, что народ этот совершенно беспардонный. Разве можно вот так прилюдно обсуждать человека?
- Зайдите к нам, Оскар Борисович, - Сказал мужской голос, заканчивая диспут. – А этот пусть подождёт в фойе. Конечно, с такой физиономией… - Продолжил он.
- Зато голос, - парировала женщина. – И на характерные роли.
Я сидел на диване в фойе и думал о том, что хорошо хоть они не стали совать свои руки ко мне в рот, чтобы смотреть мне зубы, как смотрят лошадям, когда их приобретают.
Сидел я долго, и мне было очень жаль потерянного воскресенья. Лучше бы я постирал грязные тельняшки и трусы. Когда я теперь доберусь до Большой Почтовой?! Наверно только к вечеру.
Ты ведь сама понимаешь, что разве вечером в воскресенье кто-нибудь стирает? Тем более, что завтра рано утром на работу.
- Так, - Сказал Миллер, подойдя ко мне и сев рядом на диван, закинул ногу на ногу. – С сентября месяца мы начинаем  наши занятия. Три раза в будни с шести часов вечера и в воскресенье с утра.
- Это значит с четырёх? – переспросил я его.
- Нет-нет! Что вы! – Он немного подумал, а потом решил, что будет назначать время в процессе работы.
- А на что я могу рассчитывать? - Поинтересовался я. – И зачем мне всё это нужно?
- Уверен, – Миллер похлопал меня по плечу. – Текст за кадром вам обеспечен. А что дальше? Это, любезный мой, только от вас зависит.
Вот, родная моя, полный отчёт о моём походе на телевидение. Что будет дальше? Посмотрим.
А в типографии у меня всё в порядке.
Пиши мне, пожалуйста. По этому телефону говорить – ни себя не жалеть, ни тебя не любить.
А я тебя люблю!
Целую!
Твой, Я

- Тебя что-то волнует?
- Я не знаю, Иосиф. Как-то это всё не солидно и тот, кто командовал  из операторской, назвал меня «этот».
Мне обидно, когда обо мне так говорят, и я не люблю жлобства!
- Поспешай, не торопясь, племянник! Я предлагаю тебе, пережить сентябрь и только после этого решать.
Потом, нельзя сбрасывать со щитов мнение Маргариты. Кстати, - Неожиданно меняет тему Иосиф, - Какие у тебя планы на следующее воскресенье?
А что будет в следующее воскресенье? – Насторожился я.
- В следующее воскресенье будет воскресенье, - Открывает мне страшную тайну Иосиф. – Но ты лучше ничего не планируй. В крайнем случае, что-нибудь лёгенькое. Постирушку устрой или ещё что-нибудь в этом духе.
Где-то к среде моя машина заслужила персональное имя. Было организовано жюри в моём лице для его выбора. На финал конкурса были    отобраны:   «Ласточка»,   «Кляча»,    «Кошмар»  и   «Кормилица».
Вне конкурса рассматривались ещё два варианта: «Пропади ты пропадом» и «Чтобы я без тебя делал».
Эти варианты наиболее точно характеризовали характер ДПС-2, как любой агрегат женского рода. Капризность и изменчивость характера этой, так называемой, соломорезки не имела пределов.
Кстати, «Соломорезка» звучит вполне адекватно.
В субботу, заполняя ежедневную рапортичку о проделанной за день работе, я вдруг обнаружил, что сегодня двадцать пятое августа, а, следовательно, завтра двадцать шестое. Это значит, что ровно двадцать четыре года тому назад я появился на свет.
Вначале я решил, что надо бы устроить что-то вроде праздника не столько для себя, сколько для друзей. Мне-то что, а им, наверное, хочется! Но потом вспомнил, что Иосиф просил меня на этот день ничего не планировать, и решил я не суетиться, а подождать и посмотреть, что будет.
У нас с Иосифом раз и навсегда был заключён договор о том, что мы в воскресенья друг друга ни при каких обстоятельствах будить не имеем права. Мы свободные граждане свободной страны и каждый может спать столько, сколько получится, вплоть до утра понедельника.
Вот, поэтому я в это утро попытался его лягнуть ногой, когда он самым наглым образом стал стягивать с меня одеяло.
Это мне не помогло потому, что он стал уворачиваться от моих ляганий. У него было явное преимущество потому, что глаза у него были наверняка открыты, а у меня ещё нет. Тогда, я мёртвой хваткой уцепился за край одеяла, пытаясь натянуть его на себя, и стал ему подробно рассказывать всё, что я о нём думаю.
Но этот изверг не реагировал на мои протесты, стенания и проклятия и потихонечку стягивал меня на пол вместе с одеялом. Пришлось открыть сначала один глаз, а потом и второй.
Откуда-то из тумана проявилось передо мной милое личико с очаровательной улыбкой.
- Здравствуй! – Сказала мне Маргарита. – Поздравляю тебя с днём рождения!
- Это ты? – Задал я ей идиотский вопрос и стал лихорадочно припоминать весь тот текст, который извергался из меня в последние десять минут.
- Я, - Подтвердила она. – А ты что, ждал кого-нибудь другого, красноречивый мой?
Потом она посоветовала мне встать как можно быстрее, так как она приготовила яичницу-глазунью с колбасой, и Иосифу такой завтрак очень понравился.
- Вместо того, чтобы охранять твою половину завтрака, я вынуждена тут воевать с тобой.
- Бог с ней, с этой яичницей! – Сказал я Маргарите. – Давай, мы с тобой лучше поздороваемся.
- Давай, - Согласилась Маргарита.
Пока мы с ней здоровались, а это у нас заняло некоторое время, Иосиф конечно всю яичницу съел и, когда мы пришли на кухню, он совершенно невозмутимо вытирал сковородку куском хлеба. Увидев нас, он демонстративно этот кусок отправил в рот.
И ещё у него хватило наглости довести до нашего сведенья, что чистота – залог здоровья.
- Очень вкусно! – Сообщил он мне. – Почему мы с тобой никогда не готовили себе что-то подобное?
Его спасло только то, что у меня случайно сохранилась капелька чувства юмора, а ещё то, что у Маргариты, слава Богу,  не закончились, привезенные ею из Решетихи яйца и колбаса. Она женщина у меня умная! Видит, с кем дело имеет.
Везёт же этому Иосифу!
- Рассказывай! – Приказала мне Маргарита, отобрав у Иосифа сковородку. Она поставила её на конфорку, положила кусочек масла и стала резать колбасу.
Пока жарилась яичница, я успел рассказать только половину того, что хотел, так что окончание моего повествования совпало уже с коллективным чаепитием.
- Он занимается самоедством, - Иосиф вводит в курс происходящего Маргариту.
Тут они заспорили. Маргарита стала убеждать Иосифа, что сцена для её мужа не просто так, а скорее всего судьба, а Иосиф ей возражал, что счастливая судьба человека – это реализация его способностей. У талантливого человека, каковым он меня считает, способностей очень много, и надо выяснить, какая из них самая-самая.
Потом он вздохнул и сказал, что весь опыт человечества доказал, что хобби никогда не могло прокормить человека, а вот сделать его несчастным – это сколько угодно.
- Пусть это он решает сам! – Маргарита шлёпнула ладошкой по столу. – В любом случае, я ему подмога и опора!
Они друг с другом спорили, а меня вроде бы и не существовало.
 Обидно!
Но, самое возмутительное, почему моя жена, в сущности, женщина, считает, что это она для меня подмога и опора? А я, мужчина и глава семьи, вроде бы, нечто второстепенное и нуждающееся в опёке.
По-моему, это, вообще, ни в какие ворота не лезет!
На этом диспут по поводу моего призвания и дальнейшей судьбы был ими закончен.
Затем Иосиф довёл до нашего сведенья, что сегодня вечером соберётся вся честная компания. Что главным специалистом по выпивке будет опять Гайдар, а Пушкины принесут студень и селёдку.
- Но это ещё не всё. Главное, - Иосиф многозначительно поднял вверх указательный палец – К нам приедет мой давнишний приятель Володя Сонин. – Он сделал паузу. - Между прочим, доктор химических наук и начальник лаборатории, в которой будет работать Маргарита.
Я думал, что моя жена сейчас охнет или ахнет. Ну, проявит себя так, как обычно в таких случаях реагируют женщины. А она – хоть бы что! Получается, что она всё это знала заранее? И, выходит, что Иосиф – темнило и интриган.
- А еще, - Сказал мне Иосиф. - Пока мы не занялись подготовкой стола, и если твоя жена не начнёт немедленно мыть окно и пол, нам надо обсудить один план.
Иосиф взял под руку мою жену, и они чинно направились в комнату. Вдвоём!
Я сначала надеялся, что они позовут меня с собой. Вдруг, я им ещё понадоблюсь. Но так как этого не случилось, я решил, что обижаться на них будет себе дороже, и поплёлся следом, горбясь и демонстративно шаркая ногами.
Мы чинно вошли в комнату, сели за стол и Иосиф довёл до нашего сведенья, что им досконально проработан план прописки Маргариты в Москве, и что это единственно возможный вариант.
Он очень подробно всё нам рассказал со всеми подробностями и отступлениями в область военной стратегии и тактики, и даже психологии с фактором неожиданности.
Мы с Маргаритой стали думать об услышанном, а Иосиф наблюдал за выражением наших лиц.
- Другой возможности нет? – Спросила Маргарита.
- Нет, - Ответил ей Иосиф и объяснил почему.
- Хорошо, - Согласилась Маргарита. – Я всё поняла. А во сколько процентов ты Иосиф, оцениваешь надёжность твоего проекта?
- Пятьдесят процентов, Маргарита. Но это не мой проект. Это единственная возможность.
- Хорошо, - Сказала ещё раз Маргарита. – Теперь расскажи, что каждый из нас должен сделать.
  И Иосиф рассказал нам, что мы должны будем делать через шестьдесят шесть дней. Второго ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Ни на один день раньше и ни на один день позже.
- Почему таки строгости? – Растерянно спросила Маргарита.
- Потому, что должны быть веские доводы, что ваш вопрос должен решиться именно в этот день, а не накануне и не на следующий день!
Командирским тоном он распределил, что до этого срока должна сделать Маргарита, а что я. И от того, насколько точно мы выполним все его указания, зависит вся наша дальнейшая судьба.
Я сидел и молчал потому, что основная тяжесть при выполнении этого плана ложилась на Маргариту. Мне отводилась скромная роль докладчика.
Иосиф ещё раз подчеркнул необходимую скромность моего поведения.
- Простота, лаконичность, без какого-либо педалирования! Встал и доложил! Ты ещё обыкновенный матрос, ещё не отошедший от вбитой в тебя субординации! Понял?
- Да! – Подтвердил я. – Я понимаю, насколько это серьёзно.
- Конечно, - Спокойно сказал Иосиф. – Какие-то действия в дальнейшем будут у вас вызывать сомнения с этической точки зрения, но…
   
ЦЕЛЬ ОПРАВДЫВАЕТ СРЕДСТВА

- Ну? – Так Иосиф встречает меня каждый день вот уже второй месяц.
Мы идём с ним на кухню, и там нас встречает тётя Соня, которая вернулась из Одессы.
- Ну? – Спрашивает она меня, даже тогда, когда я за полночь возвращаюсь с телевидения.
Тётя Соня ставит передо мной тарелку с супом и садится напротив.
Она считает, что при тех нагрузках, которые я испытываю с утра, работая в типографии, а вечерами либо слушая лекции, либо репетируя, – суп залог здоровья.
Мне очень хочется спать, но тётя Соня и слушать ничего не хочет.
- Ну! – Требует она. – Они тебе уже дают роль?
- Нет, тётя Соня. Ещё не дают. Рано мне ещё роль получать.
- Они о чём думают! – Возмущается она. – Как будто я не знаю этой мишпохи! Они мне крутят, а я этого не люблю!
С каждым вечером она возмущается всё больше и больше.
- Ты мне говорил, что протекцию тебе сделал Кац?
У меня слипаются глаза. Я стараюсь не пронести ложку с супом мимо рта.
- Я тебе скажу! – Тётя Соня смотрит на мою тарелку. 
- Ты очень плохо ешь, мальчик. Послушай тётю Соню. Я знаю его, как облупленного, этого Каца!
Я начинаю просыпаться.
Когда он учился в Одесском театральном училище, он каждый день играл свои роли. Ему давали, а тебе рано? Нет, он, конечно, гений, этот Кац, но ты тоже очень хорошо выглядываешь.
 Я прекрасно знаю его сестру, и папа его  знаменит на весь город. Кто  не  знает  Фридриха  Каца?   Это   очень большой человек в Одессе.
Её голос умиротворяющее журчит, и у меня уже нет сил поднести ложку ко рту.
-  Он служил в Управе!
Она говорит это очень громко, и я опять начинаю просыпаться.
- Тётя Соня, Аркадий служил в Управе?
Тётя Соня делает большие глаза.
- Какой Аркадий! Причём тут этот бедный мальчик? В Управе служил сам Фридрих Кац! 
 Она ждёт, когда я оценю по достоинству то, что она мне только что сообщила.
- Когда Фридрих идёт по улице, то все встречные приподнимали шляпы и все знали, что у Кацев гениальный ребёнок.
Послушаешь тётю Соню и начинаешь понимать, что мир такой маленький, и все в этом мире  друг друга знают.
- Действительно, мир тесен. – Говорю я ей.
- Да! – Подтверждает она. - Мир тесен. Но он тесен для Одесситов!
Она начинает что-то шептать. Это называется, что она беседует с умным человеком. 
- Аркадий! – Она, видимо, приходит к какому-то решению. – Знаешь, что я пойду к твоему Миллеру и прямо скажу ему, что он очень рискует. Чует моё сердце, что этот твой режиссер ещё из-под той мамы!
Тут я просыпаюсь окончательно.
- Слушай, Иосиф! – Пугаюсь я. – Она что, действительно может пойти к Миллеру?
- Тётя Соня из Одессы и всё может! – Обнадёжил он меня.
- Ну? – Встречает меня тётя Соня, когда я прихожу с работы, и начинает греметь кастрюлями. – Что там у тебя в твоей Красной Звезде, и как поживает товарищ Водяхин?
Разве я могу ей рассказать, какой я хитрый и непорядочный человек?
 На днях Водяхин привел какого-то парня. Показал ему мою машину и сказал, что она работает «как часы». Сказал он это и неосторожно ушёл, оставив нас одних.
А тут, как нарочно, машина моя взбрыкнула, и мне пришлось поскакать от приёмки к накладке, от накладки к зарядке и так далее, и тому подобное.
Я скакал, как горный козёл, а парень смотрел на мои метания, а потом осторожно спросил о том, сколько за такую работу мне платят.
Ну, что я мог ему ответить? Врать, как честный человек, я не мог. Так что я просто махнул рукой, а если он не так меня понял, так это его проблемы.
Приход сменщика означал то, что работать в одну смену я больше не смогу, а раз так, то прощай телевидение.
До этого случая Водяхин ещё приводил двух ребят, но так совпадало, что машина при них работала из рук вон плохо.
- Ейские машины вообще дерьмо! – Со знанием дела говорили приходящие печатники. – Это вся Москва знает. Зачем ты тут вкалываешь? – Спрашивали они меня. – Вон, в Красном Пролетарии ставят немецкие машины, а ты тут мечешься, как проклятый!
У Водяхина делались большими глаза, и он старался, как можно быстрее, увести абитуриентов подальше от меня.
О чём они там между собой разговаривали, я не знаю. Но больше я этих ребят не видел.
Заканчивался октябрь.
Однажды, вернувшись с телевиденья, съев тарелку супа, я обнадёжил тётю Соню, что на днях получаю самую главную роль.
Правда, моя роль в очередном спектакле о революции ограничивалась тем, что я должен был пробежать по диагонали мимо оператора, размахивая маузером и что-то прокричать. За мной должны были бежать ещё несколько ребят, но я был главным.
- Этого – Режиссер спектакля ткнул в меня пальцем. – Не переодевайте. Пусть так матросом и бегает. Дайте ему маузер.
Потом он ещё раз внимательно осмотрел меня и предупредил, что спектакль идёт прямо в эфир и чтобы я только открывал рот.
- Боже тебя упаси, парень, кричать что-нибудь. Пробежишь с открытым ртом и всё! Понял?
Не стал бы я рассказывать Иосифу об этом первом моём выступление в массовке, если бы ни оказался у меня в руках необыкновенный  маузер  в  деревянной  кобуре.  Я  достал  его из неё.
На рукоятке его был прикреплён орден Красного знамени, и ещё была выгравирована надпись: «Честному воину Рабоче-крестьянской Красной Армии от ЦИК Союза ССР.» Имя этого честного воина, получившего наградное оружие, было тщательно забито. А ещё, ствол этого маузера был сбоку просверлен.
Уничтожен был этот маузер как оружие точно так же, как наверно был уничтожен и его хозяин.
А вдруг этот маузер был моего отца? 
- Ну, вот! – Удовлетворённо констатировала тётя Соня. – Стоит только мне взяться за дело, и всё сразу налаживается.
Только, Аркадий, я не разобрала ни одно слово, которое ты кричал. Они что, это специально так сделали? Зачем? Ведь ты же не картавишь!
Выслушав её, я добрался до своего дивана с мечтой, немедленно укутаться в одеяло, донести свою голову до подушки и, закрыв глаза, ни  о чём не думать.
Что толку от этих мыслей. Отцовский это маузер или какого-то другого человека, замученного среди других тысяч? Отца расстреляли, маузер просверлили.
И ничего такого особенного не было! Нам всё это просто приснилось. Закрыли эту тему!  Есть такое теперь мнение там, где-то наверху.
Спать, спать!
На следующий вечер я, разбирая свою постель, прежде чем лечь, случайно подняв глаза, я увидел лежащий под самым большим слоником, стоящим на полке дивана, почтовый конверт. Раньше его там не было.
- Да-да! – Сказал мне Иосиф и, поскрипев пружинами своей кровати, отвернулся к стенке. – Это тебе.
Я обратил внимание, что на конверте отсутствовал адрес, а было просто написано очень знакомыми, очень красивым почерком: «Аркадию».
Я вскрыл конверт.

Здравствуй друг мой, Аркадий!
Хоть мы и не переписывались с тобой целых шесть лет, а мы с Леной о тебе всё знаем и очень переживаем за вас всех.

- Гаси свет, - Заворчал Иосиф. – Прочесть это ты сможешь и завтра.
- Ты, вместо того чтобы спать, лучше скоренько придумай и расскажи мне, каким образом это письмо тут оказалось? – Решил выяснить я.
- Не мешай мне спать! Что за манера, задавать среди ночи дурацкие вопросы! – Иосиф укрылся одеялом с головой и демонстративно захрапел.

Я не имею права тебя судить, а Лена плачет и говорит, что всё это ужасно и не справедливо.

Сон улетел куда-то. Я погасил свет и сел поближе к окну.
Напротив нашего окна висел уличный фонарь, и его света вполне было достаточно для того, чтобы можно было читать.

Наверно это так, друг мой, и она права. Очень разнится наша теперешняя жизнь с той, о которой мы мечтали. Будни, будни, будни!
Давным-давно я мечтал о том, что буду всегда первым и великим учёным, и тогда я буду свободен от дураков и не буду зависим от человеческой подлости, а ты мне возражал, что работая на своей печатной машине, ты будешь независим.
- Машине дурак приказать не может, - Убеждал ты меня. – Она ведь железная.
Похоже, мы оба ошибались. Во всяком случае, я.
Воплощая свою мечту в жизнь, я после окончания института поступил в аспирантуру, а месяц тому назад, собрав свои вещички, помахал  горному институту рукой и, перейдя на другую сторону улицы, вошёл в дверь дома, на котором висела табличка: «Трест Спецшахтострой».
Теперь я уже не аспирант, а пока простой инженер в этом богоугодном заведении.
А всё очень просто объясняется, друг мой Аркадий. У нас появилась очаровательная дочь, а Лена должна, чтобы стать врачом, закончить ординатуру. Вот и всё.
Чтобы жить – надо иметь крышу над головой, каждый день есть и одеваться потеплее, потому что в Сибири в набедренной повязке долго не проходишь. Либо замёрзнешь, либо милиция заберёт.
Проза?
Совершенно верно! Жизнь, как она есть!
Ты думаешь, что я тебе жалуюсь. Боже упаси. Я совершенно не изменился, но теперь у меня есть Лена и Анюта.
В этой связи, у меня появилась настоящая цель, ради которой стоит жить. Я обязан этих девочек сделать счастливыми! Не завтра, а сегодня, ежедневно, всегда. Разве такая цель не достойна мужчины?
Теперь я тебе должен написать ещё об одной очень важной вещи.
После первой сессии в прошлом году я ездил в Краснотурьинск. Надо было решить все финансовые проблемы с моей пенсией.
Я был на кладбище. Могила Искры ухожена. Её мама за ней следит. Мы с ней там встретились и разговорились. Она пригласила меня к себе в гости. У неё в это время гостила её мать Нина Николаевна. Та самая, у которой жила Любовь Аркадьевна в Петушках.
Память у меня хорошая, и интуиция никогда не подводила. Два дня я ходил вокруг да около этих дам.
Сколько мы с ними переговорили, ты и представить не можешь! Кстати, и о тебе тоже. Я им рассказал, как ты взял себе свою настоящую фамилию, и что из-за этого получилось.
А вот, мой друг Аркадий, что получилось после наших долгих разговоров! Пишет тебе Бессель Владимир Рудольфович – сын своего отца.
На следующей неделе мы с Леной получаем новое свидетельство о браке, меняем свои паспорта, а Анюта – метрику и свидетельство о рождении.
Мне это было необходимо и ты, как никто другой, это должен понять.
Какая, должен тебе сказать, это морока! Скольким людям мне пришлось доказывать, что я вполне нормальный человек.
У тебя хоть было свидетельство о рождении, а у меня ничего, кроме рассказа какой-то женщины, жившей по соседству с моей матерью в посёлке Бор Горьковской области.
Я обращался туда, где я родился, но они даже не удосужились ответить мне.
Ничего! Я знаю, что это так! Я всю свою жизнь чувствовал, что это так! А это, в конце концов, самое главное.
Вернёмся к тому, с чего я начал это письмо.
Пройми меня, Аркадий, правильно. Мы с тобой мужчины! У нас есть долг! А ещё, мы обязаны сохранить любовь к ближним своим, понимать их и уметь прощать!
Лена тебя и Маргариту целует, желает вам счастья.
Пусть наша Аннушка немного подрастёт, и мы к вам нагрянем. Примите?
Очень надеюсь, что у меня есть настоящий друг.
Пишите нам. Мой адрес на конверте.
Остаюсь твой,
Теперь Владимир Бессель.

Иосиф перестал храпеть, сел на кровати и спросил:
- Ну?
- Не мешай мне спать, предатель! Ты теперь будешь утверждать, что письма носят голуби. Птицы специально выбирают те, у которых на конверте нет адреса. – Я укутался с головой одеялом и уткнулся носом в спинку дивана. Я совершенно не планировал всю ночь ворочаться с боку на бок. Я спать хотел!
Иосиф продолжал сидеть на своей кровати.
- Говорят, что первое чувство самое верное. Так? – Спросил я его.
- Ну? – Сказал Иосиф.
- Он не писал мне шесть лет.
- И ты ему тоже, - Подсказал Иосиф.
- Я не об этом. Однажды ты мне сказал, что журналистам иногда приходится писать заказные материалы.
- Давай спать, - Предложил мне Иосиф.
- Нет, ты мне ответь!
Ничего мне на это Иосиф не ответил.
До чего же неудобным бывает этот диван!
Первого ноября мы с Иосифом весь вечер просидели за столом и обыгрывали все возможные варианты предстоящей операции.
По коридору с гиком носились соседские дети, а их мама кричала их папе, чтобы он немедленно прекратил это безобразие, потому что это коммунальная квартира, и надо соблюдать правила общежития.
- Может, нам стоить обить дверь чем-нибудь звукоизолирующим? – Предложил я Иосифу.
- Подождём с этим, - отмахивается он. – Слушай, что удалось узнать, - Иосиф гордо поглядывает на меня. – Опыт фронтового журналиста – бесценен. С каждым днём убеждаюсь, что круг знакомых у фронтового журналиста, бесконечен и память людская вечна.
- Фронтовой журналист – это о-го-го! – Соглашаюсь я с ним.
- Внимай! – Говорит он мне. - Начальник вашего отделения милиции – подполковник Карпов Пётр Михайлович!
Иосиф ждёт, пока я начну восхищаться его осведомлённостью.
- Конечно! – Говорю я с придыханием. – Это же полностью меняет дело! Карпов Пётр Михайлович! Ну, как же! Мы теперь это знаем, и у нас исчезли все проблемы!
- Да, - Значительно усмехается Иосиф. – Ты можешь иронизировать сколько хочешь. Но я тебе скажу ещё одну вещь. Уважаемый Пётр Михайлович воевал на Северном флоте. Он бывший моряк! Оцени это!
- Оценил, - Сдаюсь я. – Ты гений!
- Не приуменьшай! – Иосиф стыдливо потупил взор. – Теперь всё это надо обыграть. Но учти, играть ничего нельзя. Всё должно быть просто, спокойно и искренне. Опыт твоего Гавриленко в данном случае не подходит совершенно. Никакого театра! Ты действуешь строго по моей инструкции! Всё это, Аркадий, очень серьёзно!
Маргарита дозвонилась. Связь на этот раз была просто приличная. Я даже к концу разговора не потерял голос.
- Мой поезд приходит в Москву около семи. Ты знаешь, это тот же самый поезд, как в прошлый раз. Учти, что у меня два чемодана и большая хозяйственная сумка. – Хвастается она.
- Это хороший знак! – Решил взбодрить меня Иосиф. – Я забираю вещи Маргариты и везу их к себе, а вы – в домоуправление за справками и сразу после этого – к Карпову.
- А если его не будет на месте? – Паникую я.
Иосиф тяжело вздыхает.
- Аркадий, дитя моё. Мы с тобой всё это уже тысячу раз обсуждали! Время, которое мы выбрали, – не случайное. Всё рассчитано! Столько моих фронтовых знакомых над этим работали!
Второго ноября перед самым обедом мы с Маргаритой входим в отделение милиции.
- Я не знаю, товарищи, - сомневается дежурный милиционер. – Вряд ли, начальник вас примет сейчас. День ведь предпраздничный, и приёма сегодня нет! Приходите после праздников.
- Ну, пожалуйста! – Умоляет его Маргарита. – У нас просто нет другого выхода. Кроме Петра Михайловича этот вопрос никто решить не может.
- Надолго мы его не задержим. – Вступаю я в бой. – Пару слов и больше ничего\!
- Ну, хорошо, - Вздыхает дежурный. – Сейчас он мне влепит по самое некуда!
Он поднимает телефонную трубку
- Товарищ подполковник! Тут к вам один моряк с девушкой просятся.
Дежурный прижимает телефонную трубку рукой и спрашивает  меня. - Где служил?
- На северах. – Подсказываю я ему.
- На северах, товарищ подполковник. Ясно, есть!
Он поворачивается к нам.
- Ваше счастье, что вы с флота. А то бы ни-ни! Начальник к вашему брату неровно дышит. Было время - он сам плавал.
- Здравия желаю, товарищ подполковник! Старшина второй статьи запаса Левин! Разрешите обратиться.
- Садитесь, - Начальник отделения указывает мне на стул за приставным столом. – И вы девушка садитесь. В ногах правды нет. Только у меня на вас пять минут и не больше. Если что, не взыщите. – Сухо сообщает он нам.
Сказал, как отрезал! Недобро смотрит. С подозрением. Ощупывает нас взглядом. Потом вообще глаза отвёл. Разглядывает что-то у себя на столе.
- Это моя жена, - Объясняю я ему.
- Это когда же вы успели? – Он поднимает голову и удивлённо смотрит то на меня, то на Маргариту. Выражение его глаз чуть-чуть меняется. Вроде бы добрее они становятся, что ли.
– Торопыги какие! Только, как это вы ухитрились, если прежде, чем расписывают, – ждать приходится. – Сомневается он.
- Она меня шесть лет ждала. – Сообщаю я ему.
- Ну, да? – Он недоверчиво смотрит на Маргариту, потом переводит взгляд на меня. – А почему шесть лет? На сверхсрочную хотели остаться, и не взяли? Может, шуганули вас?
Спрашивает это он у меня с чуть заметным смешком. Опять взгляд у него становится жёстким.
- Нет, - Объясняю я ему. – Лишний год за компот!
- Не понял я – Мотнул он головой. – Какой компот?
 - Из-за приказа всё это получилось, по поводу перехода на четырёхлетний срок службы, товарищ подполковник. Почитай весь старшинский состав оставили до особого распоряжения. А мы к тому времени уже пять лет оттрубили. Всех специалистов оставили. Салаг то кому-то готовить надо было!
- За компот! – Захохотал Карпов. Откинулся на спинку стула – Это здорово! Флотские придумают, мало не покажется! Это же надо – за компот! Честно сказать, думал, что ты «сундучить» собрался. А?
- Не уважаю я каптёрщиков, - Делится он с Маргаритой. - Как правило – балласт, а не люди. А где служил? – Снова обращается он ко мне.
Маргарита нервно задвигалась на стуле.
- Два года на северах, а четыре – на Балтике, товарищ подполковник.
- Я в мичманах ходил, - Хвастается начальник отделения милиции и пересаживается за приставной столик рядом с Маргаритой.
- А где на северах был?
- Паньгома.
- Он морщит лоб, - Что-то я не слышал про такое. А что там?
- Река Кузема впадает в море. Залив приличный. Это на траверсе Соловков.
- За полярным кругом?
- Вроде бы за ним, родимым.
- А кроме Куземы, что там ещё есть? - Прищурился он.
- А чему там ещё быть? – Удивляюсь я. - Воды там много.
Подполковник захохотал, толкнул Маргариту в бок.
- Темнило, оказывается твой благоверный! Военную тайну не разглашает!
Мы оба посмеялись. И Маргарита улыбнулась, но как-то криво. Что-то она сегодня шуток не понимает.
- Так, - Карпов пересел обратно на своё место за столом. Посмотрел на часы. - Докладывай, старшина, зачем пожаловали?
Я встал со стула, зачем-то тронул свою мичманку, лежащую на приставном столе, развернул её крабом к Карпову и выложил ему всё.
И про отца-комкора, про детский дом и Краснотурьинск, про товарища Микояна, и про жилплощадь, которую у нас в своё время реквизировали, а теперь должны вернуть.
Про то, что Маргариту, по совету Анастаса Ивановича, её Главк разрешил отпустить из Решетихи раньше срока. Что она прошла проверку, и её берут на работу в один жутко секретный «ящик», но без прописки ничего не получится, а место может уйти. Так её в отделе кадров «ящика» и предупредили. Сказали, чтобы до праздников. А с увольнением в Решетихе тянули до последнего.
-  Вот жена к вам прямо с поезда прибежала. Только сегодня утром приехала.
- Прямо с вокзала, - Подтвердила Маргарита. -      Поэтому, вот сегодня мы пришли. А так бы, конечно, после праздников. Вы уж, Пётр Михайлович, простите меня! Так всё сложилось!
Доложил я ему всё это чётко и просто. Без всяких премудростей. По-военному. Что есть – то есть. И стал ждать, что будет. Стою и жду. Руки по швам. По стойке смирно стою. А на Маргариту взглянуть боюсь.
Слушал он меня внимательно. Вроде бы всё нормально шло, но вот что-то пауза затягивается.
Проскрипел под ним стул.
- На Балтику то тебя после пятьдесят третьего года перевели? – Вдруг спросил он меня.
- Так точно! - Подтвердил я.
- У тебя тут, в Москве, кто-то оставался в это время?
- Бабушка.
- Что за бабушка?
- Иванова Анна Андреевна. Член партии с одиннадцатого года.
Стул под подполковником ещё раз заскрипел.
- Давай, молодка, свой паспорт, - Потребовал он у Маргариты. – Верная ты наша, подруга боевая!
В это время в дверь аккуратно стукнули.
- Кто там? – Рявкнул подполковник.
Вошёл капитан. Вытянулся в струнку. Отдал честь.
- Товарищ подполковник! Личный состав…
- Понял, - перебил его начальник отделения. – Сейчас буду!
- Эх! Как же вы не во время, ребята! – Карпов стал вертеть в руках Маргаритин паспорт. Страничку за страничкой просматривал. – Что мне с вами делать? Жилая площадь-то у вас там  какая? В том смысле, какой метраж у комнаты?
- Вот справка, - Дрожащей рукой Маргарита протянула ему справку из домоуправления.
- Ого! – Удивился подполковник. – Это что ж за дом у нас такой в районе имеется? Это не комната – зала целая! – Он ещё раз внимательно прочёл справку. – А, это «Серая коммуна»! Квартира-то, наверно, до революции генеральская была?
- Генеральская, - подтверждает Маргарита. – Там в первой комнате до сих пор жена этого генерала живёт.
- Сапегина Евгения Михайловна это кто такая?
- Мама, - прошептала Маргарита. И достала из сумочки своё свидетельство о рождении.
- Мамаша одна там живёт?
Маргарита кладёт ему на стол выписку из домовой книги.
- Одна – Шепчет Маргарита и всхлипывает.
- Не тесно ей? – Спрашивает Карпов и еще раз, одну за другой смотрит все бумажки, которые Маргарита ему выложила.
- Всеми документами обзавелись, грамотеи! – Хохотнул он. – Кто ж вас научил всему этому?
- Да нет, - Я попытался сказать это как можно небрежнее. – Это, товарищ подполковник, просто там обсуждалось среди прочего.
Где это «там» обсуждалось и среди чего прочего, я объяснять ему не стал. Начальник отделения милиции – человек опытный. Что ж ему такие, очевидные, вещи объяснять? Это только обижать человека!
 - А почему у вас нет  разрешения матери на вашу  прописку к ней? Должна быть её виза на вашем заявлении.
- А зачем? – Удивился я. -  Она же её мать! Если бы я туда прописывался – тогда понятно другое дело. А тут одна дочка. Она же родила её тут.
Стоящий в дверях капитан кашлянул.
- Диденко! – Сказал ему подполковник. – Давай сюда Светку. Да живо!
Капитан исчез, а вместо него в кабинет вплыла женщина средних лет в крепленовом розовом костюме. Голова её была гордо поднята, и складывалось такое впечатление, что она где-то высоко-высоко парит над нами, а мы «сирые и убогие» внизу ползаем.
Я почему на её голову внимание обратил? У неё из волос на голове был сооружён такой овин…
- Светлана Сергеевна, - Вкрадчиво обратился к ней начальник отделения. – Вот вам последнее, предпраздничное задание. Оформите этой гражданке прописку.
Он передал ей все Маргаритины бумаги.
- Временную? – Пропела Светка.
- Да нет, она же москвичка. Молодой специалист. Всё по закону! Вот моряка дождалась. Тоже ведь, редкость, как считаешь, Светлана Сергеевна? Шесть лет ожидать, это не фунт табаку. Характер надо иметь!
- Это не фунт табаку, а фунт изюма, - Поправляет начальника Светлана Сергеевна. - Пойдёмте со мной, гражданка! - Не глядя на Маргариту цедит она. – Если есть, чего ждать, то, что тут особенного? Бывает, что такое ожидание – сплошь одни праздники! - Добавила она и со значением взглянула не меня.
Карпов встаёт со стула.
- Всё! Давай, моряк! Ты в своей Поньгоме, а я в Рыбачем. Слышал о таком? Вот! Про скалистые горы наверное пели? Ты – шесть лет, а я – восемь, как медный котелок! Так-то!
Все мы солёной водички хлебнули! Значит, – вроде братства. На флоте случайных людей не бывает! Так я понимаю. – Он протянул мне руку. – Теперь у тебя другая жизнь будет. Я считаю, что ты её заслужил.
- Я думала, что в обморок упаду, - Пожаловалась мне Маргарита. – Это вы с Иосифом специально такой цирк устроили?
- Не бери в голову. Это всё пустяки. 
Мы сидим в скверике на Миусах. Приходим в себя после пережитого. Прямо напротив нас – Маргаритин дом. Сейчас мне самое время тёщу увидеть! Милое дело!
Смотрю, а у Маргариты руки подрагивают. Надо приводить её в порядок.
- Объясни мне, пожалуйста, две вещи, - Прошу я жену. – Почему ваш дом «Серой коммуной» называется?
- Потому, что после революции всю буржуазию из него выселили, а заселили рабочими трамвайного депо Щепетильникова, и какое-то время они, трамвайщики, все жили, как коммуна. А серой – потому, что дом серого цвета. Что там тебя ещё интересует?
- Объясни мне, как эта Светка такой пук волос себе на голове вырастила.
- Дремучий ты мужик, Левин. То, что у неё на голове сооружено – Бабеттой называется.
- Да я не про название. Волос то откуда у неё так много?
- Да волос у неё не больше чем у меня! Она просто туда консервную банку из-под бычков приспосабливает.
От неожиданности я даже  встаю со скамейки.
- Врёшь!
- Очень надо! Подумаешь, невидаль! - Пожимает плечами Маргарита. – Я себе тоже вот такую же сделаю, раз тебе понравилось. Вот  увидишь,  как  будет  здорово.  Пошли,  раз  встал.  Ноги не дрожат?
- Ну? - Встречает нас Иосиф.
- Ну? – Заглядывает в комнату тётя Соня.
- Ох! – Маргарита падает на стул. – Если бы вы только знали, как я люблю моряков!
- Это Микоян своё дело сделал? – Не терпится узнать подробности Иосифу. – Мы всё правильно рассчитали?
- Правильно, - Успокаиваю я его. – Высший класс!
Я подхожу к Маргарите и начинаю гладить её по голове. Она прижимается ко мне и всхлипывает.
- Вот так люди разрыв сердца получают, - жалуется она тёте Соне. – Мне бы выпить что-нибудь.
- Сейчас, девочка! Потерпи. Я тебе сейчас накапаю.
Тётя Соня убегает к себе и приносит маленький стаканчик и пузырёк.
- Одна, две, три… - Считает она капли.
 – Иосиф, а у нас может быть найдётся консервная банка из-под бычков? – Спрашиваю я.
- Это зачем? – Беспокоится тётя Соня и перестаёт считать капли.
– Причём тут бычки? Что вы всё, мужчины, выдумываете! Здрасьте, пожалуйста! Какие-то бычки вам срочно уже понадобились! Если я сварила прекрасный обед, и куриный бульон с клёцками, то  вам немедленно надо бычки?
- Не обращайте, пожалуйста, на них внимание, тётя Соня, - Успокаивает её Маргарита. - Они просто хулиганы. Просто два очень надёжных хулигана!
Она ещё крепче прижимается ко мне.
- Господи! Я – в Москве!

БУДНИ. ТЁТЯ СОНЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ОДЕССУ.

Сегодня воскресение, и у Маргариты с тётей Соней с утра конфликт по поводу того, кто из них должен вставать первой и готовить для всех завтрак.
Конфликт разгорелся после того, как Маргарита совершенно бестактно заявила тёте Соне, что первой должна вставать именно она, Маргарита, потому, что она, видите ли, моложе.
- Интересное дело! – Возмутилась тётя Соня. – Она, понимаете, уже моложе! - Ха! Кто тебя воспитывал, девочка, что ты такие гадости мне смеешь уже говорить?
Иосиф какое-то время лежит, ожидая, что я как-то отреагирую на происходящее.
Но, не дождавшись моей реакции, он со стоном вылезает из-под тёплого одеяла, охая, как старый дед, встаёт с кровати и идёт на кухню, мирить женщин.
Возвращается он расстроенный, озадаченный, подавленный и заявляет, что, фактически уже прожив жизнь, он так и не научился понимать этих тёток.
- Они сказали мне, что это мы во всём виноваты! В частности, я. Ты в состоянии понять то, что я тебе говорю?
- Пытаюсь. – Признаюсь я. - Но только ты говори потише. Очень хочется ещё подремать.
- Мерзавец! – Иосиф даёт мне первую характеристику за сегодняшний день. В течение дня их будет много. Этот Иосиф большой мастак характеризовать ближних.
- Эти дамы сказали, что вместо того, чтобы встать первым и подать им кофе в постель, я беспардонно ввязываюсь в женские беседы. Вот этот крик на лужайке – они называют беседой! Тебе это нравится?
Я с Иосифом обсудил перспективу остаться на сегодня без завтрака, но, в конце концов, эти тётки, пожаловавшись всему свету на свою женскую судьбу, выразив друг другу сочувствие по поводу  трагического невезения в выборе ближайших родственников, дали нам позавтракать, и я укатил на Шаболовку. 
Вернулся домой к обеду полный желания немедленно поделиться со всеми совершенно сногсшибательной новостью, но в квартире творилось, Бог знает что! Им было совершенно не до меня.
Тётя Соня и Маргарита бегали из одной комнаты в другую, а Иосиф смирно сидел в уголке, так чтобы его не затоптали. В комнате у тёти Сони на полу стояли открытые два чемодана и кофр. Дверки шкафов были распахнуты настежь. На кровати возвышалась груда одежды.
В их метаниях по комнатам я, наконец, уловил некую закономерность.
Когда  они прибегали в комнату Иосифа, Маргарита садилась за стол и начинала аккуратно записывать в тетрадку то, что диктовала ей тётя Соня. Поработав так какое-то время, они убегали в комнату к тёте Соне и начинали укладывать её вещи в чемоданы.
Какое-то время они сосредоточенно этим занимались, но вдруг тётя Соня что-то вспоминала, они бросали укладку вещей и мчались обратно в комнату Иосифа. Маргарита снова садилась за стол и начинала записывать:
- Он не любит лук в супе, - Диктует ей тётя Соня. – Надо сразу класть целую луковицу прямо в кастрюлю, а потом её приходится выбрасывать.
- Кастрюлю? – Спрашивает сидящий в углу любознательный Иосиф.
- Идиот! – Отвечает ему тётя Соня. – Пиши дальше, - Командует она Маргарите. – Когда у него протираются пятки на носках, он продолжает их носить, но дыркой наверх. Ты умеешь штопать?
Маргарита утвердительно кивает головой.
- Вот, - Вздыхает тётя Соня. – За этим надо следить. Пиши дальше. Ему нельзя давать много риса.
Она что-то шепчет на ухо Маргарите, и та опять понимающе кивает головой и что-то записывает.
- Каждый вечер перед сном ему надо давать кефир или ряженку. Ты знаешь, ряженку продают на рынке колхозницы в гранёных стаканах, закрытых газетой, и они завязаны такими верёвочками.
- Колхозницы? – Интересуется любопытный Иосиф.
На это раз женщины говорят, что они просто игнорируют на него.
Наверху должна быть коричневая корочка. – Продолжает диктовать тётя Соня. - Он её не любит и кефир тоже. Надо следить, чтобы он не выливал их в уборную.
Я смотрю на страдающего Иосифа и получаю удовольствие.
- Что ты веселишься тут? – Грозно спрашивает меня тётя Соня. - Иди туда и запирай мои чемоданы, - Командует она мне. – И переноси ваши вещи в мою комнату. Только не путай, где моё, а где ваше.
Вам, мужчинам, совершенно ничего нельзя доверять! Теперь, пока меня нет, вы будете жить у меня. А ты пиши! – Поворачивается она к Маргарите.
– Его нельзя пускать в командировки, но он всё равно ездит. Тогда надо отваривать ему курицу и яички вкрутую. Все его лекарства лежат вот в этой коробочке. Ты разбираешься в лекарствах?
Тётя Соня уезжает. Пока я был на Шаболовке, принесли телеграмму. В Одессе заболела её сестра, и за ней совершенно некому ухаживать.
Все её вещи наконец были уложены, чемоданы заперты, и тётя Соня приказала всем сесть и помолчать.
В дверь позвонили. Оказывается, это приехало вызванное Иосифом такси.
- Всё, - Тётя Соня встаёт со стула, целует Иосифа. – Ты присмотри за ним, - Просит она Маргариту.
- Я тоже за ним присмотрю, - Бодро заявляю я, пытаясь успокоить её.
- Не приведи Бог! – Восклицает с ужасом тётя Соня, и мы всей компанией едем на вокзал.
Я отношу её вещи в купе и возвращаюсь на платформу.
- Я тебе оставляю этих двух обормотов, - Говорит тётя Соня Маргарите. – Это конечно крест, но что делать, девочка. Ты сама выбрала свою судьбу.
Проводница напоминает нам, что пора прощаться. Тётя Соня целует Маргариту, потом Иосифа, а мне она, почему-то, грозит кулаком.
Она заходит в тамбур вагона, оборачивается и, высунувшись из-за широкой спины проводницы, кричит Маргарите:
- Учти! Он не любит, когда на манжетах его рубашки складка. Манжетка должна быть круглой. Ты поняла? И, пожалуйста, мне пишите!
Мы машем руками, вслед уходящему поезду.
- Вот, - доводит до нашего сведенья Маргарита. – Теперь я тут  хозяйка. Как скажу – так и будет. – Уточняет она. - Сейчас мы поужинаем и все ложимся спать. Завтра начинается рабочая неделя. Вставать рано.
Она уже направляется к двери, чтобы идти теперь в нашу комнату, но вдруг останавливается.
- Когда вы будете ложиться, Иосиф, не забудьте показать мне ваши носки. – Это она вспоминает заветы тёти Сони.
- О-о-о! – Взвыл Иосиф.
Я прикинул ситуацию и предположил, что мне теперь будет легче. Бурлящая энергия Маргариты будет поделена между мной и Иосифом.
Скрипнула дверь.
- Ты спишь?
- Нет. Я жду, когда ты кончишь проверять носки Иосифа и обратишь на меня внимание.
- Сейчас, - Обещает мне Маргарита. – Какое же это счастье – отдельная комната! Подвинься, пожалуйста.
- Да ради Бога! – Соглашаюсь я с ней и ложусь по диагонали.
Утро. Верещит трамвай на повороте. Он у нас вроде будильника. Попробуй-ка, не проснись тут!
В понедельник с утра новости. Водяхин подводит ко мне совсем молоденького парня. Ну, мальчишечка. Наверно прямо со школьной парты.
- Вот, - Говорит Иван Иванович. – Это Елычёв Владимир, так сказать.
Парень согласно кивнул головой.
- А это – Водяхин указывает на меня пальцем – Товарищ Левин. Он теперь, понимаешь, Владимир, твой командир и учитель.
Парень ещё раз кивнул головой.
- Ты, Левин, это самое, помощника всё себе просил, понимаешь? Вот, ученика получи. И учи его как следует. Три месяца вам срок, так сказать. А потом Елычёв должен будет идти, так сказать, на самостоятельную работу. Твоим сменщиком будет.
- Давно бы так, Иван Иванович! – Одобрил я его решение. – Разве уважающий себя печатник пойдёт на эту машину. Она, как раз, только для того, чтобы учиться. Как дух из тебя весь вон – значит готов как печатник.
- Вот и учи, чтобы дух вон, так сказать! - Водяхин было отошёл, но вдруг повернулся ко мне. – А ещё кадры требуют, чтобы ты, понимаешь, справку из домоуправления своего принёс. И пусть они в этой справке укажут, это самое, какая жилплощадь у вас и сколько человек прописано.
- Зачем это, Иван Иванович?
- Профсоюз списки составляет о нуждающихся в жилой площади. Давай! – Он махнул мне рукой. - Учи парня, понимаешь!
- Ну, Елычёв Владимир садись за приёмку. – Говорю я ему. - Учиться будем в процессе. Пока сиди и присматривайся. Руки никуда не суй. Тебе сколько лет?
- Семнадцать.
- Школу кончил?
- Кончил.
- Только что?
- Ну, да!
- Грязи не боишься? А то ведь эту машину каждый день мыть придётся.
Елычёв вздохнул и поинтересовался, зачем каждый день надо мыть машину.
- Чудак, Так ведь не смоешь – краска на валиках за ночь засохнет. Всё! Считай, машины нет!
- Это мне её всю  мыть каждый день? – Робко интересуется Елычёв.
- Да нет, - Успокоил я его. – Мыть её я буду. А ты только смотреть будешь, правильно я это делаю или нет. В случае чего – укажешь мне. Такая работа тебя устроит?
Парень хмыкнул и пожал плечами.
- Тебе что, друг мой Владимир, не говорили, что работа у тебя будет грязная, тяжёлая, нудная. Ты когда соглашался, знал, на что ты идёшь? Мы тут для того, чтобы на хлеб наш насущный зарабатывать. Понял?
Если тебе это подойдёт – я тебя учить буду. Не подойдёт? Иди к Водяхину. Пусть он тебе что-нибудь другое подберёт.
Елычёв Владимир взгрустнул и сел за приёмку.
Дня через два неожиданно обнаружилось, что сам процесс обучения мне очень даже нравится. Широко распахнутые глаза и удивлённо открытый рот Елычёва Владимира меня вдохновляют.
Временами я даже удивляюсь тому, как я так умно всё излагаю, что даже самому всё становится понятным.
Две вещи поразили моего ученика. Первое – я ежедневно мою машину вместе с ним. Это тем более для него оказывается странным после того, как он увидел, что печатники других машин этим грязным делом не занимаются. Машины у них моют их помощницы.
Второе, что поразило его, было связано с тем, что мой ученик оказался человеком курящим. О других его недостатках я узнал несколько позже.
На второй или на третий день, будучи в курилке, он узнал, что его мастер, то есть я, не только служил на флоте, что само по себе многого стоит, но и был в штрафной роте. По-моему это известие произвело на него совершенно неизгладимое впечатление.
Это я по себе знаю. Когда преподаватель пользуется беспрекословным авторитетом – процесс обучение идёт с большим успехом.
Через неделю Еличёв Владимир стал мне самым подробным образом докладывать, о чём народ говорит в курилке. Какие темы поднимает.
Первое, что он довёл до моего сведенья, это то, что наша машина называется «Еврейской» и город, в котором её сделали вовсе не Ейск, а Еврейск.
- А ещё говорят, - Спешит он мне поведать, - Говорят, что вы из себя строите, и Водяхина с потрохами купили.
Как работать на этой машине вы в тайне держите и никому не показываете. Это чтобы заработать побольше, чем все.
- Нормально, - Говорю я ему. – Ты спроси их, может, они просто так сюда приходят? За удовольствием?
- Нет, - Растеряно говорит Еличёв Владимир. – У них только одни разговоры: кому какой заказ дали, кто сколько получил. – Он подкатил к машине очередной стапель бумаги. – А вы меня будете учить?
- Подожди, - Оторопел я. – А чем я всё это время занимаюсь?
- Учите.
Что-то голос у него какой-то потерянный.
- Тогда в чём дело?
- А вы мне зарядку бумаги не доверяете. Это все видят!
- Не доверяю. Пока. А почему, как ты думаешь?
- Вы говорите, что как зарядишь – так и поедешь. Поэтому меня до зарядки не допускаете.
- Как ты думаешь, Еличёв Владимир, мне деньги зарабатывать надо?
- Надо. – Соглашается он.
- Вот и потерпи маленько. Скоро мы с тобой и до зарядки доберёмся, а пока уж лучше я сам этим делом буду заниматься.
- Хорошо? – Воодушевляется он. – А вам сказать, кто больше всех говорит про вас?
- Нет!
- Почему? – Удивляется Еличёв Владимир.
- Потому, что я тогда должен буду его пришить.
Он смотрит на меня и старается понять, шучу я или нет. Бог его знает, к какому выводу он пришёл.
Каждый вечер мы собираемся за столом в комнате Иосифа. Сначала мы помогаем Маргарите принести из кухни кастрюльку, сковородку и чайник. Потом каждый усаживается на своё место.
- Ну? –  Говорит Иосиф, принимая из рук Маргариты тарелку с  супом имени тёти Сони. – Докладывайте!
Первой докладывает всегда Маргарита. С сияющими глазами она рассказывает, что у них в лаборатории стоит такая установка, на которой она работает. Лучше этой установки ничего в мире нет, и сам Сонин её допустил до работы на ней. Только на днях она должна будет сначала сдать экзамен по технике безопасности.
 Всё, что она делает – безумно интересно, но рассказать она нам ничего не может потому, что это Государственная тайна, и она дала подписку.
Но есть такие вещи, которые не являются Государственной тайной, и она рассказывает нам о том, что Сонин просто душка, что Максичева теперь её лучшая подруга, а эта сучка Беленко строит из себя чёрт знает что и старается захомутать этого несчастного Сонина. А сама страшная, как смертный грех, и дожила до таких лет, а всего лишь младший научный сотрудник.
- Сколько же ей стукнуло? – Иосиф наклоняет тарелку с остатками супа  от  себя  и  тщательно,  до  самой  последней  капли,  очищает  её.
- Уже двадцать девять! Вы представляете, мальчики! – Возмущается Маргарита. – Эта старуха посмела сказать, что таким, как я, место только на производстве, а в науке мне делать нечего.
- Кошмар, - Расстраивается Иосиф, рассматривая свою пустую тарелку. – Ты, Маргарита, не обращай на неё внимание. Всё должно встать на свои места.
- А я знаю! – Твёрдо говорит Маргарита. – Сонин уже сказал, что я молодец, а с личным составом работать у меня большая практика. Давайте, Иосиф, я вам ещё налью.
 - Подожди, - Оторопел я. – А какой у тебя там личный состав?
- Здрасьте! – Маргарита смотрит на меня насмешливо. – Считай! Максичева - раз, сам Сонин – два, и этой недоделанной Беленко заниматься тоже приходиться.
У них до меня совершенно не было коллектива! Как они работали, понять не могу. – Удивляется Маргарита. – Сонин весь в науке, а Максичева слишком уж интеллигентная. А супу мне надо бы варить побольше или не таким вкусным. Это, пожалуй, будет экономнее!
- Ну и шутки у тебя, Маргарита! - Иосиф поворачивается ко мне. – У неё всё в порядке. - Ну? А ты, что  решил с постановкой?
Я говорю, что пока ничего не решил.
Дело в том, что в тот день, когда мы провожали тётю Соню, Миллер предложил мне выбрать небольшую пьеску или самому сделать инсценировку какого-нибудь рассказа. Минут так на пятнадцать - двадцать. В конце концов, написать самому сценарий и поставить его.
- Что ты мучаешься? – Маргарита собирает грязную посуду. - Если он тебе это предложил, значит, верит в тебя. Другим-то он не предлагает.
Она отводит прядь волос со лба тыльной стороной ладони.
- А почему бы тебе ни поставить «Медведь» и самому ни сыграть? Я столько восторгов об этом твоём спектакле слышала! Мне тоже очень хочется посмотреть.
- Наверно, так и будет, - Я помогаю ей убирать со стола. – Но мне желательно сделать что-нибудь новенькое. Медведь – это не я. Медведь – это Кац.
 А очень хочется всё с самого начала сделать самому. Когда ещё такой случай представится?
- А что будет, когда ты выпустишь своего ученика в свободное плаванье? – Иосиф, поудобнее устраивается на диване. – Ты выпустишь своего ученика, и тогда, хочешь не хочешь - две смены. Прощай телевидение?
- Я, Иосиф, не считаю себя неумёхой. Но мне понадобился, в своё время, год, чтобы начать работать самостоятельно. Учти, что тот мой Венцбраут – умница, по сравнению с этой Еврейской сенокосилкой.
- Но Водяхин дал тебе всего три месяца – Напоминает мне озабочено Маргарита.
Я пожал плечами.
- Самое простое дело – сказать! Мозги-то у, так сказать, Водяхина есть, наверное! Это он просто поставил перед нами программу-максимум. А, скорее всего, его так начальство накрутило. Поживём – увидим!
- Поживём – увидим, - Согласилась Маргарита.
Воскресные вечера на Большой Почтовой – самое любимое моё время.
Поужинав и рассказав друг другу обо всём, что произошло за неделю, мы занимаемся каждый своим делом.
Иосиф садится на свой кожаный диван со стадом слоников на полке, надевает очки и углубляется в перипетии войны и мира, о которых поведал ему граф Толстой, Маргарита включает телевизор, поправляет линзу, и теперь её лучше не трогать. А я открываю книжный шкаф и начинаю перебирать книги.
Твен, Лондон, Голсуорси, Эренбург… На чём остановиться? Может быть, действительно, вернуться к Чехову?
Я мысленно начинаю перебирать девочек из нашей группы: кого бы мне хотелось взять в партнёрши? У кого из девушек ямочки на щеках?
Наконец Маргарита потягивается на стуле. Встаёт. Гасит телевизор.
- Пойдём, - Говорит она мне. – Смотри, Иосиф уже носом клюёт.
- Спокойной ночи, дядя, - Говорю я ему.
Он снимает очки, закладывает их в книгу.
- День кончился. Всех благ вам, родственники.
- Какие у тебя ноги холодные, - Жалуется Маргарита. – Ужас!
За окном противно визжит на повороте трамвай. Утро. Понедельник. По поводу девицы на роль Поповой я так ничего и не решил. Надо не забыть, что у неё должны быть ямочки на щеках и темперамент. Должна быть такая, что когда она кричит: «Стреляться!» – ей веришь, и мороз по коже. Сегодня займусь этим. Тут ещё важно, чтобы она согласилась!
- Привет! – Говорю я часовому в проходной типографии. – Всё спишь? Тебя когда-нибудь украдут.
- Проходи, проходи! – Миролюбиво ворчит часовой. – Еще не родился тот вор, чтобы меня украсть.
Переодеваюсь и подхожу к своей машине.
_ Левин! – Водяхин поднимает очки на лоб. – Где, понимаешь, справка?
С этой дурацкой справкой из домоуправления он мне прохода не даёт. Ну, достал он меня! А мне за ней ехать – целый вечер терять!
Сегодня, наконец, и у меня, и у него терпение окончательно лопается, и он, скрепя сердце, отпускает меня с работы прямо после обеда. Тем более, что Еличёв Владимир загрипповал, и проблема, куда его деть, на время моего отсутствия сама собой отпала.
- Иди! – Говорит мне Водяхин. – Потом, так сказать, отработаешь. Ты, Левин, мужик какой-то странный. Очередь на квартиру тебе нужна или мне? Я свою площадь, понимаешь, получил, а ты такой у нас богатый, что ни в чём, так сказать, не нуждаешься? Чтобы без справки я тебя больше, понимаешь, не видел. Скоро до седых, этих самых, дорастёшь, а всё, как маленький!
Справку я получил довольно быстро, но если бы только её.
- Это внук Ивановой, - Прокричала начальница домоуправления кому-то в соседнюю комнату. – Выдай ему то, что он просит.
- Здрасьте, - Улыбнулся я тётушке, сидевшей за заваленным разными бумагами столом. – Только мне сказали, чтобы в справке было указаны метры и люди, которые на них прописаны. Ладно?
- Будут вам и метры, будут вам и люди. – Засмеялась она и, открыв шкаф, достала оттуда солидных размеров книгу. – Так! - Она стала перелистывать её. – Где мы с вами проживаем?
- Мы с вами проживаем в доме № 5 и квартира наша – 138. Так?
- Так, - Согласился я с ней.
- Вот, - Тётуша положила перед собой чистый бланк. - Пишу вам следующее::

Справка № 412

Выдана настоящая товарищу Левину Аркадию Вениаминовичу в том, что он прописан и проживает по адресу Панкратьевский переулок, дом № 6, квартира 138.
Общая площадь двух комнат составляет  42 (сорок два) квадратных метров.
На данной площади прописаны и проживают четыре человека:

Иванова Анна Андреевна;
Левин Аркадий Вениаминович;
Левина Любовь Аркадьевна;
Левин Игорь Прокофьевич.

Начальник ЖЭК № 1 МУП СССР

- Годится? – Спросила она меня.
- Более чем!
- Подождите. Сейчас я только подпишу и поставлю печать.
Справку я перечитал дважды.
- Сволочь! Бирюк чёртов! Ему что, слабо было признаться, что мы, вроде, как бы, родственники? Что бы это изменило?
А, собственно говоря, действительно, что это меняет? Ну, узнал я, наконец, кто папаша Игоря, и что? Мне что, легче от этого стало? Что это меняет, в конце концов? Ничего!
А, может быть, и не узнал я ничего. Мало ли Прокофиев на белом свете!
Я прошёл проходным двором, вышел через Ананьевский переулок на Колхозную площадь и стал думать, что мне делать дальше. Время было раннее. Всего два часа дня.
Медленно падали крупные хлопья снега на тротуар, на мою шинель. Падали и тут же таяли. Зелёный дом с булочной, дом Горняков с магазином радиотоваров. На той стороне просторной Колхозной площади зажигаются огни Института Склифосовского. Юность моя. Дом мой. Наверно то, что я чувствую, называется ностальгия.
Отчего бы мне не проветриться и пройтись по старым местам? Вспомнить молодость.
- Аркадий?
Этого мне только не хватало!
В стоящем передо мной денди я даже не сразу узнал Игоря.
- Морскому флоту привет! И краб на лбу, и пуговицы вряд! Тут днями я ведь звонил к тебе домой. – Он попытался взять меня под руку. - Мне сказали, что ты тут больше не живёшь. Всё плаваешь?
- Вроде того. – Я отодвинулся от него. - А у тебя что?
- У меня? – Он хохотнул. – У меня, как всегда, полный ажур! Тут вот подарок мне обломился, будь здоров какой! Мать из ссылки вернулась. Вчера ей квартиру как репрессированной выделили. Теперь таким, как она, положено! Правда, однокомнатную дали, но она мне её отдаёт. Теперь вот, можно будет жениться. А то с тёщей жить – к смерти спешить!
Он опять хохотнул и стал разглядывать меня.
Слава Богу, у меня на руках перчатки. Говорить ему, что я работаю печатником, не хотелось, а рук, с въевшейся краской, из-за перчаток, он не увидет.
- Ты что, действительно плаваешь? Денежное дело? Ты же вроде женился?
- Я пожал плечами.
- Понимаешь, - Он вдруг как-то заторопился. – Тут как-то несколько раз я звонил Маргарите, а её всё нет.
Куда она подевалась? Ты не в курсе дела?
Однажды нарвался на её мамашу. – Не ожидая моего ответа, продолжал он доверительно. - Облаяла она меня, сказала, чтобы больше её не беспокоил. Мол, её дочь тут больше не прописана, а работает по назначению. Это правда? И где она теперь?
- Ну, раз мамаша так говорит – значит, правда.
- Что же ты не смог её в Москве оставить? Или вы разошлись? – Он подождал, что я ему отвечу. Не дождался.
- Ну, и правильно! – Одобрил он. - Чего такой хомут на себе тащить? Она, конечно, бабец ничего, но чтобы жить – крышу иметь надо. А это же голь перекатная и мамаша сумасшедшая! Ты же на свой пароход её не возьмёшь? – Заржал он.
Если ты моряком решил стать, то какая же может быть женитьба. А? На берегу, пока ты плаваешь, на ней поработать желающих будет ох как много!
- Так получилось. – Я стал стряхивать снег с шинели. – Пойду я.
- Ты что! – Закричал он. – Встретились в кои-то веки! Пошли ко мне! Посидим, поговорим! У меня работа классная! Халтура - постоянная. Живу, как кум королю и сват министру! Пойдём!
Ты, Аркадий, друзьями не пробрасывайся! Без друзей сейчас никуда! Ты мне, я тебе! Такая жизнь! Может, я и тебе, что-нибудь подыщу.
Слушай, - оживился он. - Насколько, я понимаю, твоя мать тоже должна квартиру получить как незаконно репрессирования? Значит, и ты в Москву переберёшься? А с этими квартирами такую штуку можно проделать! – Зашептал он. – Сейчас сказать не могу, но гешефт колоссальный! Ты перебирайся. Я тебя научу!
- Переберусь, - Заверил я его. – Прощай! Пошёл я!
- Ну, - Забормотал он. – Это ты зря. Кто старое помянет – тому глаз вон!
- Вот поэтому и пойду, что глаз вон! - Я ткнул кулаком ему в грудь. Не больно ткнул. Вроде, как бы по- дружески.
Он что-то ещё пытался мне сказать, но я повернулся и пошёл, не оглядываясь. Завернул на Сретенку. На углу у Даева переулка никого не было.
- Послушайте, - Остановил я проходящую мимо женщину – А вот на этом месте сапожник всегда сидел. Вы не знаете, почему его сейчас нет?
- Сапожник? – Женщина удивлённо посмотрела на меня. – Ту сапожники не сидят. Если вам надо починить обувь – надо идти в мастерскую. Это в Селивёрстовом переулке. Пойдёмте я вам покажу.
- Спасибо, - Сказал я ей. – Вы очень любезны.
Всё та же кособокая лестница с выщербленными ступенями, всё та же засиженная мухами тусклая лампочка и немытые окна. Лестница под моими ногами чуть покачивается. Жить тут страшновато. Но раз свет есть – значит живут.
Я звоню два раза.
За дверью послышались шаркающие шаги.
- Кто там? – Спрашивает меня старческий голос. – Только говорите погромче, а то я плохо слышу. Это ты Роза?
- Мне нужен дядя Ваграм или тётя Аревик. – Кричу я.
Слышу, как на дверь надевают цепочку. В щёлку на меня смотрит старческое лицо. Сразу и не разберёшь мужчина это или женщина.
- Никого нет, - Шамкает оно в ответ. – Этот дом разваливается и все уехали.
- А вы?
- Я тоже разваливаюсь, - Хихикает мой собеседник. – Меня хотели тоже выселить, но я в богадельню не хочу и чужим дверь не открываю.
- Как же вы живёте?
- Ко мне приезжает Роза. Редко, но приезжает. А мне много не надо. У меня всё есть. Она приедет и привезёт мне то, что я прошу.
- Она что, тут раньше жила? – С надеждой спрашиваю я.
- Кто, Роза? Да. У неё даже было своё пианино.
- И где она теперь живёт?
- Кто, Роза? С ней за пианино приезжал какой-то мужчина вот в такой же морской шапке, как у вас.
- А вы-то давно тут живёте? Я вас раньше не видел.
Он подозрительно смотрит на меня.
- Послушайте, - Прошу я собеседника. – Вы можете передать ей мой телефон?
- Кому, Розе?
Дверь перед моим носом захлопывается. Слышатся удаляющиеся шаги.
На полу валяются вывалившиеся из стены куски кирпича. Я беру один кусок и пишу на стене по полуосыпавшейся побелке большими буквами:
«Роза! Я Аркадий. Мой телефон К-7-15-65. Позвони мне!
Тут мне приходит в голову, что новое здание детского сада, где должна работать Роза, находится где-то на Красной Пресне. А ещё я подумал почему-то о «бухте пьяных капитанов». Почему - сам не пойму. Какие-то ассоциации возникают. Роза, пианино, мужчина в морской фуражке.
Я осторожно спускаюсь по лестнице. Выхожу во двор. Оглядываюсь. У дома совсем просела крыша. Как у лошади со сломанным хребтом. Светится только одно окно. По-моему, это в комнате, где жили раньше дядя Ваграм и тётя Аревик. На первом этаже ни огонька. Мёртвый дом. Где мне их всех теперь искать?
До метро я пошёл пешком. Снег сыпал всё сильнее и сильнее. Ветер подул. Прямо метель настоящая. Закрутились снежинки под ногами.
Снег, метель. Игорь про Маргариту сказал, что она «Бабец». В морду надо было ему дать. Как встречу его – так словно дерьма наемся! Нарочно он, что ли? Провоцирует меня, гад!
Снег метёт.
Что-то в голове у меня какая-то мысль вертится, вертится, а поймать её за хвост не могу. А ведь что-то интересное и очень важное в голове крутится!
Подошёл к Сретенским воротам. Мимо прогромыхал трамвай. Автоматически отметил, что это № 23. Два плюс три получается пять. Должно случиться что-то хорошее
Слава тебе, Господи! Ну, сколько может сыпаться на меня плохого! Так хочется хорошего! .
Прошёлся по Сретенскому бульвару до Кировских ворот. Вот и почтамт.
- Здрасьте!
Девушка за окошком почтового отделения поднимает голову.
- Что вам?
- Посмотрите, миленькая. А вдруг мне письмо до востребования.
Её пальчики ловко перебирают пачку писем.
- Есть! Даже из-за границы, - С уважением говорит она мне. - Паспорт у вас с собой?

СССР, город Москва, Главпочтамт.
До востребования, Левину А. В.

Здравствуй мой старый друг Аркадий!
Очень рад был получить от тебя весточку.
 Виктор и Настя мне уже отписали обо всех ваших гешефтах.
Но ты не отчаивайся! Все мы не просто начали в этой жизни. Каждый нахлебался в этой жизни.
Вам с Маргаритой вся наша мишпоха большого здоровья желает и веры, что всё обустроится.
А у нас  всё - слава Богу. Я теперь опять морячу. Конечно это не сфина, но уже не сира, а я на ней мехонай.
Хожу в море ловлю рыбу. Слава Всевышнему, рыба в море есть, и потому жить нам вполне даже можно. Можно сказать, что очень даже не плохо.
У меня теперь большая семья. Иша мне подарила двух сыновей и теперь я ав! Это такое богатство! А ещё, как умер этот наэх Лазарь Моисеевич, Роза с ахйан Венькой у нас живут. Парень уже в школу ходит.
Увидела Роза у меня твоё письмо и орать стала, что я не в своё дело лезу. А куда я лезу? Нервная она такая стала. Одно слово – вдова! У неё на языке рааль! Просто ужас! Учится на медицинскую сестру. Разве с такими нервами людей лечить можно?
А так у нас всё очень хорошо и я ни капли не жалею.
Это хорошая страна и хорошие люди. А ещё у нас будут боевые корабли, и я обязательно пойду опять служить.
Твой старый друг,
Филипп.

Ветер понёс по тротуару клочки бумаги.
- Что это вы, гражданин, тут сорите!  Бескультурье какое!
- Извините, меня  - Говорю я сделавшей мне замечание прохожей. – Не подумал. Виноват.


     ОДНОДНЕВНАЯ СТОЯНКА. ВЕСНА. ИОСИФ ХМУРИТСЯ,                А МАРГАРИТА РЫДАЕТ.

На улице снег метёт, прохожих сгибает. Выстраиваются в ряд вдоль тротуаров сугробы. Новый год прошёл, а я ни к какому берегу не приплыл.
Миллер перестал даже меня спрашивать, собираюсь ли я что-нибудь делать. 
Мне нечего ему ответить. Я не знаю. Я на распутье!
Только однажды остановил он меня и говорит:
- Вы, Левин, не волнуйтесь. Всё придёт в своё время!
Чехов, Эренбург, Полевой…
Господи! Куда это меня понесло?
Лондон Джек.
Что-то этот Джек мне часто попадается на глаза. А ну-ка, давай-ка посмотрим, что у этого парня есть?
Наугад открываю страницу.

«Не снимая рукавиц, Джон Месснер одной рукой держался за  поворотный шест и направлял нарты по следу, другой растирал щёки и нос.
Он то и  дело тёр щёки и нос. По сути дела, он почти не отрывал руки от лица, а когда онемение усиливалось, принимался тереть с особенной яростью. Меховой шлем закрывал ему лоб и уши. Подбородок защищала густая золотистая борода, заиндевевшая на морозе.»

Джек Лондон. Рассказ называется «Однодневная стоянка».
Прочёл.
 Что-то в этом рассказе есть, очень близкое и понятное. Наверное, это, пожалуй, то, что мне надо.
Я перечитал рассказ ещё раз. А потом еще раз.
Начал рисовать нарты, собак, занесённую снегом избушку на берегу замёрзшей реки…
Какая она, эта Аляска? Морозы там почище наших карельских! Юкон между скал прорывается ледяной дорогой. Народ разнообразный, к моментальному богатству стремится, не думая о белой смерти.
Придёт лето. Сколько окоченевших тел тех, кто не дошёл, кто оказался слаб, кому не повезло, найдёт летнее солнце на берегах этого Юкона.
Ох, как всё это забрало меня! И эти трое, нежданно-негаданно столкнувшиеся на краю света. Судьба?
Нет-нет! Никакого крика! Белое безмолвие! Всё внутри. Всё в полголоса. Кулаки то сжимаются, то разжимаются. В глазах усмешка. И обида… Да, не обида! Оскорбленное самолюбие на всю жизнь! Расплата! У женщины ужас и отчаяние!
А если мне всё это не по зубам? Кто я такой, в конце концов?
А почему не по зубам? У меня же вся эта история уже в печёнках сидит! Представить только, какое удовлетворение испытал этот человек. Сколько же он свалил со своей души! Освободился от этого преследовавшего его наваждения.
Величайшее удовлетворение! Свободен!
А может это ему только кажется? Это он думает, что освободился от этого камня, а в действительности, нести и нести его ему до конца жизни. По-моему, даже такая расплата - очень слабая надежда на избавление от бессонницы, удушающей злобы.
- Ты что такой взъерошенный? –  Маргарита пытается пристроиться ко мне на один стул.
- Подвинься! Ишь, расселся!
- Да, нет. Нормальный я.
- Я вижу, какой ты нормальный.
Она кладёт свою ладонь мне на затылок.
- Понимаешь, Арканя! Это у тебя уже не в первый раз. Такое уже было.
Один раз у меня даже было ощущение, что это конец нашим отношениям. Помнишь? Мы еще в Доме инженера и техника танцевали совсем, как чужие. Просто механически двигали ногами. Не чувствовали мы тогда друг друга. Помнишь? Что ты так на меня смотришь?
- Зачем ты всё это выдумываешь? Я...
- Помолчи! – Она закрывает мой рот ладонью. – Тут, милый,  все слова лишние.
Однажды, вдруг с тобой что-то происходит, и ты в одночасье совершенно меняешься. Надолго, не на один день.
Ударит тебя что-то, и ты сворачиваешься, как ёжик, а потом медленно отходишь. Очень медленно! И, сдаётся мне, не до конца. Всё равно на донышке что-то остаётся. Правда?
- Я…
- Молчи! В первый раз ты мне соврал, что тебя забрали на гауптвахту.
- Рит!
Молчи!
Правду я так тогда и не узнала. А ведь то, что с тобой произошло – совсем не шуточное дело! И это дело касалось меня, наших отношений.
 Это была твоя единственная ложь?
Я пытаюсь ей возразить.
- Молчи!
Теперь вот опять это повторяется.
В этот раз ты с работы раньше времени пришёл. Освободился раньше, а меня встречать не стал. Где тебя носило? С кем встречался? А?
После этого всю неделю весь в себе. Я больше рядом с тобой не существую. Такое впечатление, что ты всё время что-то переживаешь, переживаешь. Всё в себе, всё в себе. Совершенно один и без меня.
Все чувства от тебя улетели. Ты пустой. 
Нет, не пустой! Хуже! 
Весь наполненный чем-то, что не даёт тебе покоя ни на минуту, ни днём, ни ночью. Это страшное в твоей голове крутится, крутится. Изматывает тебя.
Не мотай головой! Я же вижу.
Привыкай! Я всё чувствую! Ты ничего от меня не можешь спрятать. А знаешь почему?
- Почему?
- Потому, что я люблю тебя. Потому, что мы единое целое. Если какая-то часть нас начинает болеть, другая немедленно это чувствует.
Она отбирает у меня книгу.
- Однодневная стоянка, Джек Лондон. Я не знаю этой вещи. Что ты в неё упёрся?
Маргарита читает какое-то время. Перелистывает страницы. Прочитала, посидела, подумала и вдруг стала перечитывает  вслух.

- Я подсчитал, сколько приблизительно может быть в вашем мешке, и... э-э... думаю, что около двадцати фунтов потянет. Что вы скажете о четырёх тысячах?
- Но это всё, что у меня есть! - крикнул Уомбл.
 - У вас теперь есть Тереза, - утешил его Месснер. - Разве она не стоит таких денег? Подумайте, от чего я отказываюсь. Право же, это сходная цена
 - Хорошо! - Уомбл бросился к  мешку  с  золотом.
- Лишь бы  скорее покончить с этим делом! Эх вы!.. Ничтожество!
- Ну, тут вы не правы, - с насмешкой возразил
Месснер.
- Разве с точки зрения этики человек, который дает взятку, лучше того, кто эту взятку берет? Укрывающий краденное не лучше  вора, не правда ли?
И не утешайтесь своим несуществующим нравственным превосходством в этой маленькой сделке.
 - К черту вашу этику! - взорвался Уомбл. – Идите сюда и смотрите, как я взвешиваю песок. Я могу вас надуть.
А женщина, прислонившись к койке, наблюдала в бессильной ярости, как на весах, поставленных на ящик, взвешивают песок и самородки -  плату за нее.
- Прощайте, Тэсс! - мягко сказал ей Месснер.
 - Мерзавец! - выговорила она, наконец.
Шатаясь, она подошла к койке, повалилась на неё ничком и зарыдала.
 - Скоты! Ах, какие вы скоты!»

- Месснер – ведь это законный муж этой Тэсс? – Спрашивает Маргарита.
- Да. Был. Давно. Ещё до Аляски. В Англии. Этот Уэмбл охмурил её, и она убежала с ним от Месснера.
- Они встретились совершенно случайно в этой хижине на другом конце земли и должны все вместе в ней ночевать? – Маргарита медленно водит пальцем по столу.
- Вот, такой случай! Не повезло этой паре! Даже в белое безмолвие не удалось от него убежать. Встретились! Аляска. Мороз. Маленькая хижина среди снегов. Им некуда деваться.
- Теперь Месснер её продаёт этому Уэмблу как вещь? – Она попыталась поймать мой взгляд.
- Он просто предложил ему сделку. Кто-то из них должен уйти. Они не могут ночевать там вместе, да и женщина была больна. Вот мужчины и пошли на сделку.
- Ну, да! Просто сделку, - Шепчет Маргарита и передаёт мне книгу. – Дочитай мне до конца.

Джон Месснер осторожно закрыл за собой дверь и, трогаясь в  путь,  с чувством величайшего удовлетворения оглянулся на хижину. 
Он спустился с берега, остановил нарты у проруби и вытащил из-под верёвок,  стягивающих поклажу, мешок с золотом.
Воду уже затянуло тонкой корочкой льда. Он разбил лед кулаком и, развязав тесемки мешка зубами,  высыпал  его содержимое в воду.
Река в этом месте была неглубока, и в двух  футах  от поверхности Месснер увидел дно, тускло желтевшее в угасающем свете дня.
Он плюнул в прорубь.
Потом он пустил собак вниз по Юкону.»

- Всё! – Я закрыл книгу.
- Если ты скажешь мне, что ты ходишь такой потому, что эта вещь так на тебя действует, то это будет неправда. Ты наверно, словно наяву видишь, как этот Месснер стоит у проруби и медленно сыпет туда золото. Медленно, медленно!
Она всё время старается поймать мой взгляд.
- Сдаётся мне, что это не причина твоего настроения, мой дорогой, а следствие? Следствие чего?
Скажи-ка мне, милый, что происходит с тобой вот уже второй раз за нашу короткую совместную жизнь?
А ведь ты тогда собирался со мной расстаться. Правда? Я это чувствовала. Может быть, в чём-то виновата я? Скажи!
- Причём тут ты? – Возражаю я. – Ты сама видела, как я долго мучился. Ничего не мог себе подобрать. А теперь очень хочу инсценировать и поставить этот рассказ. Он мне кажется интересным. Т
- Там есть всё, что у тебя на душе? – Маргарита снова берёт у меня книгу. – Это так?
- Чушь! Ты же от меня ещё не сбежала вроде.
- А если я сбегу к какому-нибудь доктору, то ты, как этот Мейсснер, продашь меня ему как вещь? Ты же Мейсснера собираешься играть? Так?
 Послушай, муж мой! А кто это тебе про меня нашёптывает? Это ведь всё не плод твоей фантазии. А?
И смотри, ведь не постоянно всё это происходит. Время от времени. Кто же этот наш доброжелатель, которого ты периодически встречаешь?
- Молчишь?
- Зря.
По утрам на тротуаре такие ледяные колдобины, знай, только смотри себе под ноги! С крыш сосульки-сталоктиты свешиваются. Смотри вверх! Трамваи звенят звонче. Не зевай! По сторонам посматривай!
Весна. Март.
И небо, вроде, пока серое, а всё равно весёлое и высокое.
Солнце подсушивает асфальт. По утрам под ногами ледок весело трескается. Детство вспоминается.
Весна! Апрель!
Воздух такой, что, кажется, его пить можно. Пока идёшь через парк от метро до типографии надышишься вволю.
- Твоё, понимаешь, какое мнение? – спрашивает меня Водяхин. – Птенец наш, это самое, оперился или как?
- Или как, - Говорю я ему. – За полгода из молодого человека – человека не сделаешь. Я, в своё время, оперялся целый год. Вы, Иван Иванович, как-будто сами печатником не были.
- Как это не был, - Возражает Водяхин. – Очень даже был!
- Ну, а если были, то почему в грош не ставите нашу профессию. Не бывает так, чтобы хлоп-хлоп и мастер готов. Как это так с бухты-барахты человеку машину доверить? Вы поймите, а лучше себя вспомните. Он машину эту только видит, ну, может быть, знает чуть-чуть, но не чувствует. А знаете, что самое главное? Он её боится.
Я хотел ему сказать ещё, чтобы машина тебя слушалась – её любить надо. Даже такую уродину! Но подумал, что бывшему матросу такая лирика не к лицу.
Елычёв Владимир сидит, набычившись, за приёмкой.
Что я дурью маюсь? Ну, наверняка, Водяхина прижали с этой машиной, а я тут из себя всезнайку строю! Пуп земли, понимаешь!
- А вообще, Иван Иванович, поступайте, как считаете нужным. Вы начальник. Пусть сдаст на разряд комиссии – и с Богом. Моё дело – телячье! Обкакался – и стой!
- Будь по-твоему! – Говорит Водяхин. – Ты, Елычёв, готовься, так сказать! На следующей неделе сдавать будешь на разряд.
- Э, нет, Иван Иванович! Это будет не по-моему, а по-вашему.
В субботу Маргарита пришла с работы сама не своя. Разговаривать со мной отказалась наотрез. Гремела посудой на кухне.
За ней явился  Иосиф тоже сам не свой.
Господи! Словно договорились! Что это он пришёл поздно? Мы уже устали его ждать с ужином. Где его носило? За столом сидел мрачный-мрачный. Даже забыл сказать нам своё «Ну!».
И Маргарита носила ужин молча. И не смотрит ни на меня, ни на Иосифа. И глаза у неё на мокром месте. Такое в них отчаяние пробивается, что у меня всю душу выворачивает наизнанку!
Что-то происходит, а я, как обычно, совершенно не в курсе дела.
Села Маргарита за стол. Ковыряет вилкой в тарелке. Наконец не выдерживает.
- Рассказывай, Иосиф! Что уж тут молчать! Сидим, словно покойник у нас.
- Что-то вроде того, - Говорит Иосиф, а сам на буфет смотрит. Словно первый раз его увидел. – Ужасно пакостная история, извини меня, Аркадий, но с точки зрения нормального человека, объяснить её я не могу. Здравый смысл отказывается понимать происходящее!
Он поворачивается ко мне.
- Ты что молчишь? Или ты уже знаешь?
- Ты о чём, Иосиф? О чём я должен знать? Вы как потерянные ходите, и к вам на хромой козе не подъедешь!
- А что ты тогда молчишь?
- А молчу я потому, что просто погано у меня на душе, а почему, я и сам не знаю. Вот так бывает! Кончается вроде моя дневная работа.
Маргарита тяжело вздыхает, закрывает лицо ладонями.
- Господи! – Говорит она. – Что за день проклятый! Говори же, Иосиф! Невозможно так! Кто-то ведь должен начать!
- Я был сегодня на Панкратьевском, - Угрюмо сказал Иосиф и надолго замолчал.
И мы с Маргаритой, молча, сидим и ждём, когда он нам расскажет, что же было там такого ужасного, в моём старом доме.
 - Там происходят вещи совершенно для меня необъяснимые. – Иосиф  развёл руками.
- Что еще? – Пугается Маргарита. – Да не тяни ты, ради Бога! Анна Андреевна здорова?
Иосиф кашлянул.
- Анна Андреевна пока здорова, а вот Любовь Аркадьевна категорически отказалась от квартиры, которую ей предложили.
- Почему, - Оторопел я. – Может ты не так понял?
- Я не знаю почему! Я вообще ничего не понимаю! – Вдруг закричал Иосиф. – Я не знаю, что происходит с этой женщиной! Что ею двигает? Какие чувства! Что заставляет её принимать такое или другое решение? Ты, Аркадий, знаешь?
- Откуда?
- И я не знаю! У меня просто слов нет. Я ничего не понимаю.
Он встаёт и начинает ходить по комнате.
 Это совершенно другой человек! Её всю перекроили, переделали, вывернули наизнанку Ничего даром не проходит! Это рецндив!!
- А Аня?
- А что, Аня? Что Аня! – Крикнул Иосиф. Схватился за свою руку в чёрной перчатке. Стал качать её, словно это ребёнок. – Жалко мне её. – Сказал он тихо. - Её  словно на куски режут. Она очень и очень постарела за последнее время. Боюсь, что у неё опять волчанка начнётся.
Просто какой-то сумасшедший дом! Безысходность. Безысходность. Бе-зыс-ход-ность!
Мы сидим за столом и молчим. Минуту молчим, вторую…
- Ой, Господи! – Вдруг разрыдалась Маргарита. – А меня с работы выгоняют!
- За что? – Закричали мы с Иосифом.
Маргарита отмахнулась от нас.
- Я немедленно звоню Сонину, - Заявляет Иосиф и выбегает из комнаты, по дороге опрокидывая стул.
- Какая я дура! - Рыдает Маргарита. – Боже мой, какая я дура! Я же все химии на отлично сдавала! У меня ни одного хвоста никогда не было!
Она рыдает, а я мечусь по комнате и не знаю, что мне делать. Как её успокоить? Такой я её ни разу не видел.
Я наливаю в чашку воды из графина и беру из коробки Иосифа таблетку какого-то лекарства.
- Что ты мне даёшь? – Трагическим голосом, сквозь рыдания,  спрашивает меня Маргарита
- Выпей, пожалуйста, водички, - Прошу я её.
- А что это за таблетка? – Рыдает Маргарита.
- Да откуда я знаю, что это за таблетка! Ну, хочешь, я её проглочу?
- Зачем? – Заливается слезами Маргарита. – Боже мой! Какая я дура!
- Есть немного, - Соглашается с ней вернувшийся Иосиф. – Он поднимает с пола стул, садится на него. - А он что, совершенно исчез?
- Совершенно и окончательно! – Трагическим голосом сообщает Маргарита, размазывая тушь от ресниц по лицу.
- Кто? – Пугаюсь я. – Кто исчез окончательно?
- Змеевик, - Объясняет мне Иосиф.
Тут я вообще перестаю что-либо понимать.
 - Причём тут какой-то змеевик? – Ору я. – Вы мне членораздельно объяснить можете, что у нас происходит?
- Она чистила эту свою установку, и у неё расплавился змеевик, - Пытается растолковать мне Иосиф.
- Не расплавился, - Рыдает Маргарита. – Как он мог,  медный змеевик, расплавиться? Он растворился. Это же химия!
- Почему? – У меня пересохло во рту, и я отпиваю немного воды из чашки, которую держу в руке.
- Дай и мне попить, - Просит Маргарита. – Потому, что я опустила его в кислоту.
- Зачем? – Интересуется Иосиф.
- Он был очень грязный, а кислота оказалась Царской водкой.
- Ну и что?
- Что-что? – Свирепеет Маргарита. - Его и не стало.
- Сонин говорит, что это был какой-то уникальный змеевик. – Сообщает нам Иосиф. – Он сказал, что ему, конечно, его очень жаль, но вопрос об увольнении пока не стоит.
- Принеси мне ещё воды, - Просит Маргарита. – Мне совершенно нельзя волноваться.
- А кому можно? - Спрашиваю я и иду с графином на кухню.
Когда я вернулся, Маргарита лежала на диване, а Иосиф сидел рядом с ней и, обхватив свою голову руками, мерно покачивался на стуле из стороны в сторону.
- Я к ней пойду завтра, - Вдруг совершенно спокойным голосом сказала Маргарита.
- В твоём положении? – Спросил Иосиф. – А это ты считаешь не опасно.
- Подождите, братцы, - Я поставил графин с водой на пол около дивана. – Хорошо бы кто-нибудь доходчиво мне объяснил, о каком положении говорит моя жена, и куда она собирается идти?
- Аркаша! – Сказала Маргарита и села на диване. – Только, умоляю тебя, не волнуйся. У нас, наверно, будет ребёнок.
- Это если ты не будешь закатывать такие концерты, - Сказал Иосиф. – Тогда будет.
- Я не буду закатывать такие концерты. Вы понимаете, что в таком положении я должна жить там, где прописана. И мне, и ребёнку нужны врачи.
- Он что? Уже не здоров? – Ужасаюсь я.
- А ты даже не сказал мне, что счастлив! – Последний раз всхлипнула Маргарита. – Чёрствый ты человек, Левин! Другой бы, на твоём месте…
- Конечно! А как же! Я ликую! Но что с его здоровьем? Что-нибудь нервное?
Тут они оба на меня стали внимательно смотреть и высказываться в том духе, что в моём возрасте уже пора соображать, что беременность это не просто так, и роды это не раз плюнуть. Без врачей тут обойтись нельзя.
- Так вы так бы и говорили, - Рассвирепел я. – Ляпнули, что нужны врачи, а ты думай, что угодно! Можно подумать, что я рожаю каждый день. А я не идиот и понимаю, что надо наблюдаться.
- Вот поэтому я должна идти к матери. – Маргарита подняла графин с пола. Ты успокоился? Или ещё тебе дать водички?
- Я пойду с тобой, - Твёрдо сказал я. – Одну я тебя туда не пущу.
- Да, - Согласилась Маргарита. – Только ты подождёшь меня в скверике у Райисполкома.
- Когда? – Спросил Иосиф.
- Завтра вечером. После работы. Зачем тянуть!
- Я, пожалуй, подойду туда к вам. Ладно? – Решил Иосиф.
- Слушай! – Я отобрал у неё графин. – Ты скажи мне честно. Я ведь всё-таки отец.
- Что тебя ещё интересует? - Устало спросила Маргарита.
- Мальчик или девочка?
Эти двое опять стали смотреть на меня как-то странно, и Маргарита высказалась в таком духе, что надо ему, то есть мне, поверить на слово, что он, то есть я, не идиот.
И  этот  Иосиф  с ней  согласился и сказал, что есть одна примета.
- Ха! – Сказала Маргарита. – А хотите, я с одного раза отгадаю, что это за примета?
-  Ну? – Не поверил ей Иосиф.
- Только мне теперь ни-ни! – Печально сказала она. – Правильно? Отгадала?
- Но мне, как мужу и будущему отцу… - Начал, было я…
- Мальчики! Давайте договоримся, что с этой минуты никто из вас и словом не обмолвится на эту тему. Я вас просто умоляю! Вы, пожалуйста, не думайте, что я такая суеверная, но у каждой женщины есть свой бзик.
- Вы меня превратно поняли, - Иосиф встал, подошёл к буфету и опустился перед ним на колени.
Мы с Маргаритой с испугом посмотрели друг на друга.
Иосиф открыл нижнюю дверку буфета. Затем, он почти залез в этот буфет и откуда-то из глубины достал бутылку вина.
Маргарита поставила на стол три бокала.
Правильно! – Кивнул ей Иосиф. - Он вытер бутылку носовым платком, достал штопор. Посмотрел на Маргариту.
- Ты что так смотришь на меня?
- Ни-че-го, - Печально сказала Маргарита.
 - Давайте выпьем, в порядке профилактики нашего здоровья, за всех нас. За то, чтобы ещё долго-долго мы бы были очень нужны друг другу. – Предложил Иосиф.
Он налил нам по полной рюмке, а Маргарите - на самое донышко.
- Какое странное вино, - Маргарита протянула свою рюмку Иосифу. – Ещё чуть-чуть. Я такого ещё никогда не пила.
Он налил нам снова по полной, а Маргарите опять чуть-чуть.
- Я купил его ровно двадцать пять лет тому назад. Это очень выдержанное вино. 
Он посмотрел на Маргариту.
- Ты собираешься опять реветь?
Маргарита покачала головой и ничего не сказала.
Иосиф стал смотреть на свою рюмку, поднеся её к лампе. Вино было ярко-красное словно кровь.
- Очень боялся, что оно испортится. Мне говорили, что от времени вино может умереть от старости и превратится в уксус. Как человек. А вот это выжило. Значит, и мы выживем. Да?
- Да! – Сказала Маргарита.
- Обязательно! – Подтвердил я.
- Мы выживем, - Возвращает нас на грешную землю Маргарита. – А Аня?
- Да, - Соглашается Иосиф.
- Ты куда? – Маргарита пытается схватить меня за руку.
- К-4-89-53.
- Ань? Ой! Простите, тётя Тося.Не узнал. Богатые будете. А Аню можно? Нет, не надо. Вы передайте ей, пожалуйста, что я звонил. Спасибо.
- Я вешаю трубку.
- Это ты молодец! По-человечески хотел сделать, - Говорит Маргарита. – Её нет дома?
- Ну, да. Она ещё на работе.
- Ты с Тосей говорил? Она тебе хотела позвать маму, а ты сказал, что не надо?
- Всё! Разбегаемся! – Командует Иосиф. – Нам всем надо привести свои нервы и мысли в порядок.
- Аркань! – Маргарита садится на кровать и взбивает свою подушку. – А в каком году твоя мать вышла замуж за Вениамина Ароновича?
- Я родился в тридцать втором году. Наверно в тридцать первом. – Предполагаю я. - Я никогда не спрашивал.
- Значит, это было ровно двадцать пять лет тому назад. – Маргарита ложится, укрывается одеялом. – Ты всё понял?
- Что?
- Что сегодня на твоём Панкратьевском переулке закончилась одна длинная-длинная история.
- Иосиф в институте Склифосовского, когда мы пришли к Ане, сказал, что его будет преследовать вечное проклятие, а нас - вечная трагедия. – Вспомнил я. - Почему?
- Это ужасно! – Тихо сказала Маргарита.

НАШИ ДЕЙСТВИЯ, ОПРЕДЕЛЕННЫЕ СИТУАЦИЕЙ.
КАЛЕЙДОСКОП В БАННОМ ПЕРЕУЛКЕ,
А МАРГАРИТА, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ИНТРИГАНКА.

Мы с Иосифом сидим на скамейке в скверике у Райисполкома напротив «Серой коммуны». В окне Маргаритиной комнаты горит свет.
- Зря мы её туда одну отпустили, - говорит Иосиф. – Евгения Михайловна человек непредсказуемый.
- Я знаю. – Соглашаюсь я. - Но разве с Маргаритой поспоришь? А с другой стороны, она права. В этой ситуации я был бы там как красная тряпка для быка.
 – Для коровы, - Пробурчал Иосиф. – Но, наверно, ты прав. И всё-таки, мне что-то беспокойно, - Иосиф тяжело вздохнул. - Вот странный у меня всё время какой-то привкус от всего этого. Будто мы что-то малопочтенное делаем.
 - Я, Иосиф, успокаиваю себя тем, что наши действия определены обстоятельствами. Считай, целый год мы её не беспокоили. И, я уверен, и дальше бы так продолжалось.
- Ты прав. Такой вариант в Панкратьевском не прошёл бы. Честно говоря, - Он посмотрел на меня. – Мне не очень хочется говорить на эту тему. Я боюсь добраться до истины.
И мне не хочется добираться до истины. – Соглашаюсь я с ним. - Я вот очень часто думаю о том, что происходит. Думаю, думаю. Как будто я иду по комнатам, открывая одну дверь за другой. А потом вдруг –  стоп. Не хочу я дальше идти. Не хочу я открыть последнюю дверь. Можно сказать, что я прячусь от истины. Как думаешь, это нормально?
- Думаю, что нормально. Не суди да не судим  будешь! На одни и те же факты с возрастом, с приобретаемым опытом мы смотрим совершенно иначе. И они нам с каждым прожитым годом видятся совершенно другими. Всё время идёт переоценка ценностей.
У тебя один опыт и соответственно свой взгляд на происходящее. У меня, прошедшего войну, где отношения людей обостряются до предела – другая оценка. Но и она, с годами, меняется.
-  Слушай, Иосиф! Как в жизни всё так странно получается? Это же было, чёрт знает когда! Ты пришёл ко мне в детский дом и сказал, что ты мой дядя.
-  Насчёт дяди, это твоя была идея. Да! Давненько это было. Почти целую жизнь тому назад.
-  А почему ты тогда пришёл?
- Меня об этом попросила Анна Андреевна.
- А почему?
- Потому, что она собиралась побеседовать с Иосифом Виссарионовичем. Она сказала, что вполне может случиться так, что после этой беседы я буду у тебя единственным близким человеком.
- Тебе не кажется это странным? – Я зачем-то стал разглядывать свои руки с въевшейся в поры краской. – Не отмывается, - Пожаловался я Иосифу. – Это обалдеть можно, дядя, какие фортеля жизнь выкидывает! А?
- Действительно, обалдеть можно. Не думал, что пройдёт столько лет, и мы вроде бы с тобой действительно породнимся, и это не будет мне казаться странным. А краска, что? Краска отмоется с годами.
- И тебе, дядя, это надо, родственников таких иметь? Приобрёл ты на свою голову нас со всеми нашими прибамбасами.
- Получается так, что надо. – Иосиф откинулся на спинку скамейки и закрыл глаза.
- А почему?
Он открыл глаза и схватил меня за руку.
-  Смотри! Там в окне, по-моему, кто-то показался.
Мы оба задрали головы.
- Нет, показалось. – Иосиф опять откинулся на спинку лавки и вытянул ноги.
- И тебе, дядя, такая нервотрёпка нужна?
- Ну, - Сказал Иосиф.
- А зачем?
- Затем, что у меня никого нет. Вот так как-то получилось в жизни! Человек – животное стадное. Он не может существовать один.
Соня теперь будет жить у Берты в Одессе. Когда человеку исполняется восемьдесят лет, когда этот человек жил в гетто и чудом остался живым, когда эти две женщины похоронили всю родню – это серьёзно! Они друг другу нужны.
Понимаешь, племянник, у меня очень много знакомых, у меня совсем немного друзей, а родственников, так вот в жизни случилось, только вот вы оба. Смешно! Правда?
Мне представляется так, что настоящие родственники – это даже не друзья. Это гораздо… Нет! Я не могу подобрать точного определения. Вот рассказать всё можно только родственникам, будучи в полной уверенности, что тебя поймут правильно. Родственники связаны, я так думаю, на генетическом уровне.
Хотя, всё бывает. Мне вспоминается одна фронтовая байка: «Вот кто мне Пётр Петрович? Ни сват, ни брат, ни кум, а вот разбомбили его дом, а мне приятно!»
Мы грустно посмеялись. 
Ты знаешь, племянник, какая черта твоего характера самая главная?
- Ну? Только, чур, дядя, не пой мне дифирамбы!
- Не буду. Вот ты какой-то такой, что тебе надо верить. Ты никогда не продашь. А ещё ты никогда не спросишь о том, о чём спрашивать нельзя. Это дорогого стоит! Даже на фронте это так редко встречалось! Вот, может быть, это и есть родство?
- Будем жить и надеяться, что мы ещё долго-долго будем нужны друг другу. Хором как-то радостнее жить! Правда? – Бодро спросил я его.
- Между прочим, должен тебе сказать, у Маргариты точно такой же характер, как у тебя. Вы, в общем-то, очень похожи друг на друга. Это здорово, что вас судьба свела! Она девушка очень верная.
Стукнула дверь парадного. Вышла Маргарита. Остановилась. Посмотрела направо, посмотрела налево и стала переходить через Миусскую к нам.
- Ну! – Мы с Иосифом пододвигаемся, чтобы она смогла сесть между нами.
- Она поставила условие, что обменом жилой площади занимаемся мы, а она будет выбирать подходящий ей вариант. С нами она жить не желает. Это финал нашей тёплой родственной беседы.
Маргарита говорит размеренно, спокойно и не смотрит ни на меня, ни на Иосифа. Смотрит она куда-то прямо перед собой. Голос у неё какой-то блеклый.
- Было много крику? – Я взял Маргариту за руку.
- Да, нет. Что кричать без толку! Я ей  сказала, что мы бы не претендовали на её комнату и продолжали бы жить самостоятельно, но я жду ребёнка и теперь завязана с поликлиникой. Я могу декретный отпуск оформить только там, где живу.
- А она?
- Сначала она заявила мне, что это её никаким образом не касается. Она меня всю жизнь предупреждала, и ей теперь дела до нас никакого нет. У нас своя жизнь, а у неё своя. Прописывать она меня не собирается.
Пришлось показать ей свой паспорт с отметкой о прописке и объяснить ей, что у неё своя жизнь, но и у меня своя! Я завязана на женскую консультацию там, где прописана. Где мне прикажешь декретный отпуск оформлять? Собственно, это всё и решило.
Вот, понимаете мои дорогие, что такое родственные отношения.
Мы с Иосифом переглянулись.
- Как раз в тему, - прокомментировал Иосиф.
- Да, уж! – Согласился я с ним.
- Она сказала, что ты Левин – аферист. Она была уверена, что я бы одна никогда на такую подлость не пошла бы. Ты что молчишь?
- Согласен. Я и, правда, чувствую себя аферистом. Или нет! Она когда-то назвала меня Альфонсом.
- Прекрати! – Приказала мне Маргарита. - Теперь нам есть, чем заняться на досуге.
- Да! – Иосиф покачал головой. – Тут нам всем достанется.
Мы вернулись домой к Иосифу и, прежде всего, занялись разработкой плана.
Это у Иосифа в крови. План не догма, но он должен быть разработан, тщательно продуман и, по возможности, выполнен.
На следующий день Иосиф закупил целую пачку Бюллетеней по обмену жилой площади и стал их изучать.
- Важно понять тенденцию и вектор развития рынка. И обязательно изучить конъюнктуру. Изучение коньюктуры – основа основ! Без этих факторов, влияющих на спрос и предложение, не вычислить требуемый вариант. - Объяснил он нам «по-простому». Так, чтобы мы поняли.
А мы с Маргаритой с самого раннего утра в воскресение прикатили на Банный переулок.
По тротуарам узкой улицы туда-сюда двигалась толпа людей. Одиночки и пары. Молодые и не очень.
Поравнявшись друг с другом, они задавали один и тот же вопрос: «Что у вас?», «А что у вас?» Если полученные сведенья подлежали обсуждению – начинались переговоры.
В Банном переулке располагалась знаменитая на всю Москву толкучка для жаждущих решить квартирную проблему.
- Что у вас, милые? – Остановила нас тоненькая старушка.
- Комната, гражданочка, - Отвечаем мы хором с Маргаритой.
- Большая?
- Большая.
- А у меня маленькая. – Горестно вздохнула она. - Разве её на две поменяешь? А жить так больше невозможно. Молодые мои под столом вынуждены спать. А теперь мы ещё ребёнка ждём. Его куда?
Она махнула рукой и засеменила дальше в толпе, на что-то ещё надеясь.
Чем мы могли ей помочь?
- Ну-с, молодые люди! Чем богаты, чем мы рады?
- Комната в центре Москвы меняем на две. Можно в разных районах. – Отчеканил я.
На нём великолепный плащ-макинтош, велюровая шляпа. Глаза карие, чуть навыкате. Цепкие.
- Хороший вариант, перспективный! - Он попробовал взять Маргариту под руку.
- Поосторожней, приятель, - Посоветовал я ему.
Руку он благоразумно опустил.
- Слушайте сюда! – Он отвёл нас в сторону. – В течение недели я вам подбираю четыре варианта. Мы с вами встречаемся тут в следующее воскресенье в это же время. Аванс сейчас. Окончательный расчёт после оформления сделки.
Я вспомнил моего друга Гавриленко.
- Дядя, - Сказал я ему. – У меня есть контрпредложение.
Он покровительственно похлопал меня по плечу.
- Дерзайте, юноша!
- Вы мне сейчас внесёте энную сумму, как гарантию того, что вы нас не надуете. Эту сумму я верну вам за вычетом положенного вам гонорара за труды по окончании сделки.
Он с минуту тупо смотрел на меня. Потом резко повернулся, и пошёл вдоль переулка, расталкивая толпу.
- Ты сам-то понял, что предложил ему? – Спросила меня Маргарита. – Я, понимаешь, ничего не смогла понять. Уж больно хитро!
- Не очень, - Признался я, - Но должен тебе сказать - не терплю давать авансы.
- Сколько метров, - Вцепилась в Маргариту раскрашенная в боевую окраску тётка.
Маргарита ответила.
- Славка! – Заорала раскрашенная. – Дуй сюда! У меня пятнадцать на Девятинском и десять на Третьей Магистральной. Славка! За кого ты там уцепился? Учтите, переезд за ваш счёт.
- Почему? – Поинтересовался я
- Потому! – Она привстала на цыпочки. – Славка! Ты что к этой бабе приклеился? – Подождите, гражданочка! - Попросила она Маргариту. – Я только сейчас с ним разберусь. Кобель проклятый! Я ведь с ним вот тут и познакомилась, и на тебе! Славка! – Ещё раз прокричала она и исчезла.
Часа через два беспрерывного променада мы нашли место для отдыха, и присели на каменные ступеньки перед входом в какой-то дом.
- Что у вас? – Спросил нас пожилой мужчина, сидящий рядом с нами на ступенях. Он благоразумно подложил под себя пачку Бюллетеней по обмен жилой площади и сидел, сутулясь, опираясь на трость.
Мы обрисовали ему всё, что имели. А может и не имели, а только предполагали, что располагаем частью этого богатства.
Он очень внимательно нас выслушал.
- Сонечка! – Позвал он, и к нам подошла солидная дама с чернобуркой  на плечах – Послушай, Сонечка! Это прекрасный вариант.
- У тебя, Гриша, все варианты прекрасные. – Дама подозрительно осмотрела нас. Скорее всего, её смутил мой бушлат.
 - Нельзя быть таким доверчивым, Гриша. В твоём возрасте это недопустимо! Тебе могут наговорить всё что угодно, и ты поверишь. Боже мой! Как ты жил, пока мы не встретились? Ты понимаешь, какое счастье принесла тебе наша встреча?
Что у вас, милочка? – Она пристально стала смотреть на Маргариту. – Говорите как можно точнее, пожалуйста, и без фантазий! Учтите, наши уникальные комнаты расположены в старинных домах. Представьте себе, что у нас потолки больше трёх метров. Мы в какой-то там сарай не поедем, и не рассчитывайте на это! И ордер я буду выписывать только на себя. – Для чего-то добавила она.
Гриша вздохнул, поморщился и стал тяжело подниматься, опираясь на палку. Маргарита помогла ему.
- Мерси, - Сказал он ей. – Мне было очень приятно поговорить с вами. Вы очень милые люди!
- Ну, что вы! – Смутилась Маргарита.
- Мы, Сонечка, - Обратился он к своей спутнице, – наверно, никогда не будем жить вместе. Ты никак не можешь вникнуть в то, что наши, не такие уж большие комнаты, представляют собой сомнительную ценность.
Вы представляете, мы меняемся уже почти целый год, - Сообщил он мне. - Вот познакомились друг с другом… 
Он вдруг замолчал, очевидно, сомневаясь, стоит ли нам рассказывать, где и как они познакомились, но в последний момент передумал.
- Вот решили, что будем съезжаться. В нашем возрасте нельзя жить поодиночке. Вы это понимаете? – Спросил он у Маргариты.
Маргарита погладила его по рукаву пальто, а он вздохнул и, словно извиняясь, печально улыбнулся ей.
- Но, вот, как видите, к сожалению, ничего не получается. У мужчин и женщин разные взгляды на жизнь и, зачастую, неадекватное восприятие действительности.
Он достал из кармана скомканный носовой платок не самой первой свежести, повесив свою палку на руку, стал расправлять его и долго сморкался.
- Подожди, Гришенька! Я тебя умоляю не волноваться - Залопотала Сонечка. – Мы сейчас возьмём у этих милых людей их координаты. Видишь, как я хорошо придумала? Потом мы спокойно всё обсудим и позвоним им по телефону.
Маргарита протянула ей заблаговременно заготовленную бумажку с нашим предложением.
- Комнаты-то ваши, милая дама, где, и какие они? - Ввязался в разговор я. – А то вы всё про потолки ваши рассказываете. У вас что, мебель в два этажа можно ставить? Тогда этот вариант прямо для нас!
- Тише, молодой человек, - Зашипела на меня Сонечка. – Разве можно так неосторожно поступать! Мы всё сообщим вам об этом по телефону конфиденциально.
Она взяла Гришу под руку, и они пошли, аккуратно обходя стоящих и разговаривающих людей, в сторону Проспекта Мира.
Где-то в начале переулка раздался милицейский свисток.
- Вот, - Пожилая женщина собралась, уже было, занять освобождённое Гришей место на ступенях. -  Опять начали разгонять. Кому мы мешаем? Люди жить по-человечески не могут, а они свистят.
Она собралась было уходить, но остановилась.
- А у вас что? – Спросила она нас.
Маргарита объяснила.
- С тёщей не можете ужиться или со свекровью?
- С тёщей, - Улыбнулась Маргарита.
- Это она у тебя ещё молодая, мамаша твоя. Вот пройдёт время, возраст прибавится, и опять придётся вам съезжаться. Не думает она об этом. Вечной молодости не бывает! Грехи наши тяжкие! Слушайте! А может быть наши комнаты вам подойдут? У нас их как раз две.
Милицейский свисток раздался совсем рядом.
- Уходите, - Посоветовала она нам. – А то ещё оштрафовать могут. Вы мне ваш телефончик бы дали. Чует моё сердце, что у нас с вами неплохой вариант состоится. Вполне может получиться.
- Ну? – Спросил нас Иосиф.
- Не так безнадёжно, как я думала, - Успокоила его Маргарита. – Конечно, в один день ничего толкового не получится, но надежда есть.
Я, мальчики, немного посижу. Пусть мои ноженьки отойдут. Ладно? А потом мы пойдём в кино.
- Ну и молодцы, - Обрадовался Иосиф. – Нечего в вашем возрасте дома сидеть. Я давно вам хотел сказать. Не правильный вы образ жизни ведёте, дети мои!
- Ты тоже молодец! – ответила ему Маргарита. – Так что тоже собирайся.
- Как это? Вы меня с собой берёте?
- Ты что, Иосиф, вещь? Как мы можем тебя с собой брать? Да мы без тебя, Иосиф, просто жить не можем! Разве ты ещё этого не понял?
- А что смотреть идём?
- О! – Маргарита победоносно посмотрела на нас. – Мы идём не просто в какое-то там кино, а в стерео. Это последний писк моды! В народе теперь это называется «Стервокино». А смотреть мы с вами будем фильм «Машина 22-12» с товарищем Жаровым в главной роли.
- Я пошёл бриться, - Сообщил нам Иосиф.
- Рит, - Зашептал я. – Откуда билеты?
- Максичева достала, - Подмигнула она мне.
- А почему ты молчала до сих пор.
- А вы мужики все трепло! И ты в том числе. Вам никаких секретов рассказывать нельзя. Надо действовать вот так, неожиданной атакой. Чтобы вы охнуть не успели!
Фонтан у Большого театра уже не работал и был завален снегом. Зима. Не сезон. Мы вчетвером прошлись по скверику. Впереди Маргарита с Максичевой. Сзади мы с Иосифом. Такое, классическое построение для первого дня знакомства. Остановились у дверей станции метро «Охотный ряд»
- Ну, как? Что вы идёте и молчите, словно воды в рот набрали - спросила Маргарита.
- Самое большое впечатление на меня произвели ветки яблонь, от которых я старалась увернуться. – Засмеялась Максичева. – Действительно, великолепный эффект. Я даже испугалась однажды.
- Конечно, впечатляет, но это, к сожалению, только аттракцион, - Иосиф старательно пытался прятать свою правую руку.
- Я с вами абсолютно согласна, - Сказала Максичева. – Но всё равно занятно. Правда? И, вообще, всё это легко и безмятежно, думать ни о чём не надо, и способствует возникновению надежды. Вы согласны?
- Очень даже! - Согласился Иосиф. - Вы разрешите мне вас проводить?
- Я вам буду очень благодарна, - Ответила Максичева. Она поцеловала Маргариту и зачем-то погладила меня по плечу.
- Может быть, мы пройдёмся немного пешком? – Предложил Иосиф.
- Вы можете ходить пешком сколько вам будет угодно, уважаемый товарищ Иосиф, - Грубо сказала ему Маргарита, - А нам с Левиным, людям, вставшим в семь часов утра, и ещё не державшим ни маковой росинки во рту, только бы до дому живым добраться.
- Не надо грубить мне, товарищ Левина, - Поставил мою жену на место Иосиф. – Раз ни маковой росинки и с самого утра, то я приглашаю вас в ресторан.
- Каково? – Спросила Маргарита у Максичевой. – У меня других родственников не бывает! Только такие!
- Нет, граждане. – Сказал нам, чуть приоткрыв дверь, величественный швейцар. – У нас сегодня спецприём. Приходите завтра.
- А, жаль! – Расстроилась Маргарита. - Ничего не поделаешь! Это мероприятие мы оставляем на следующий раз. Иосиф! Инициатором будешь ты!
Мы с Маргаритой помахали им на прощанье.
- Давай, возьмём машину, - Попросила меня Маргарита. – Ноженьки мои больше не ходят.
- Ты мне скажи, - Я помогаю ей забраться на заднее сидение «Победы». – Это что за фокусы с этим, как ты говоришь, «Стервокино»?
- Что тебя не устраивает? – Совершенно равнодушно спрашивает меня Маргарита. – Ты против новаторства в искусстве?
- Причём тут искусство. Я против новаторства в человеческих отношениях. Раньше то, что ты затеяла, называлось сводничеством. Интриганка ты!
- Фу! – Возмутилась Маргариты. – Ну, ты и сказал! Это не сводничество, а запланированное знакомство.
Почему, с твоей точки зрения, здоровый мужик должен куковать один? У тебя есть жена? Я тебя спрашиваю, есть?
- Ну! – Сказал я.
- За «ну» ответишь! А у него что? Вот мы, я надеюсь, скоро уедем, и что он будет делать? Вечерами волком выть от одиночества?
Мы живём вместе уже целый год. Ты хоть раз видел, чтобы он куда-то ходил, кроме работы, ему кто-то звонит вечерами? Ты считаешь, так жить можно?
- Он прошлым живёт, - Предположил я.
- Чушь! Я уверена, что он, наконец, понял, что с этим прошлым надо как можно быстрее прощаться.
Если и было какое-то прошлое, то оно исчезло. Может быть, только в памяти осталось. Желаю ему, чтобы и это как можно быстрее выветрилось! Нельзя этот камень носить вечно. Это, в конце концов, ненормально!
Слава Богу, я надеюсь, что именно по этому поводу мы все вместе выпили прекрасную бутылку вина двадцатипятилетней выдержки.
- Он её хранил двадцать пять лет?
- Хранил! Так что, притихни, мой милый и веди себя в отношении свой жены прилично!
Возвратившись домой, мы попили чай, и рассказали соседям, как приходится, сидя в «Стервокино», уворачиваться от веток яблонь.
Потом я постелил нам постель потому, что Маргарита считает, что это моя святая обязанность.
Вообще, всё, что касается определения моих обязанностей – это её прерогатива. Когда я спросил, почему, она ответила «Потому» и посчитала этот ответ исчерпывающим.
В это вечер она почему-то долго возилась, прежде чем лечь. Сначала, она зачем-то стала пересматривать свои платья. Нашла время! Затем, она стала пришивать оборвавшуюся ещё месяца три тому назад вешалку на своём жакете.
Меня всё это стало беспокоить, а по-настоящему я перепугался за неё  в тот момент,  когда  она  вдруг  решила перечитать старую газету.
Я ей так всё и сказал, что это уже что-то патологическое, и посоветовал померить температуру или, на худой конец, поставить питательную клизму.
В силу своего отвратительного характера, она обругала меня совершенно последними словами, посмотрела на часы и, наконец, угомонившись, села на кровать.
В это время в прихожей тихо щелкнул замок входной двери. Паркет в коридоре заскрипел под ногами Иосифа.
Маргарита шлёпнула ладонью себе по колену, покачала головой и даже, мне, возможно, это только показалось, сказала «Тьфу!». Разочарованно вздохнула и, толкнув меня грубо в бок, велела подвинуться.
- Да, ради Бога! – Немедленно согласился я и лёг на кровати по диагонали.

САМСОНОВ НИКОЛАЙ ТИХОНОВИЧ
И ТАКИЕ ЗАМАНЧИВЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ.
         БЕСПРОИГРЫШНЫЙ ВАРИАНТ

Честное слово, положение, в котором я оказался, меня вполне устраивало. Печатники меня не трогали, а я, в свою очередь, на дружбу не напрашивался. Они – сами по себе. Я – сам по себе.
Пришёл утром в цех, проходя мимо ряда машин в свой уголок, кому сказал: «Зрасьте!», кому головой кивнул.
Смена закончилась – пошёл домой. Кому рукой махнул, кому «пока!» сказал.
Ясно, что так долго продолжаться не могло. Цех жил своей жизнью и я, хочешь, не хочешь, жил вместе с ним. Что-то происходило, и я был вынужден давать оценку происшедшему, как-то реагировать. Одними «Здасьте» и «Пока» обходиться было уже невозможно. Кому-то пришлось помочь перекатить тяжеленную форму. Кто-то, заодно, подвёз к моей машине банки с краской.
Дня через три, после того как моя машина прилично заработала, нагрянула куча народу. Даже один полковник в зелёной форме и один подполковник в чёрной пришли поглазеть и удостовериться, что эта сенокосилка может работать.
Я стоял, как капитан, на мостике, возвышаясь над группой прибывших зевак. Одной рукой я держался за штурвал ручной подачи самонаклада, другой – за рычаг включения пневматической системы, и с умным видом следил, как бегут прижатые роликами по тесьмам транспортёра лист за листом.
Честно говоря, мне совершенно не было никакой нужды лезть на мостик, но быть на высоте положения – так приятно!
- Молодец! – Сказал полковник в зелёном и похлопал меня по ноге. Он бы, может быть, предпочёл похлопать меня по плечу, но я стоял для этого слишком высоко.
- Это наши золотые кадры! – Сказала женщина, из отдела кадров, у которой на голове была сооружена «Бабетта» - Умеем подбирать людей!
Она стояла совсем близко, и меня так и подмывало ткнуть её в темя пальцем, в надежде убедиться, что там спрятана пустая банка из-под бычков.
- Надо бы, понимаешь, разряд ему прибавить, - робко выступил товарищ Водяхин.
- Этот вопрос надо рассмотреть, - Заявил солидно подполковник в чёрной форме.
- Сколько угодно, - Прокаркала ведьмообразная старуха, державшаяся всё время в стороне и брезгливо посматривавшая кругом. – Но ни на одну лишнюю копеечку не рассчитывайте! Я вам на очередном совещании, Андрей Иванович, доложу, какую прибыль даёт нам эта ваша безумная афёра с лавровым листом!
- Ираида Извековна! – Строго посмотрел на неё полковник в зелёном. – Мы ещё вернёмся к этому вопросу.
Он повернулся ко мне.
Работайте, молодой человек! Покажите, на что вы способны! И знайте, что мы смотрим за вами и считаем перспективным работником.
Вся компания потянулась за ним следом, переругиваясь между собой.
 Ни шатко, ни валко протекал процесс моего вживания в коллектив. Хотел я этого или нет, но время потихонечку делало меня «Своим».
Иван Иванович Водяхин был начальником цеха, но не более того. Мне понадобилось не так много времени, чтобы определить, что «Серым кардиналом» в  цехе являлся Николай Тихонович Самсонов – печатник с первой машины.
Мне показалось, что был Самсонов уже в годах. Редкие седые волосы, усы, белая реденькая бородёнка. Мне показалось, что они с Водяхиным, пожалуй, были одногодки.
В 1941 году Самсонов закончил ФЗО, получил, как отличник, четвёртый разряд печатника и был распределён в типографию газеты «Красная Звезда». 
В конце августа этого же года он был призван в действующую армию. На передовую попал сразу и в первом же бою получил страшнейшее ранение в голову.
Конечно, смешно говорить, что ему повезло. Но факт остаётся фактом, так случилось, что его прямо с поля боя погрузили в эвакопоезд, чудом оказавшийся рядом. Он очень быстро попал во фронтовой госпиталь.
Главное, что сыграло основную роль в спасении Николая Тихоновича - в этом госпитале служил врач-кудесник – специалист по челюстно-лицевой хирургии.
Не последнюю роль сыграли медсёстры,  души не чаявшие в молоденьком солдатике, который из-за своего ранения говорить не мог. Выходили его эти девочки. Мало того, как ребёнка, научили вновь разговаривать.
Выдержав несколько операций, был Самсонов Николай вчистую комиссован.
Приведя себя, насколько это было возможно, в порядок, вернулся он на «Красную звезду», где и был принят с распростертыми объятиями.
Вот этот Николай Самсонов покоя мне не давал.
Я, как специалист, сумевший запустить свой рыдван, был коллективом цеха принят как мастер своего дела и, безусловно, стал пользовался некоторым уважением, хотя не без усмешки, о причине которой, я догадался несколько позже.
Но авторитет, каким пользовался товарищ Самсонов, как печатник №1, мог мне только присниться.
Любой конфликт в цехе моментально затихал, как только Николай Тихонович удивлённо поднимал одну бровь. Две брови поднять он никак не мог потому, что правая сторона его лица была совершенно изуродована и, в общем-то, вроде как бы отсутствовала.
Самые сложные работы поручались только ему. Начальство, которое иногда посещала наш цех, прежде всего, подходило к его машине и с почтением интересовалось его здоровьем, драгоценным здоровьем его жены, собиравшейся одарить Николая Тихоновича кем-нибудь в самое ближайшее время.
Товарищ Самсонов получал самые большие премии, ему первому была предоставлена отдельная квартира, и каждую весну к нему приходил председатель завкома товарищ Бельский и интересовался, когда Тихонович планирует свой отдых и в каком санатории.
И это было совершенно справедливо потому, что он был печатником от Бога! Никто, в том числе и я, сравниться в мастерстве с ним даже не мечтал.
Он единственный, с кем я здоровался первым, и он благосклонно отвечал мне кивком головы.
Вот тут я немного покривил душой. Спал я и видел, что когда-нибудь, а лучше всего, как можно быстрее, сравняюсь с ним в мастерстве.
Во время обеда наши женщины куда-то уходят, а мужики прячутся за своими машинами, разворачивают свёртки, которые приносят из дома. В цехе наступает тишина.
Елычёв Владимир убегает в брошюровочный цех, где, оказывается, работает его мать, а я сажусь за приёмку своей «сенокосилки» и принимаюсь за традиционный обед, состоящий из бутылки молока, французской булки и новинки отечественной молочной промышленности – плавленого сырка «Дружба».
Такой обед преследует две цели: во-первых, он не позволяет мне помереть с голоду, а во-вторых, способствует накоплению ресурсов, крайне необходимых в свете ожидаемых событий в нашей семье.
Правда, рацион этот имеет один недостаток. Я вынужден каждый день придумывать для Маргариты меню, и перечень блюд, которые мне подносят, обязательно очаровательные, официантки в ресторане, расположенным, аккурат, напротив типографии.
Покончив с французской булкой и плавленым сырком, я откупорил бутылку молока и собрался, было, поднести её ко рту. Подняв голову, я к своему удивлению увидел стоящего передо мной самого Николая Тихоновича.
- Приятного аппетита, - сказал он мне. – С таких харчей ноги можно протянуть.
- Дома вечерами отъедаюсь, - успокоил я его.
- Другое дело! – Он взял стоящий у соседней машины стул и сел рядом. – Не помешаю?
- Нормально! – Я отхлебнул молока из бутылки. – В компании даже веселее.
- Это конечно, - согласился он. – Ты, вот, мне скажи… - Он на секунду замялся, но потом решительно продолжал: - Скажи мне, Аркадий, в чём же был секрет, что наши ребята эту машину пустить не могли. А вы, вот, с этим усатым пришли и в один день всё наладили.
Я допил молоко.
- Ларчик, Николай Тихонович, просто открывается. При монтаже машины кинематику до конца точно не установили, или каким-то образом сбилась она – это второе. Давление в демпферах не сбалансировали. Вот талер и дёргался, как паралитик, – это третье. Не отрегулирован был раздув-вакуум – это четвёртое. Ну, и пятое: как зарядишь – так и поедешь.
- Понятно! Ты вот со второго начал. А первое что?
- А первое? Вы тут ребята дошлые, как я понимаю, сразу сообразили, что к чему. Сравни заработок любого печатника с «Пионера» и мой. Вот тебе и ответ.
Вы же сразу поняли, что на лавровом листе много не заработаешь, а настоящую работу на эту  машину Водяхин никогда не даст. Не может она хорошую работу делать. Сенокосилка она и есть сенокосилка, а не печатная машина!
Я выезжаю с зарплатой только из-за того, что штат у меня не полный и за ученика, пусть крохи, а имею.
- Да – Хмыкнул Самсонов. – Хорошо ты всё по косточкам разложил. Не дурак!
Я с ним согласился.
- Хорошо, - продолжал он. – А вот Водяхин на этой неделе устроит твоему пацану экзамен, даст ему разряд и тогда ты вечерами будешь прыгать, как козёл по машине, потому, что пацан твой за свою смену её так разладит по неопытности, что ты на ней вообще ничего не заработаешь. Что тогда?
- Николай Тихонович, а вам с какого боку-припёку докука такая?
- Докука мне такая потому, что со следующей недели я к тебе в ученики приду.
- Ка-ка-как это? – Молочная бутылка выскользнула из моих рук и покатилась под машину. Пришлось лезть за ней.
- Я думал, ты в обморок упал. – Усмехнулся Самсонов, когда я выбрался из-под машины.
Страшно смотреть на его лицо, когда он улыбается. С кем-то хочется его сравнить, а вот с кем – никак вспомнить не могу. Что-то в литературе про такое лицо было когда-то написано.
- Объясню я тебе, Аркадий, как вся наша жизнь скоро повернётся. Дело в том, что в следующем году закончится строительство нашего нового комбината. И будут в нашем новом цехе стоять только вот такие машины как эта.
- Этот новый комбинат проектировали идиоты? – Предположил я.
- Нет! Я имею ввиду не буквально эти, Ейские, а ГДРовские машины. «Планета» называется. Но принципиальное устройство – одно и тот же.
- Почти, - Уточнил я.
- Конечно, - Согласился он со мной. – А ты их видел?
- На немецких машинах я учился и работал, Николай Тихонович. Вот эта соломорезка и, например, MAN – это две большие разницы.
Ладно, - Самсонов поразмышлял о чём-то. - Дело в том, что осенью их уже начнут монтировать сами немцы, а от нашего цеха будет послан туда шеф-печатник, который будет участвовать и в их монтаже,  в наладке, и в приёмке. Есть вопросы?
- Значит и работа там будет другая. – Решил  я. – Это хорошо! Во время  этот  вы  мне сказали,   а  то я  уже  собрался  лыжи  навострить.
- Кто бы тебя отпустил, - Самсонов поднялся со стула. – Со следующей недели мы с тобой выходим во вторую смену.
Тут Водяхин вырисовался.
- Договорились, мастера?
- Договорились, Ваня! А он уже бежать от нас собрался. – Сообщил Водяхину Самсонов.
- Тоже, понимаешь, разбежался! Кто бы его отпустил, понимаешь! – Усмехнулся Водяхин. – Мужик, так сказать, огонь и воду прошёл. Теперь вот медные трубы пусть попробует. Если только не скурвится!
Я подумал, что медные трубы у меня уже были. И ничего, выдержал, не скурвился.
После этого вживание моё в коллектив пошло семимильными шагами. Шутки что ли? Сам Самсонов ко мне приходит опыта набираться!
Я, конечно, не могу сказать, что после этого визита я воспарил, но смутные планы свои начал пересматривать.
- Ну? – Иосиф приподнимает крышку кастрюльки и принюхивается.
– Рассольник! – Ликует он. – Господи! Маргарита! Ты моё счастье!
- Моё, дядя! - Поправляю я его. – В крайнем случае, если твоё, то самую малость, и только для того, чтобы любоваться издали.
- Сегодня привезли новый змеевик. – Сообщает нам Маргарита.
- А эта царская водка у тебя ещё осталась? – Я тянусь за тарелкой с супом.
- Ты будешь мне хамить и одновременно жрать мои деликатесы? – Вкрадчиво спрашивает меня Маргарита.
- Ладно, - Каюсь я. – Учти, со следующей недели я иду работать во вторую смену.
- Это значит… -  Начинает Маргарита.
- Это значит, что я кончаю валять дурака!
У Маргариты губы как-то странно дёрнулись. 
- С этой развилки я благополучно ухожу по той дороге, по которой идти должен. – Я положил обе ладони на стол. - Ещё раз повторяю: Должен! – И прихлопнул ими по столешнице.
- Телевидение больше для меня не существует. Единственное, что очень жалко – не поставлю я «Однодневную стоянку».
Маргарита склоняет голову чуть на бок и начинает что-то рисовать пальцем на столе.
- Однодневную стоянку действительно жалко, - Коротко вздыхает Иосиф.
- А теперь я информирую вас, дорогие мои, что в следующем году наша Красная Звезда заканчивает строительство нового комбината.
 В цехах будет устанавливаться нормальное, современное импортное оборудование. Это уже не эти  отечественные соломорезки.
Следовательно, появится настоящая работа. Соответственно и заработок. И есть ещё один серьёзный довод остаться мне на этом месте.
- Ну, что еще? – Спрашивает устало Маргарита и проводит ладонью по столу, словно стирает свой рисунок. – Какой еще может быть довод?
- Сегодня у меня был разговор с Водяхиным и Самсоновым. С понедельника Самсонов переходит ко мне учеником.
- Ух, ты! – Удивляется Иосиф. – А зачем? Ты что, это серьёзно говоришь?
- Вполне. Он понял, что ему необходимо, хотя бы на моей машине, понять принцип работы самонакладов.
Вы хоть соображаете, что это такое? Нет? Тогда я вам скажу. Он рассчитывает, что, если освоит мою машину, то его пошлют в новый комбинат шеф-печатником.
- Конечно, пошлют. У меня и сомнений нет. Он же у вас корифей, заслуженный человек! – Иосиф откидывается на спинку стула. – А ты считаешь иначе?
- Считаю, - Спокойно говорю я. – Он физически не пригоден к такой работе. Я имею ввиду монтаж и наладку.
Ему уже не двадцать лет и он тяжело был ранен. Ему не выдержать такой нагрузки. Машины большие. Лазить высоко придётся и козлом скакать во время наладки по машине, которая раза в два больше наших – нагрузка солидная. Это работа – для молодого! Эта объективная оценка положения, а не беспочвенные прожекты. И статус шеф-печатника, это ступенечка в той лесенке, по которой я собираюсь потихонечку подниматься.
- Ты считаешь, что пошлют тебя? – Недоверчиво спрашивает Маргарита.
В это время в коридоре раздался телефонный звонок, и в нашу дверь постучала соседка.
- Маргарита Андреевна, вас. По-моему женский голос.
- Ты знаешь, - Иосиф подождал пока Маргарита выйдет из комнаты. – Когда говорят «по-моему, женский голос», я почти уверен, что это Евгения Михайловна. У тебя мировая тёща! Как я  завидую  тебе!
- Разве я этого не заслужил? И чему ты радуешься, Иосиф? Ведь ты же мой дядя, а в голосе я не слышу сочувствия. Только радость!!
- Не знаю, не знаю! – усмехается Иосиф. – А за что счастье такое выпало - тебе виднее!
Мы сидим и ждём, что нам ещё приготовила судьба.
- Ты, Аркадий, прости меня. – Иосиф начинает барабанить пальцами по столу.
 - Сейчас не время говорить об этом, но ты должен знать, что Маргарита очень расстроится, если ты уйдёшь из телевидения.
- Почему? – Меня больше интересует то, что говорят в коридоре.
- Потому, что для женщины в её возрасте и с её амбициями муж – актер, это не то же самое, что муж - печатник.
- Возможно, я бы с тобой согласился, Иосиф, если бы мы не ждали  ребёнка. Ты сам мне говорил когда-то, что хобби прокормить не может. А чем дальше, тем яснее понимаю, что для меня телевидение – хобби. Там всё очень не серьёзно! Странно там.
А на Красной Звезде реальные перспективы. Мы с тобой обязательно поговорим на эту тему. Раз тебя это беспокоит – значит, дело серьёзное. Ты не думай, что я ничего не понимаю.
Она работает в НИИ, и народ, который её окружает там, совсем не такой, что окружает меня в типографии. Уровень разный. Интересы разные. Я правильно понимаю?
Иосиф кивает головой.
- В своё время моя мать пугала её, что ей суждено будет всю жизнь стирать мою промасленную спецовку.
Дело тут совсем не в спецовке! Дело тут, мой дорогой дядя, в разных, параллельных мирах, в которых мы с ней будем находиться, и которые пересекаться не могут. Никогда! Это интересы людей, их интеллект, их взгляды на жизнь и многое, многое другое.
Ты не думай. Эти мысли давно в моей голове бродят, и спать спокойно не дают. Пройдёт год, второй…
Иосиф предупредительно поднял руку.
- Мы поговорим с тобой об этом, Иосиф, ладно? Но в следующий раз и тет-а-тет. Ну, наконец-то!
Что она так медленно открывает дверь? Как она медленно входит в комнату! Ну, хорошо, я согласен, что она умеет грациозно садиться на стул, но почему так медленно? По-моему, так пытают в Китае.
- Она сама нашла обмен, - Небрежно говорит нам Маргарита. – Принимая во внимание, что одна из комнат в этом предложении, находится в доме композиторов – вариант этот совершенно беспроигрышный.
- А что достаётся вам? – Как-то осторожно спрашивает Иосиф.
- Комната одиннадцать метров. Правда, второй этаж кирпичного дома. Правда, кроме нас ещё трое соседей, но зато есть ванная с газовой колонкой.
- А где это?
- Улица Марины Расковой. – Сообщает  Маргарита.
- Господи! – Обрадовался я. – Это же рядом с моей работой. Минут десять пешком!
- Очень далеко, - Тихо говорит Иосиф – Это ужасно далеко!.

СМОТРИНЫ.
ВОДЯХИН СОГЛАШАЕТСЯ, ЧТО ПОСПЕШАТЬ
НАДО БЫЛО НЕ ТОРОПЯСЬ.
   
- Я звоню! – Решается Маргарита.
- С Богом, - Благословляет Иосиф!
- Я с тобой! – Ободряю я её.
Под её пальчиком пощелкивает диск телефона.
- Оксана Карповна? Здравствуйте! Я Маргарита дочь Евгении Михайловны. Мы бы хотели посмотреть комнату.
- Когда?
Маргарита вопросительно смотрит на меня.
- В воскресение.
Я согласно киваю головой.
- Да, конечно! Ну, что вы, Оксана Карповна. У нас и мысли такой нет! Мы приедем точно в два часа.
Маргарита вешает телефонную трубку.
- Вы знаете, что она мне сказала? Тогда послушайте: «Нечего вам смотреть! Ваша мама сказала, что она меняется и всё!»
- Нет, - качает головой Иосиф. – Так нельзя! Может там – чёрт знает что, а вы должны соглашаться! Это не серьёзно!
- Да нет! Это, Иосенька, очень серьёзно! И ты это прекрасно понимаешь. - Маргарита подходит к окну и стоит там долго-долго.
- Вот и опять август пришёл, -  Говорит она и отходит от окна, обнимает меня. – Аркашенька! - Шепчет она мне на ухо. – Страшно мне!
- Ну, ты что, детка! Ты смотри, как у нас всё здорово выходит! Вроде бы тупик впереди, а тут бац, бац и всё самым лучшим образом получается! – Я подвожу её к платяному шкафу с большим зеркалом на  дверце. – Смотри! Что ты там видишь?
- Ничего хорошего! Скоро вот живот начнёт торчать. Ужас какой!
- Это ты так видишь или кокетничаешь? А я вижу изумительной красоты женщину! Правда, Иосиф? Видишь, он кивает головой потому, что даже у него, у журналиста, нет слов, чтобы выразить своё восхищение тобой. Кивни ещё раз головой Иосиф! Видишь – кивает!
Торчащий живот – это самая прекрасная часть твоего тела!
Раз уж ты сама затеяла этот разговор, то я хочу с тобой договориться. Можно?
- Можно! В порядке исключения.
- Давай мы его назовём Веней, а?
Маргарита смотрит на Иосифа и кивает головой в мою сторону.
- Как тебе нравится этот шлёма? Он до сих пор пребывает в полной уверенности, что пол ребёнка зависит от того, как смогут договориться родители. Ты так действительно считаешь, Аркашенька?
- Ага! – Подтверждаю я. – Но главное – это характер будущей мамаши. Чем хуже характер – тем больше шансов, что  родится девочка. 
- Всё! – Командует Маргарита. – Все разговоры на эту тему прекращаются.
В воскресение мы решили поехать на смотрины нашей комнаты пораньше.
Надо было, как считает Иосиф, разведать, где находится детская поликлиника и, если это удастся, выяснить, насколько опытен районный врач. А ещё определить есть ли поблизости какие-нибудь магазины и зеленый ли двор, чтобы можно было спокойно гулять там с ребёнком.
- Иосиф! – Поражается Маргарита. – Откуда вы всё это знаете?
- Знаю. Я просто часто об этом думал обо всём этом. Занимался самообманом!.
Мы поднялись наверх по эскалатору станции метро «Стадион Динамо» и пошли по зелёной аллее.
- Страшное место! – Определяет Иосиф. – Столько машин, такая загазованность! Конечно, тут очень красиво, но с ребёнком гулять тут нельзя. Очень жаль! Вот тот, вроде, игрушечный дом с башенками, - путевой дворец самого Петра Первого, а сразу за ним знаменитый Яр.
Помните наверно:

Соколовский хор у Яра
Был когда-то знаменит.
Соколовская гитара
До сих пор в ушах звенит

- Помним, Иосиф! Конечно, помним. Там ещё что-то про деньги, которые всюду.

- А без денег жизнь плохая!
Не годится никуда!

Пропела Маргарита. – А что тут сейчас?
- А сейчас тут ресторан и гостиница «Советская». – Хвастаюсь я своими знаниями округи.
- Ты сюда ходишь обедать? – Маргарита подозрительно смотрит на меня.
- Ты, что! Чтобы я – да в такую забегаловку?!
- Понятно, - Сказала Маргарита. – За каким номером будет у тебя эта новая ложь?
- А вот то, что нам нужно! – Я моментально переменил тему. – Смотрите! Этот ядовито-красный дом и есть наша будущая обитель.
После проведённой рекогносцировки, было определено, что на некотором удалении от дома находятся свинарники и пруд, облюбованный свиньями, что обеспечивало микроклимат района. А  прямо напротив дома расположились бараки овощехранилища.
Любезные старожилы просветили нас, что по весне, когда работники этого овощехранилища моют громадные дубовые бочки из-под квашеной капусты, то запаха от свинарника практически не чувствуется.
- Вот видишь, - Сказал я Маргарите. – А ты расстраивалась. Значит не всё так плохо!
- Да, - Согласилась Маргарита. – Совсем не всё. Пойдёмте. Может хозяйка уже пришла?
Оксана Карповна действительно уже пришла и, увидев нас, покричала в открытое окно, чтобы мы поднимались.
- Квартира № 13 – Напомнила она нам. – Второй этаж.
Она ждала нас у открытой двери квартиры.
- Заходите! Вам звонить надо два раза. Вот тут, в первой комнате живут Петя и Елизавета. Вторая комната – ваша. Дальше комната Санковых. И потом, комнатёшка за ванной – там тётя Мотя обитает.
Люди все рабочие, спокойные, пьяниц нет. Посмотрите, какая роскошная ванная!
Ванна была действительно роскошная. Единственное, что требовалось – это по возможности отмыть её.
- Вот ваше место для кухонного столика, - Оксана Карповна стала показывать Маргарите кухню. – Плита газовая, четырёхконфорочная. Одна конфорка ваша. Вот эта, - Она указала на одну из дальних конфорок. – А вот тут под подоконником – холодный шкаф. Ваша полка левая верхняя. Но её хочет занять Мотя потому, что у неё полка нижняя, а ей лень нагибаться.
Теперь пойдёмте, посмотрите комнату.
Хозяйка открыла дверь.
- Пенал – Сказал я.
- Ты это своей тёще скажи, - Посоветовала мне Оксана Карповна и обернулась к Маргарите. – Всё посмотрели?
- Всё, - Сказала Маргарита.
- Я вам диван временно оставляю и письменный стол. У вас же, как говорится, ни кола ни двора! Попользуетесь пока. Ключи получите, когда ваша мамаша переедет и освободит мне комнату. Документы все будут у неё. С вами у меня никаких дел нет.
Мы идём по улице имени Марины Расковой и молчим.
- Ты видела? – Спрашивает Иосиф Маргариту.
- Да! – Вздыхает она. – Но это пустяки. С этим я в неделю справлюсь!
- С чем? – Не понял я.
- Клопы, - Сказал Иосиф. – Ты что, не видел? Там их целое стадо. Ходят прямо среди дня. - Он передёрнул плечами. - Жуть!
- Ша, евреи! – Сказала Маргарита. – Всё нормально уже потому, что могло быть гораздо хуже. Пошли искать детскую поликлинику.
Мы с Маргаритой решили, что, так как теперь выходить мне во вторую смену, то утро понедельника я посвящу закупке продуктов на целую неделю.
Список необходимого был составлен. Определено было, где будут оставляться мне ужины. Я был строго предупреждён, чтобы не вздумал валяться в постели до полудня.
В свою очередь я потребовал от Маргариты, чтобы она не вздумала меня будить утром.
- Посмотрим, - Неопределённо сказала Маргарита и, как в воду глядела.
Телефон зазвонил в половине восьмого.
- Тебя! – Растолкала меня Маргарита. – Там у вас что-то случилось.
- Левин? – Услышал я чей-то незнакомый голос. – Чтобы немедленно прибыл в типографию!
- А что случилось?
В трубке я услышал только частые гудки.
Первое, с чем я столкнулся, пройдя проходную, была взволнованная толпа, состоящая, в основном, из женщин разбавленная немного мужчинами, в том числе и в военной форме.
Перед толпой стоял председатель профкома товарищ Бельский, прижимал руки к груди, и умолял толпу не волноваться.
- Товарищи родители! – Пытаясь перекричать толпу, - сипел сорванным голосом Бельский. – У вас нет никаких оснований беспокоиться, за своих детей. Руководство издательства делает всё, чтобы нормализовать обстановку в пионерском лагере. В настоящий момент там находится наряд милиции, но мы намерены принять дополнительные меры.
Толпа не успокаивалась, и из многочисленных реплик я понял, что какие-то местные хулиганы покусились на девушек-пионервожатых, и из-за этого в лагере твориться чёрт знает что.
- Сегодня их интересуют пионервожатые, а завтра наши дети! – Истерично кричала одна из женщин
Я подумал, что в связи с тем, что у меня пока детей нет, этот конфликт меня не касается, и вызван я так срочно по совершенно другому поводу.
Около моего закутка стояла толпа № 2.
Пробраться к своей машине мне удалось с трудом и только благодаря полковнику в зелёной форме, схватившего меня за руку.
- Вот он! – Сказал полковник. - Чем вы можете это объяснить? – Грозно спросил он меня. – И кивнул головой в сторону моей сенокосилки.
Я посмотрел на свою машину и остолбенел.
Раскатная красочная система машины отсутствовала. Абсолютно. Четыре полутораметровых красочных вала и два таких же цилиндра согнутые в дугу какой-то неимоверной силой лежали в проходе за машиной.
- А что тут объяснять, товарищ полковник, - Торжествующе изрёк знакомый мне «особняк». - Теракт на лицо!
Тут я увидел белое, белое лицо Водяхина.
- Иван Иванович! – Спросил я его – А где Елычёв?
- Убёг, понимаешь. – Водяхин вытер ладонью пот со лба. – С перепугу, так сказать!
- Тут покумекать надо, Иван Иванович, - Прошептал я ему и встал с ним рядом. – Как ему сподобились? Сколько работаю, а о таком не слышал.
- Вот мы вас сейчас отправим, куда следует, - Сообщил мне «особняк» - Там вы и покумекаете.
Вот тут-то меня и понесло.
- Включи мозги, парень! – Сказал я ему. – Ежели это, как ты говоришь, теракт, так первого кого в цугундер пихать, то это тебя, за то, что террориста проморгал.
- Левин! – Прикрикнул на меня полковник. – Попридержите язык!
Вот тут, на своё счастье, я вспомнил, что полковника зовут Андрей Иванович и что он начальник типографии и издательства одновременно.
- Я зык я попридержу, Андрей Иванович. - Спокойно пообещал я ему. – Тут же надо понять, что произошло! Вот, я считаю, что на ходу открылся замок первого красочного вала, один конец его провалился вниз и этим валом талер с формой на полном ходу снёс всю систему.
- Правильно, - Сказал механик Кузнецов. – Я всё время толкую это, а он только и знает кричать, что теракт.
- А куда же вы, Левин, смотрели? – Упёрся в меня взглядом Андрей Иванович.
- И на старуху бывает проруха! – Так я сказал ему, а почему так, я и понять не мог. Вот будто кто-то мне подсказал, как надо поступить.
А ещё я перехватил моментальный взгляд, которым обменялись полковник с Водяхиным, и как Иван Иванович словно обмяк весь.
- Наказывать вас будем, - Сказал мне Андрей Иванович, а в глазах его, что-то такое мелькало. Сразу и не поймёшь, что. Какие-то искорки проскакивали, ну самую малость. И как будто бы, только для меня.
 – Угробил машину, мастер! – Сколько время вам на восстановление? – Пролковник повернулся к механику Кузнецову.
Кузнецов поднял с пола согнутый вал, осмотрел его, поцокал языком - Валы покупать новые придётся. – Сказал он тихо, словно извиняясь. - Тут ремонтная техника бессильна! Это восстановлению не подлежит!
- Ага, понятно! – Андрей Иванович стал кого-то искать среди своей свиты. Нашёл. – Ты чего, Морозов, прячешься? – Спросил он лощеного парня в вельветовом пиджаке. - Теперь ты крайним будешь.
- Снабженцы всегда крайние, - Пожаловался Морозов. – Кто-то напортачит, а мы язык на плечо кладём и «через не могу» работаем!.
 Такое достать, я вам скажу Андрей Иванович, - Он стал разглядывать валы, лежащие на полу. – Это подвиг надо совершить!
- Совершай, - Разрешил ему Андрей Иванович -  Кто тебе мешает? Давайте, разбирайтесь! – Приказал он Кузнецову и Водяхину. – К вечеру доложите.
Я прямо чувствовал, что кто-то дышит мне в затылок. Обернулся.
Ну, точно! Самсонов. Собственной персоной. Его-то зачем вызвали?
- Здравствуй Николай Тихонович! Вот мы с вами и поработали!
- А ты оказывается не простак, Левин. – Шепнул мне на ухо Самсонов. - Сам себя не перехитришь?
- Думаешь – вляпался?
Самсонов пожал плечами.
 Я махнул рукой. – Не в первый раз. Бог не выдаст, свинья не съест!
И отвернулся. Не могу я на его лицо смотреть, особенно, когда он улыбается.
Квазимодо – вот какое имя я не мог никак вспомнить.
Подошёл Водяхин.
- Как думаешь, Коля, пронесёт? – Спросил он Самсонова.
Они оба стали молча смотреть на меня.
Я пожал плечами.
- Поспешать надо было не торопясь, - Сказал я Водяхину.
- Побудь, это самое, в моей шкуре, - Посоветовал он мне.
- Я ещё успею. А вы напрасно дёргаетесь. Слово не воробей. Вылетит – не поймаешь!
- Да, - Подтвердил Самсонов. – Теперь не поймаешь. А ещё, Назарова отбрил. Нашёл с кем связываться! Приобрёл дружка на всю жизнь! Не ожидал я от тебя. Левин, такого! Хотя, ты за что в штрафной роте был, если это правда?
- Правда! Отбывал, это самое! - Подтвердил Водяхин. – Он, так сказать, из таких будет.
- Вроде ты прав, Ваня. Такие, оказывается, ещё водятся. Не всех их на фронте вычистило. – Согласился Самсонов.
- Левина к Бескоровайному – Подбежала к нам начальница отдела кадров.
- Началось! – Вздохнул Водяхин. – До пенсии бы, понимаешь, дожить!
- Заходите, - Указала секретарша мне на дверь с табличкой «Начальник издательства и типографии газеты Красная Звезда Бескоровайный Андрей Иванович»
За столом сидели Андрей Иванович и председатель месткома Бельский.
- Он такой, что как раз годится! – Бельский посмотрел на Бескоровайного. – Мне про него рассказывали. Тем более, что машины лишился. На время, конечно. - Поправил он себя. - Что же его не использовать?
- А он там нам ещё больше дров не наломает? – С сомнением спросил Бескоровайный.
- Нет, - Уверенно заявил Бельский.
- Вот что, товарищ Левин! – Бескоровайный встал из-за стола. – Надо нам усилить охрану пионерского лагеря. Местные кавалеры больно оборзели! 
Подобрана группа из крепких ребят. Пять человек. Двое – офицеры из редакции. Будете там до двадцать шестого августа включительно. До конца пионерской смены. Кормить вас там будут, а спать, возможно, и не придётся.
- Не придётся, - Уточнил Бельский. – Но зарплату вам сохраним и после, если всё в порядке будет, – отметим.
- Грамотой, - Уточнил Бескоровайный.
- Ну, почему обязательно грамотой, - Возразил Бельский. – Может быть, ещё как-нибудь придумаем.
- Отбываете сегодня в ночь на автобусе от типографии. – Бескоровайный   кивнул   головой   Бельскому.  –  Иди,  организовывай!
- Слушаюсь! – Сказал председатель профкома и пошёл к двери.
Я, было, собрался двинуться за ним.
- А вы подождите, - Сказал мне Бескоровайный и, подождав пока Бельский выйдет из кабинета, указал мне на стул.
- Кто виноват в аварии?
- Я.
- Почему, - Удивился он. – Вас же не было.
- Я не возражал, чтобы ученик стал работать самостоятельно. Не настоял я на своём мнении.
- Ну, во-первых, он уже не ученик. Разряд имеет, а, во-вторых, кто вы, Левин, такой, чтобы решать, может он работать самостоятельно или нет. Не много ли на себя берёте? Вы же, по-моему, просто печатник?
Тут меня понесло!
- Я не просто печатник, - Сказал я ему. – Я печатник хороший! Мастер я. И учил этого Елычёва я. Считаю, что никто, кроме меня, не может оценить мою работу более правильно! Я отвечаю за дело, которое делаю! То, что вы меня накажете – для меня никакого значения не имеет. Только я могу оценить, насколько  я виноват и какого наказания заслуживаю!
- Здорово! – Сказал Бескоровайный. – Я такого ещё никогда не слышал. И трезвые люди со мной разговаривали, и «под шафе», а такого не припомню!
- Что думаю – то и сказал! – Пожал я плечами. – Вполне может и лишнее!
- Тормоза не держат? – Поинтересовался он. – Или на ногу себе наступать никому не разрешаешь?
- Не разрешаю, - Подтвердил я. – Просто, кое-что соображаю, кое-что вижу. Только вот это я вам не говорил!
- Ладно! Иди, собирайся. Я ведь тебе уже обещал, что следить за тобой буду. Помнишь?
- Помню.
- Ну, и помни!
- У меня такое чувство, что ты в этот пионерский лагерь уезжаешь навсегда, - Маргарита достала носовой платок.
- Ты что, меня похоронить собираешься? – Возмутился я.
- Ты что, дурак? Такое сказал, да ещё перед дорогой!
- Да, - Подтвердил Иосиф. – Это ты, Аркадий, зря изрёк.
- Когда же ты вернёшься? – Маргарита укладывает в мой вещмешок смену белья. – Я надеюсь, вы там драться не будете? Дикость, какая! Для этого существует милиция, чтобы наводить порядок! А что теперь будет с твоей машиной?
- Починят! Это только с вида страшно выглядит, а по сути – чепуха. Закажут валы на заводе, подшипники,соберут и поедем дальше.
- Как же это получилось?
- Елычёв просто забыл закрыть один подшипник вала после смывки и запустил машину. Вот и всё.
- И ты об этом сказал?
- Не-а! Только Бескоровайному, но не официально. У нас с ним приватная беседа была. Я его, вроде, понял, а он меня.
Знаете, на меня в какой-то момент, будто озарение пришло. Они так между собой переглянулись. У них видно какие-то отношения.
- Ты о ком? – Спросил Иосиф.
- У Бескоровайного с Водяхиным. Я, прямо, это почувствовал!
- Ну и что? – Маргарита стала укладывать мыло в мыльницу.
- А ничего. Ну, думаю выручать надо «Так сказать». Лица на человеке нет. На себя всё взял!
Мыльница упала на пол.
- Что же теперь будет?
- Ничего, - Сказал Иосиф. – Если он не ошибся, то ничего! И не наклоняйся, пожалуйста. Я сам подниму.
- Ты вот что! – Я строго посмотрел на Маргариту. - Не вздумай в нашей комнате без меня что-нибудь делать! Я уже позвонил Гайдару и Пушкину. Ребята к тебе приедут и всё, что надо  сделают.
- Когда же ты успел? – Удивляется Маргарита.
- А для чего существует бюро пропусков на Дунаевке?
- Из этого лагеря звонить можно?
- Чёрт его знает! Я буду пробовать.
- Береги себя!
- Это ты береги себя!
- Иосиф! Будь готов!
- Всегда готов! – Отрапортовал Иосиф.
Они стоят на лестничной площадке и смотрят мне в след.

ЕСЛИ БЫ МЫ ТОЛЬКО ЗНАЛИ,
ЕСЛИ БЫ МЫ ТОЛЬКО ВЕДАЛИ!
ЧТО, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ИЗ ЭТОГО ВЫЙДЕТ.

- Собрались, - констатирует Бельский, оглядев нашу пятёрку. Мужики вы все взрослые, головы у вас работают нормально. Думаю, что до серьёзного конфликта вы там дело не доведёте.
- Ты, Леонид Семёнович, хоть обрисуй нам обстановку, а то сорвали нас с места, ничего толком не объяснили - Здоровяк в спортивном костюме поигрывает электрическим фонариком. – Функции-то наши, какие будут? Из бойцов-то я вижу только себя. Ну, - Он кивает головой в мою сторону. –  Вот, вроде, этот мореман ещё сгодится.
- Боже вас сохрани! – Волнуется Бельский. – Я же толкую вам, чтобы до конфликта дело не доводить.
Принято решение этих девиц с вашим же автобусом вывезти в Москву. А вы вместо них с детьми будете заниматься. Там вас Михаил Васильевич встретит и всё вам прямо на месте разъяснит.
- Михаил Васильевич – это кто? – толкаю я в бок соседа.
- Секретарь парткома, - шепчет он мне в ответ. Сдаётся мне, там дела серьёзные. Набрали всякую шваль, а теперь нам отдуваться. Начальник лагеря со страху сбежал. Теперь вот вместо него секретарь парткома там рулит.
- Старшим в вашей команде назначен товарищ Виконтов. – Доводит до нашего сведенья Бельский. – А вот и автобус подошёл. Счастливого пути!
- Все сели? – Спросил шофёр и, повернув рычаг, закрыл дверь. – Тогда вперёд, помолясь на дорогу!
- Давайте познакомимся. – Обращается к нам старший. - Кто не знает, я Виконтов Игорь Леонидович. В данной обстановке и для краткости – можно Игорь.
Основная убойная сила у нас – Буров Иван Иванович.
Здоровяк привстал с сидения и поднял руку со сжатым кулаком.
- Буров – спецкор спортивного отдела. Заслуженный мастер спорта.
- Можно величать меня просто Ваня. – Откликнулся Буров.
- Поехали дальше, - Виконтов оглянулся. – Вон на заднем сидении дремлет Гнётов. Коля! Хватит ночевать, приятель! Представься команде.
- А чего представляться! – Зевнул Коля. – Спать надо, пока дают такую возможность. Если тут дети такие, каким я был, то поспать нам, братцы, не удастся!
- Спи, - Разрешил Виконтов. – Коля у нас самый вредный верстальщик. Опоздавшим с материалом авторам лучше ему на глаза не попадаться. Рядом со мной – Лапин Илья Викентьевич. Самый главный в типографии электрик и футболист.
А вот вас, - Виконтов посмотрел на меня. – Мы ещё не знаем. Вы, товарищ новенький.
- Левин Аркадий – Приподнялся я. – Печатник.
- С флота давно?
- Год.
- С формой расстаться не можете?
Слава Богу, что в вопросе по поводу формы я не услышал насмешки. Просто любопытство.
- Это хорошо, что он в форме, - Высказался Гнётов, приоткрыв глаза. – Двое в тельняшках и один боксёр позволит остальным  нормально спать по ночам.
Вот и познакомились, - Виконтов пересел на соседнее с моим кресло. – Вы на каком флоте служили? – В отвороте его куртки проглядывали бело-синие полоски тельняшки.
- На Балтийском, но перед этим два года на севере.
В каком качестве?
Я посмотрел на него. Наверно он корреспондент в каком-нибудь морском отделе. Лучше будет, если он обойдётся без подробностей моей биографии. Тем более, что меня соответственно проинструктировал по этому поводу тутошний «особняк»
- Два года – командир отделения, - четыре года – печатник.
- В какой газете? - Живо заинтересовался он.
- 27 006. Это в Питере.
- А, - Протянул он. – Это у Цветкова? Понятно. Бочкарёва застали?
- Застал.
Он отвернулся и, привалившись к стенке, задремал. Очевидно, он узнал всё, что его интересовало.
Лучи фар нашей машины прошлись по двухэтажному школьному зданию, осветили стоявшие рядом две медсанбатовские палатки и дощатый домик, служивший наверняка туалетом.
- Не глуши мотор, - Сказал шофёру подошедший к нам мужчина. – Сейчас в обратный рейс пойдёшь. Давайте, - он оглянулся. – Грузитесь!
Мимо нас юркнули в автобус три девицы.
Откуда-то издали раздался свист и какие-то крики.
- Вот и провожатые явились, - Объяснил нам мужчина - Давай, двигай, - распорядился он шофёру. – Развезёшь их по домам. Не бросать же их среди ночи одних в городе.
- Само собой, - согласился шофёр.
Лучи фар опять заметались, высвечивая отхожее место, палатки, школу. Подморгнули два красных огонька и всё стихло.
- Здравствуйте! – Поздоровался с нами распоряжавшийся мужчина. – С прибытием.
- Здравствуйте, Михаил Васильевич. – Ответил ему Виконтов. – Что прикажете нам делать?
- Вы, Игорь Леонидович, как старший, назначайте сразу двух товарищей в охрану, а то я тут, как милиция уехала, совсем с ног сбился. А остальных сейчас отведу, чтобы вздремнуть могли.
- Хорошо, - Виконтов передал свой чемоданчик Бурову и забрал у него фонарик. – Первым дежурить пойду я и… - Он на секунду задумался. – Ну, вот, и товарищ Левин.
- Не возражаете, - спросил он меня.
Я пожал плечами.
- Ну, и прекрасно!
- Я отведу товарищей и вернусь к вам, сказал Михаил Васильевич.
- Пойдёмте, - предложил мне Виконтов. – Осмотримся пока.
Мы пошли вокруг школьного здания.
- Погодите, - остановил я его.
Метрах в двухстах от нас, в темноте расстояние не очень определишь, разгорался костёр.
- Человек пять там, - Сказал Виконтов.
- Вроде того.
Мы помолчали.
- Может пойти, познакомиться, - вдруг предложил я. – Вдруг всё и утрясём сразу. Девиц увезли. Что им теперь тут делать?
- Идти – это значит, на конфликт нарываться, - Возразил Виконтов. – Давайте подождём Гришунина.
- А это кто?
- Это я – Сказал подошедший Михаил Васильевич. – Я думаю, что подойти стоит. Иначе мы этот конфликт никогда не ликвидируем. Так и будем насупротив друг друга стоять и ждать, когда нам напакостят. А тут дети!
Мы, не спеша, направились к костру.
Братва у костра устроилась с удобствами. Сидели, лениво развалясь, на двух садовых диванах, подбрасывали в огонь досочки.
- Привет! – Сказали они нам. – Что ж вы такой товар вывезли? Весь смак нам испортили. Ментов, понимаешь, нагнали, а зачем? Эти мочалки сами к нам бегали. Теперь вот нам замену им приходится искать. Одна морока от ваших мероприятий.
- Здесь двести детей, ребята, - Тихо заговорил Михаил Васильевич. – Наша работа состоит в том, чтобы обеспечить их безопасность. Такая вот наша задача.
Моя же задача, которую я себе сам определил, это определить, кто в этой компании верховодит.
С этим, который сейчас выступил, – всё ясно. Выпендривается молодой, выслуживается. Тот, что рядом с ним что-то нервничает. Головой крутит. Боится что ли? 
И, вообще, они на блатных не очень похожи. Так, просто, местное злокачественное образование.
Третий… Я не поверил своим глазам. Придвинулся поближе к костру. Ну, точно!
- Чёбот! – Позвал я его. – Ты то, что тут делаешь?
- Чего! – Заворчал третий. – Какой я тебе Чёбот? Ослеп, что-ли?
Он наклонился. Огонь осветил его лицо.
Обознался!
- Прости, - Сказал я ему. – Обознался я. Очень уж ты похож на одного моего дружка. Прямо, можно сказать, вылитый.
Помолчали.
- А ты откуда Чёбота знаешь? – Спросил сидящий на соседнем диване парень.
Я повернулся к нему. Вот этот на заводилу похож. Это, по-моему, как раз то, что мне надо.
Только что же я перед ним стоять буду?
- Подвинься, - сказал я ему и сел рядом. - Служили вместе. А ты что, с ним знаком?
Мой вопрос он пропустил мимо ушей.
- Где служили то?
Это не просто трёп. Его действительно это интересует. Он даже пересел на своём диване ко мне поближе.
- В Куземе.
- А что ты там делал, в этой Куземе?
Он достал из кармана пачку папирос. Не спрашивая разрешения, я взял у него одну папиросу, присел на корточки у костра, поджёг прутик и прикурил.
Я прав. Вот этот, что меня пытает и есть, главный у них.
- Дорогу  там делал. – Я вгляделся в него. – Тебя я не знаю. Таких, как ты, там не было.
- Правильно, - согласился он со мной. – Мы вам на смену пришли. – Он поднялся с дивана.
- А я тебя узнал. Ты у нас в Гатчине нашей ротой недели две командовал, как из Куземы вернулся. Это ты отделённым там, на дороге был и всю Карелию от снега очистил?
Его компания заржала.
- Цыц, - Сказал он им. – Извини, - он протянул мне руку. – Про тебя много там баек рассказывали. Тебя потом во флотское переодели.
Он постоял, словно не зная как продолжать разговор.
- Узбек при тебе утоп?
- Нет
- А мы ведь потом его нашли. – Он помолчал. – Ну, не его, а что осталось. Его «У покойника» на дороге похоронили. Мимо машины едут и гудят.
 - Пошли! – Повернулся он к  своим. - Гасите костёр.
- Не надо, - Попросил  его Михаил Васильевич. – Мы тут на вашем месте посидим. Ладно? Когда ещё такая возможность представится!
- Валяйте!
Потрескивают куски фанеры в костре.
- Это они, паразиты, с детской площадки домик разобрали. – Гришунин помешивает палкой в костре. – Надеюсь, что конфликт на этом закончился.
Сидим, молчим. Наверно каждый думает о чём-то, о своём. Ночной костёр очень способствует всяким размышлениям.
Почему Карим-Ака похоронили на дороге? Вроде полагается – отправить домой? Может быть, мать его не нашли.
- Завтра, прямо с утра, вам надо будет начинать работать пионервожатыми на отрядах. Кто-то ведь должен заменить девиц. Как вы, Игорь Леонидович считаете, справитесь?
- Ну, Михаил Васильевич, должны справиться.
– Виконтов достал папиросы. Предложил мне. Я отрицательно качнул головой.
- Вот товарищ Левин ротой, оказывается, командовал. Как людская молва донесла, подвиг совершил вроде Геракла. Тот конюшни чистил, а товарищ Левин автономную республику. Значит, практику управления коллективом имеет. Я тоже, вроде, боевой частью корабля, в своё время, руководил. Наверно, не оплошаем. Давайте поделим, кто на какой отряд пойдёт.
Мне достался первый отряд. Самые старшие ребята и по этому
 отряд живёт в медсанбатовских палатках. В одной палатке – девочки, в другой – мальчики.
Жить мне придётся вместе с мальчиками.
- Давайте знакомится, - Сказал я им.
Напротив меня полукругом на траве сидят сорок человек. Двадцать девочек и двадцать мальчиков. Сидят и с любопытством разглядывают меня.
- Братцы! – Говорю я им. – Выручайте! Только на вас надежда! Я понятия не имею, что мне с вами делать. Вожатым никогда в жизни не был и понятия не имею, счем это едят.
- А вы нам что-нибудь расскажите. – Просит меня бойкая девица. – Вы же моряком были.
- Это совсем не интересно. Ну, что мы просто так будем сидеть и слушать, что я там вам напридумываю. Тут у меня есть одна идея.
Мои сорок человек насторожились.
- Давайте, мы с вами сегодня вечером разожжем костёр и каждый, в том числе и я, будем рассказывать о самом интересном, что с нами приключилось в жизни.
- А вы не врёте? – Спросили они меня. – Правда, мы устроим костёр?
- Честное матросское, - Поклялся я им. – Мне врать – время терять. Только вот, мне нужны мальчики, чтобы собрать дрова.
- Почему только мальчики? – Обиделась бойкая девица. – А мы, девочки, что, не люди?
- Люди! – Согласился я с ней. – Если все мы будем собирать хворост и полешки, то у нас будет такой костёр, ну, прямо до самого неба! Давайте, прямо после полдника этим и займёмся.
Честное слово, мне самому всё это было интересно. Я словно вернулся в своё детство. В спальню нашей старшей группы детского дома в городе Ленинске-Кузнецком. 
Я рассказываю им о Ленинск-Кузнецком и с восторгом чувствую, как мне удаётся держать столько ребят в напряжении, я управляю их чувствами. Вот улыбнулись, вот рассмеялись, а сейчас взгрустнули.
Я рассказываю им про то, как лежу, восьмилетний мальчишка, на мёрзлой кочковатой земле. Рядом со мной – две малюсенькие, насмерть перепуганные девочки, а над нами воют чёрные самолёты. Совсем близко от нас горят вагоны, взрываются бомбы.
Мне страшно, но я из-за этих крох, не имею права показывать свой страх. Я должен быть взрослым и смелым. Получается так, что это не я, а они меня успокаивают. Страх за них меня успокаивает.
А потом рассказываю, как мы с Шуриком и Мариком полезли на террикон и как бежали кубарем оттуда, когда вагонетка, поднявшись на самую макушку горы, высыпала породу.
А потом, как мы вынимали Марика из его пальто, когда лезли в школу через окно девчячьей уборной.
К нам подходит Михаил Васильевич и говорит, что пора всем спать, что мы нарушаем режим, ведь отбой был давным-давно.
- Ещё! – Кричат сорок человек. - Мы никуда не пойдём! – И Михаил Васильевич садится рядом с нами и говорит, что можно ещё, но только полчаса.
И я рассказываю им про футбол и мешки с урюком, и как Марик ревел и не хотел снимать штаны, думая, что его сейчас начнут пороть. И про чернильную бомбу я им рассказал.
А ещё рассказал я им про последний новогодний бал спецов, и как мы через два дня после бала, стояли поздно вечером на подоконниках в спальне, а внизу, по улице мимо нашего дома, припорошенные снегом, проходили квадраты батарей Московской артиллерийской специальной школы.
Потрескивали дрова в костре. Сорок совершенно разных мальчиков и девочек молчали.
Это молчание для меня дорогого стоит! Это награда! Это признание!
Всё! – Михаил Васильевич встаёт. – Пойдёмте спать.
Мы идём к нашим палаткам. Самая бойкая девица берёт меня за руку и шёпотом спрашивает о том, куда уходили так поздно спецы.
- Не вокзал, - Говорю я ей.
-  На фронт?
- На фронт.
- Совсем? – Тихо-тихо спрашивает она меня.
Ну, что я могу ей ответить?
А утром ко мне подошли мальчики и потребовали, чтобы я им объяснил, как устроена чернильная бомба.
Вы, Левин, в самодеятельности участвовали? – Интересуется Виконтов.
- Участвовал, - признаюсь я.
- Это очень чувствуется. В батальоне?
- Нет. В Ленинградском матросском клубе.
- Подождите, - Удивляется Виконтов. – Там никакой самодеятельности не было.
- Была. Да ещё какая! На весь Питер славились. Где только мы концерты не давали. Начиная с гарнизонной гауптвахты и кончая кондитерской фабрикой.
Да, - Виконтов почесал себе затылок. – Очень я знаком с вашим коллективом. Но это всё что угодно, но только не самодеятельность! Ленинградский флотский экипаж, в нарушение существующего положения о формировании части, набрал себе профессиональных актёров. В 1954 году они ухитрились поставить четырёхактную пьесу.
- Да! «Разлом». Я в ней Годуна играл.
- Я вас вспомнил, - хлопает меня ладонью по плечу Виконтов. – Я журналистскую практику в Питере в том году проходил, видел ваш спектакль и написал, прямо надо сказать, восторженный отзыв. Его напечатала газета «Советский флот». Через год моя рецензия попалась на глаза одному большому чину в Главпуре.
- После этого вас взяли в Красную Звезду? – Предположил я.
- Да нет. Всё гораздо хуже получилось. После моих восторгов командиру Ленинградского флотского экипажа,.. Короче говоря, был большой скандал.
- Это было, слава Богу, уже без нас. Нам повезло. Мы своё отыграли.
Да, - Соглашается со мной Виконтов. – Наверно, быть в таком коллективе – большая удача в жизни. Вам повезло, Левин. Но актёром вы, как я понимаю, не стали?
- Не стал.
Следующий, явно напрашивающийся вопрос, он мне не задал.
- А  с  детьми у  вас, Левин,  получается совсем неплохо. Вы их здорово держите. Это у вас актёрское пробивается. А может вы педагог прирождённый? Сколько времени вы прослужили, пока вас командиром отделения назначили?
- Часов пять, - Усмехнулся я.
 Михаил Васильевич о чём-то думает. Потом вздыхает и говорит, что с этим ЧП они прославятся на всё Министерство и Главное политическое управление. Будет разбор полётов, и тогда всем сёстрам по серьгам достанется.
- И вообще, - говорит он. – Надо иметь свой пионерский лагерь, а не арендовать каждое лето эту дурацкую школу, где даже забора нет.
Самый настоящий проходной двор! И вожатых надо набирать человеческих, а не таких трясогузок!
 Вот вернёмся, и, если живы ещё  будем, займусь я этим делом сам.
На Большой Почтовой никого не было. Лежала записка, требующая, чтобы я ждал.
Кого? Чего? Не понятно.
Бросил свой вещмешок с грязным бельём в угол и через сорок минут я два раза нажал на звонок около двери тринадцатой квартиры в двадцать третьем доме по улице Расковой.
Дверь мне открыл Пушкин.
Первое, что я увидел, это сидящую в коридоре на диване Маргариту.
- Здравствуй, - Сказала она мне. – Поздравляю тебя с днём рождения. Я арестована.
- Точно! – Подтвердил Пушкин. – А я надсмотрщик или как там это называется.
- Держи её! – Крикнул из комнаты Гайдар. – Смотри, чтобы она опять к нам не полезла. Кто там пришёл?
Я заглянул в нашу комнату.
Пол был застелен газетами. На газетах лежали раскроенные полосы обоев. Усатый джигит ползал на четвереньках по полу и мазал их клеем с помощью половой щётки. На табуретке стояла Анастасия.
- Шевелись! – Приказала она Гайдару. – Ты видишь, у меня простой. – Она оглянулась. – Здравствуй, Аркадий! Это мы делаем тебе подарок ко дню рождения. Попробуй сказать, что эти обои тебе не нравятся.
- Нет, я не скажу, что они мне не нравятся. Мне очень нравятся эти обои, и мне очень нравишься ты
- Правильно! – Донеслось из коридора. – Кому нужна пузатая жена!
-  Ему, - сказала Анастасия.
- Ему, - подтвердил Гайдар и подал ей очередной лист обоев.
- Мне! Я клянусь тебе, жена моя, что кроме тебя мне никто не нужен. 
- Посиди с ней рядом, - посоветовала мне Анастасия. - Мы уже скоро кончим.
- А теперь, - Маргарита встала с дивана. – Когда Виктор вынес весь мусор, Настя переоделась, а Гайдар привёл в порядок свои усы, -  Прошу следовать за мной.
- Куда она нас ведёт? – Беспокоится всю дорогу Пушкин. – Я хочу есть.
- Успокойся, пожалуйста, - увещевала его Анастасия. – Есть ты хочешь всегда. Потерпи. Ты что, не знаешь Маргариту? От этой женщины можно ожидать всё, что хочешь!
Мы перешли через Ленинградский проспект.
- «Шашлычная» - прочёл Пушкин вывеску и застонал.
- Сколько вас можно ждать! – Ругается Иосиф. – Я сижу тут, как цербер, и отбиваюсь от жаждущих занять наш столик.
- Что это такое? – Очень вежливо спросил Гайдар официанта.
- Это шашлык.
- Вы так думаете? – Гайдар поднимается и говорит нам, чтобы мы даже не вздумали вот этот, так сказать шашлык,  есть. – Потерпите. Я сейчас вернусь. – Сказал он и исчез за дверью, ведущую, очевидно, в святая святых этого заведения.
Минут пятнадцать Пушкин страдал над тарелкой с шашлыком, до которого запретил дотрагиваться Гайдар.
Наконец наш джигит появился в сопровождении тучного мужчины, у которого на голове был надет белый колпак совершенно фантастической вышины. За ними шли два официанта с подносами прикрытыми салфетками.
- Уважаемый, друг! – Сказал мне толстяк в колпаке. – Моё заведение польщено вашим визитом к нам в такой день! Клянусь аллахом, мы достойно отметим ваш юбилей. – Он обернулся к официантам. – Уберите это всё. Вы должны чуять носом, кого обслуживаете!
- Спасибо! – Сказал толстяку Гайдар, когда стол наш был накрыт заново.
- Что ты говоришь! – Проникновенно ответил тот. – Ты - Гаджиев, я – Гаджиев. Твои гости – мои гости!
Он сделал какой-то особый жест, и тут же у него в руке оказалась бутылка.
- Шерг-Юлдузу, – Сказал всезнающий Иосиф.
Через полчаса Маргарита наклонилась ко мне и шепнула, что если официанты и дальше нам будут без конца носить блюдо за блюдом, денег у неё точно не хватит.
Я почесал затылок и высказался в том духе, что, в самом крайнем случае, мы сможем оставить под залог Гайдара, а на следующий день приехать и выкупить его.
- Гениально! – Сказала Маргарита и успокоилась.
Потом мы шли по бульвару в сторону Белорусского вокзала и пели песни. Когда мы поравнялись с улицей Правды, к нам подошёл милиционер, но мы ему сказали, что специально идём по этому бульвару, по которому никогда никто не ходит из-за того, что и справа, и слева ездит столько машин, что мирным гражданам совершенно дышать тут нечем. А вот мы идём для того, чтобы не беспокоить жителей.
- Хорошо, - согласился с нами милиционер. – Я вижу, что вы мирные граждане, но петь больше вы не будете. Так я вам советую.
Мы послушались его. Но сказали, что он нам испортил всю песню. 

ТЁТУШКА ЕФРОСИНЬЯ.  СОСТОЯЛОСЬ. «ЗИНГЕР»

- Ну как? – Встречает меня Водяхин. – Разогнал ты, так сказать, бандитов? Про тебя теперь говорят: Левин наш пионер – всем ребятам пример!
- Разогнал, Иван Иванович. Бог с ними, с пионерами. Что с машиной моей.
- Завтра выходи в первую смену. Начинайте с Николаем Тихоновичем работать.
-  А Елычёв где?
- Елычёв твой, это самое, с большого перепугу перешёл подсобным в брошюровочный цех. Так что, прямо с завтрашнего утра начинайте. Механики твою, как ты говоришь, соломорезку, так сказать, вчера прокрутили. Говорят, вроде того, всё там в порядке.
Дорога от Большой Почтовой до Масловки длинная. Есть время подумать.
Меня что беспокоит. Елычёв убёг. Значит, мы с Самсоновым вдвоём работать будем. Ну, ладно. Я, так сказать, инструктор – это с одной стороны. А кто стеллажи бумаги к машине подкатывать будет? А кто машину после смены смывать будет? Николай Тихонович вряд ли этим займётся. Не по чину это ему. Выходит, это всё мне достанется? Тогда, кто я такой?
Вот это меня, честно говоря, здорово смущает. И как из этой ситуации с честью выйти – я пока не знаю.
Переоделся в робу. Иду по цеху мимо «Пионеров», здороваюсь. Накладчицы мне улыбаются, печатники, приветствуя, руки поднимают. Ну, прямо домой к себе вернулся. С чего бы это такой приём?
Подошел к своей соломорезке.
Здрасьте, пожалуйста!
У приёмки стоят два стула, а не один, как раньше. На одном сидит накладчица из бригады Самсонова. Улыбается мне, словно всю жизнь мечтала меня увидеть.
- Доброе утро Ефросинья, простите, не знаю вашего отчества. Не заблудились ли вы, часом? – Интересуюсь я.
- Часом нет, - заявляет Ефросинья. – Без отчества мы с тобой, как-нибудь обойдёмся. А насчет того, что я заблудилась, так вот, тоже нет. Теперь это моё рабочее место.
У меня настроение сразу исправилось. Вроде бы, и проблем теперь у меня, не то чтобы, никаких нет, а так, вроде бы, нормально.
Подошёл Самсонов.
- Поехали?
- Поехали.
Я с Ефросиньей за приёмкой сижу. Тихонович на мостике, как капитан стоит. Пальцами до всяких ручек да маховиков дотрагивается.
- А это что? – Кричит он мне. – А это для чего?
- Слушай, Аркадий. – Ефросинья снимает отпечатанные листы с приёмки и укладывает на стеллаж. - Я что у тебя спросить хочу. Жена-то твоя, вроде как, на сносях? На каком же месяце она?
- Обалдеть, можно! Это откуда же у вас такие сведенья? Я же никому об этом не говорил!
- Ну, и не говорил. А это ты зря. Без коллектива не проживёшь, а ты, как бирюк, заперся в своём углу. Всё один, всё сам. Зря ты так. Нормальный у нас в цехе народ.
Я тебе так скажу. Если какой-то там дурак, когда-нибудь что-то и сказал, то тем хуже для него. Так вот все у нас думают.
Выходивший на приёмку лист загнулся. Она ловко его поправила.
- Вы руки-то берегите! – Ворчу я. - Машина – дура. Отхватит и не поморщится.
- Не волнуйся. Привычная я. Скоро тридцать лет будет, как я за машину села.
Спустился с мостика Тихонович.
- Кто заряжать будет? Там уже немного бумаги осталось.
Я пожал плечами. Ну что я ему скажу? Что ему, Самсонову, еще рановато. Это ему-то!
- Попробую, - Тихонович остановил машину.
Как он будет заряжать бумагу, я смотреть не пошёл. Стоять над душой человека, когда он работает – последнее дело! Вон, Водяхин, как себя ведёт! Тактично!
Ефросинья взяла тряпку. Стала протирать приёмку. Посмотрела на меня.
- Ты во второй подъезд въехал, а я всю свою жизнь в четвёртом подъезде проживаю в этом самом красном доме. Почитай, уже пятый десяток лет пошёл. А твоя соседка, теперешняя, Мотя – лучшая моя подруга. Куда ты теперь скроешься?
На меня ты не обижайся, парень. Мы, бабы, всегда всё знаем. И как ребята, друзья твои, помогают вам, и, вообще, у нас такое мнение сложилось, что у вас с Маргаритой насчёт родственников не так, чтобы очень.
Эта стерва, которая в вашей комнате жила, вам одних клопов оставила?
- Вроде того. Мы зашли, а они там пешком ходят! – Подтвердил я. - Но мы уже ремонт сделали. Жена какую-то дрянь со своей работы принесла. Говорит, что этих зверей больше не будет.
- Вот я тебе насчёт этого и толкую, - Оживилась Ефросинья. – Мне Мотя говорила, что они во всей квартире исчезли. Может, и на мою долю чего-нибудь из этого у вас осталось? Вы когда переезжать думаете?
- Наверно, в воскресенье. А что нам переезжать. Собрать два чемодана да один вещмешок. Вот и вся наша мебель.
- Я к вам зайду, - Обещает Ефросинья.
- Можешь меня поздравить – Встречает меня Маргарита. – С завтрашнего дня я в декретном отпуске и с понедельника иду учиться. В женской консультации требуют пройти курс молодых мамаш. Нам сказали, что будут выдавать дипломы.
- А без диплома рожать не разрешат? – Забеспокоился я. – Как теперь, я не в курсе дела, историю партии сдавать придётся?
Маргарита смотрит на меня снисходительно.
- А как ты думаешь?
Постучался в дверь Иосиф.
- К вам можно?
Грустный он какой-то. Сел на диван, голову опустил.
- Ну, что ты, Иосиф, - Маргарита садится с ним рядом. – Миленький, не грусти, пожалуйся. У меня, глядя на тебя, сердце разрывается. Слушай! – У неё аж глаза загорелись. – А давай мы с тобой съедемся! Твоя комната, плюс наша комната – может отдельная квартира получится. А?
- Тут всё гораздо серьёзнее, ребята. – Иосиф начинает качать свою правую руку. Осень наступила. Теперь он мучиться будет до самых морозов.
- Тётя Соня мне письмо прислала с сюрпризом. Вам, кстати, привет! У неё же всю жизнь идея фикс! Житья мне не даёт. Она меня уже одиннадцать лет женит. Господи, каких только женщин она не приводила! Теперь вот из Одессы присылает очередную кандидатку.
- А если она окажется приличной женщиной? – Успокаивает Маргарита Иосифа. – Зачем раньше времени беспокоится?
- Её зовут Цвия. – Печально сообщает нам Иосиф. - Ты, Маргарита, знаешь, что это значит по-еврейски? Не знаешь. Это значит «газель».
- Ну вот! – Радуется Маргарита. - Ты раньше времени скуксился. Газель – это просто чудо!
- Ты так считаешь? Когда я в последний раз это чудо видел в Одессе, оно весило не меньше ста пятидесяти килограмм. – Иосиф коротко вздохнул, словно всхлипнул. – Маргарита, ты умная женщина! За что мне всё это? Эта газель будет жить в комнате Сони, и я даже убежать от неё никуда не смогу.
Мы какое-то время скорбно молчим.
- Это лишний повод нам съехаться, - Маргарита обняла Иосифа и поцеловала его в щеку. – Мы переезжаем в воскресенье, потому, что мне уже в понедельник надо идти на занятия.
Мы, вся наша компания, сидим в нашей комнате, за нашим столом, на диване, оставленном нам сожительницей клопов, на стульях, одолженных у соседей по квартире. В углу стоят два чемодана и вещмешок. Это пока вся наша обстановка. Но!
На столе – сервиз на шесть персон, который подарил нам Иосиф, рядом с каждой тарелкой лежат мельхиоровые ложка вилки и нож, торжественно вручённые нам Анастасией, мы пьём Азербайджанские вина Шерг-Юлдузу из рюмок и бокалов которые презентовал нам Гайдар.
А потом они хором преподносят нам два тома Большой хозяйственной энциклопедии, где напечатано абсолютно всё обо всём, и теперь у нас, вообще, никаких проблем не будет. А если и появится - всегда можно найти ответ в этих двух бесценных книгах.
У нас новоселье!
А ещё, Анастасия приезжала к нам в субботу вечером и привезла плетёную корзину, в которой лежали две сковородки, три кастрюли и два чайника – один, маленький, для заварки, а второй, большой, - для кипятка.
- Я вам напомню об этом моём благородном поступке, когда у вас будет серебряная свадьба. – Пообещала она Маргарите.
Кто-то позвонил в дверной звонок два раза.
- Добрый вечер Ефросинья!
- Ой, извините меня! У вас гости…
- Веди эту женщину сюда, - Кричит из комнаты Гайдар. – Каждый гость – это к счастью!
Как изменилась моя жизнь после переезда в новую комнату!
Во-первых, теперь мне до работы пешочком идти пятнадцать минут. Это значит, что я могу спать на целый час дольше. Во-вторых, я иду не один. Утром, выходя из своего подъезда, я здороваюсь с Ефросиньей.
Очень быстро выяснилось, что эта женщина для меня просто клад бесценный, и Гайдар был прав, когда кричал, что она принесёт нам счастье.
Каждое утро, по дороге на работу, мы с ней решаем проблемы, существование которых мне и в голову придти не могло.
Прежде всего, до моего сведенья, было доведено, что в Красной Звезде существует касса взаимопомощи, и я могу взять там ссуду и, потихонечку, в течение года, частями её отдавать.
- А ещё ты сходи к Бельскому. Он тебе через военторг может помочь с приобретением всего, что вам понадобиться. Ты только скажи, что у вас, кроме чемоданов, ничего нет, а жена рожает. – Учит меня Ефросинья.
На следующий день, по дороге на работу, до моего сведенья было доведено, что, судя по животу моей жены, ребёнок у нас будет не маленький.
- С одной стороны, это хорошо, но с другой появятся лишние проблемы. Те пеленки, которые продаются в Детском мире, как правило, становятся малы после первой же стирки. То есть – на следующий день. – Доводит до моего сведения Ефросинья.
- Что же мне делать, - Теряюсь я.
- У меня есть приятельница, которая может доставать марлю, - Сообщает мне она. – Я тебе куплю у неё рулон. Ты из него скроишь и пеленки, и подгузники. Только учти, что это в два слоя надо делать и обшить по краю. И ещё учти, пелёнки должны быть полтора метра длиной. А что такое подгузники ты знаешь?
- Нет, откуда! Маргарита не разрешает ничего заранее покупать, - Жалуюсь я. – Ей хорошо! Она рожать уйдёт, а мне одному придётся всем этим заниматься. Упарюсь я!  И  вообще  всё это для меня тёмный лес
- Она правильно делает! Рожать, я тебе скажу, это вам не как-нибудь, а целая наука. Но ты не волнуйся, - Успокаивает меня Ефросинья. – Справишься! А твою марлю я у себя подержу до срока.
Утром в воскресение, еще лёжа на диване, я небрежно, так, между прочим, поинтересовался у Маргариты, указав ей на чемоданы, поставленные в углу комнаты, не раздражает ли её это, не беспокоит.
- Может нам с тобой всё-таки набить гвозди в стенку и развесить наши вещи? – Предложил я. - Потом мы простынкой их прикроем, и будет вполне прилично выглядеть. Какой ни какой, а интерьер. Учти, что каждый день лазить по чемоданам в поисках тельняшки или трусов я больше не намерен!
- Кроме этой идеи, тебе в голову больше ничего не приходит? – У Маргариты портится настроение. Она критически оглядывает комнату. – Посмотрим, какие деньги у нас останутся после… Тогда будем решать следующие проблемы.
- Как хочешь! – Равнодушно говорю я ей. – Знаешь, у тебя есть одна замечательная черта. Я ни разу не видел, чтобы ты обыскивала мои карманы.
- Этого ещё не хватало! – Возмущается Маргарита. – Ты что, с утра решил меня обижать?
- Нет, мне совсем не хочется тебя обижать. Больше того, сегодня, в порядке исключения, я разрешаю тебе полюбопытствовать их содержимым.
Маргарита сидит на диване и аккуратно перекладывает купюры из одной стопочки в другую.
- Раз, два, три… Ты кого-нибудь ограбил? Четыре, пять… Нам нужно ждать милицию?
- Конечно! Давай обсудим, что нам в первую очередь необходимо купить и сможешь ли ты поехать со мной в одно место, чтобы материализовать наши желания.
- Шкаф, - Прошептала Маргарита. – Платяной шкаф! Можно даже без зеркала. – Торопливо добавляет она. - А ещё, - Она потупила взор, опустила голову и стала водить пальцем по моему колену, - Не презирай меня, пожалуйста. Ладно?
 Я не транжира, четное слово. Но у каждого человека должна быть, пусть хрупкая, но мечта.
- Выкладывай свою мечту! - Я уверен, что этот мужик, по фамилии Рокфеллер, именно таким тоном соглашается выслушать свою жену. – Как только ты меня покормишь завтраком, я тут же сбегаю и куплю всё, что ты пожелаешь.
- А ты надеешься, что я тебе, шлёме, одному доверю купить всё это?
Из тех денег, что я взял в кассе взаимопомощи мы смогли купить, помимо всего прочего, целых два эскимо.
Зато, в комнате появился шкаф. Правда двухстворчатый и без зеркала, четыре венских стула, холодильник «Север» и мечта Маргариты – телевизор «Заря-2» - Совершенно потрясающая машина в железном корпусе. Через полчаса после того, как вы её включите, на ней можно жарить яичницу. А ещё, зимой она может отапливать нашу комнату. Такой своеобразный комбайн.
Когда всё это богатство встало на свои места мы сели на диван. Маргарита почему-то стала хлюпать носом, а я подумал, что этот парень, по фамилии Рокфеллер, тоже, наверно, получал удовольствие, когда ему удавалось выполнить какое-нибудь желания своей жены.
- Иван Иванович! – Я облокотился на стол начальника цеха. – У меня такое положение, что мне понадобится один день. Только, я не знаю, когда. У меня жена…
- Я, так сказать, в курсе, - Улыбается Водяхин. – Это, понимаешь, безусловно! Хорошее дело! У меня у самого, вроде того, двое! Когда случится, это самое, – скажешь. Мы тут всем цехом соберём, так сказать, на зубок новорождённому. Как положено!
- Аркань! Я боюсь!
Я зачем-то посмотрел на календарь. Тридцатое октября.
- Давай, я за такси сбегаю.
- Нет. Пойдём пешочком. Кажется, просто показалось мне.
Солнце! Небо голубое! Будто весна вдруг пришла. Маргарита в плащике идёт, а я в бушлате парюсь.
Мы тихонечко бредём по Ленинградскому проспекту, переходим по мосту через железную дорогу, сворачиваем на улицу Александра Невского. У дверей вывеска: «Родильный дом имени А. А. Абрикосова»
- Женщина, вам что?
- Вы знаете, я тут родилась.
- Ну, и что? – Равнодушно спрашивает у неё дежурная.
- Вот, пришла, - Теряется Маргарита. – Мне кажется… - И садится на скамью.
- Да, рожает она, - кричу я. – Вы что, не видите!
Ох, как они тут забегали!
Я сижу в вестибюле родильного дома около дежурной и консультирую её, как правильно надо оформлять пенсию. Откуда я всё это знаю – понятия не имею, но дежурная слушает меня со вниманием и, периодически, убегает, наказав мне никого не пускать.
Она возвращается, и сообщает мне, что моя жена на неё ужасно ругается и говорит, чтобы я шёл немедленно домой ужинать, а не торчал тут неизвестно зачем.
- Так, - говорю я дежурной. – А какой у вас общий стаж получается?
- Подожди! – Она опять убегает.
А я сижу и жду, стараясь прогнать все страхи, которые лезут ко мне в голову. И, конечно, домой я не пойду и ужинать не буду, а буду сидеть тут потому, что, мне кажется, когда я тут – это надёжнее.
Возвращается дежурная.
- Ну?
- Девочка. Пятьдесят четыре сантиметра, четыре килограмма триста грамм.
- Это как, - говорю я. – Нормально?
- Ты что, шутишь! – Возмущается дежурная. – Вам, мужикам, всё мало! А ты вот сам попробуй – тогда узнаешь, нормально это или как!
Иду домой и у меня какое-то странное ощущение пустоты. Приду в свою комнату, а там Маргариты нет, и всё это произошло как-будто без меня. Такое событие, а я как-то не участвовал во всём этом.
Ну, сидел. Ну, ждал. Ну, и что? Как-то всё это должно было быть по-другому. Как-то всё празднично должно было быть! А тут – раз, два и всё кончилось! Не серьёзно всё это получилось.
Мотя высовывается из своей комнаты.
- С чем поздравить?
- Девочка.
- Тебе тут подарок уже принесли.
- Кто?
- Два парня какие-то. Я их не знаю. Они раньше к вам никогда не приходили. Молоденькие совсем, белобрысенькие. Один, правде, постарше. Принесли вот  и сказали, что это тебе. Что-то очень тяжёлое.
Я затащил коробку в комнату. Открыл. Достал из неё и поставил на стол швейную машинку фирмы «Зингер»
Позвонили два раза.
- Ну?
- Девочка.
 Ефросинья проходит за мной в комнату. – О! Совсем у вас теперь по-человечески. И машинку ты уже приготовил. Молодец! Сейчас принесу материалы. Мне ещё двадцать метров байки достали. У неё как раз полтора метра ширина. Раскроить помогу, а уж шить сам будешь, папаша. Не забудь, что потом их прокипятить надо и прогладить с двух сторон!
Я разогнулся. Спина совсем затекла. Всё! Двадцать пелёнок и столько же подгузников из марли и двадцать из байки стопкой лежат на столе. Зачем так много? А может, не хватит? Ничего не знаю!
Хорошо, что Мотя дала мне свой большой бак. Прокипячу всё сразу.
Развесил я, всё это моё богатство в ванной сушиться.
Ещё два часа покимарить смогу до работы.
Заорал будильник. Еле продрал глаза. Посмотрел на часы. Пора на работу.
Вышел на кухню чайник поставить.
- Ты что, сосед малахольный, наделал? – Встречает меня Мотя. – Это же додуматься надо! Ну, мужики!
Я кинулся в ванную. На верёвках висели белые марлевые пелёнки с яркими фиолетовыми подтёками. Такие же подтёки были и на розовой байке и на подгузниках.
- Ты что же чёрными нитками строчил, мудрец ты эдакий? Ты бы хоть спросил сначала!
- Белыми, тётя Мотя. Точно белыми. Сам катушку ставил и в иголку вдевал. Не сумасшедший же я!
- А в челноке какие у тебя нитки были? В челнок то ты заглядывал?
- Ну и что теперь делать? - Я готов был заплакать.
- Гладь теперь их. Это у вас рабочие будут. А на выход – купишь.
- Ну, и видок у тебя! – Смеётся Самсонов. - Ты чем всю ночь занимался? Переживаешь, наверно? Мальчика хотел?
Они уже знают, что у меня родилась девочка. Ну, Ефросинья! Успела растрепаться. Женщины!

Левину Аркадию – начинающему папаше

Здравствуй, мой любимый!
Тапоня – вылитая ты! Это просто удивительно. Моего нет совершенно ничего, и мне это немножечко обидно.
Ты доволен?
Тут все дети кричат пронзительно, как поросята, а наша с тобой девица плачет так нежно: Ля-ля-ля! Наверно, вырастет музыкантша.
Посылаю тебе список вещей, которые ты должен купить. Прости меня, что я так тебя нагрузила, но…
Отдельно пишу список вещей, которые ты принесёшь, когда придёшь нас забирать. Нас! Меня и свою дочку! Не забудь, что у нас выкупать детей надо! Такая традиция!
Целую!
Твоя
Я.
P.S. Тут до тебя ко мне уже Анастасия прилетала. Обещала тебе помочь. Смотри у меня!

Левиной Маргарите. - мамаше

Привет, любимая!
Сегодня меня Водяхин отпустил пораньше, и я успел купить для нашей дивули, кроватку. Во-первых – она вся деревянная. Соорудили её в Чехословакии и снабдили каким-то специальным волосяным матрацем и четырьмя колёсами. Колёса я снял, потому, что знающие люди предупредили меня - качать детей вредно. И начинать воспитывать надо пока они, не колёса, а дети, поперёк кровати умещаются..
Я мерил. Наша девица, хотя и с трудом, поперёк поместится.
Тут у нас с тобой всякие чудеса приключаются. Началось всё с того, что когда я вернулся после наших с тобой родов, я обнаружил в коридоре коробку, а в ней швейная машинка «Зингер». Мотя пояснила мне, что её принесли какие-то два парня. Она их не знает, и раньше никогда не видела.
С пелёнками всё нормально. Придёшь, увидишь – обалдеешь.
Пятого числа я получаю получку и мне ещё дали премию за пионерский лагерь, а ещё в цехе все обещали собрать, как они говорят, на зубок новорождённой.
Деньги получу и сразу поеду в центральный «Детский мир» на Дзержинке и там сразу всё, что ты мне написала, куплю. Тем более, что в честь праздника, шестого все магазины будут закрыты, а пятого зато будут работать до девяти часов.
По-моему, всё складывается очень удачно.
Ты хоть, если сможешь, в окно выгляни. Мне увидеть тебя очень хочется. Живу совсем один и тоскую. Девочки мои! Приезжайте быстрее!
Рит! А почему ты её называешь Тапоней? Это просто так? По моим расчётам, она ещё не может ходить. Рановато ей. Или она у нас такая акселератка?
Целую вас,
Твой муж, а её отец

Гладила пелёнки примчавшая Анастасия, а Иосиф успокаивал меня, что подтёки на пелёнках – ерунда.
- Если как следует присмотреться, то можно предположить, что это абстрактный рисунок. – Со знанием дела комментирует мой труд Иосиф. – Вы произведёте ими фурор. Вот увидишь!
 Но до самого вечера я был неутешен.
- Да успокойся ты, Аркаша, - Анастасия гладит меня по голове. – Ты только посмотри, когда погладишь – совсем неплохо смотрится. Главное – это марля! Это же гениально придумано. Вот увидишь, Маргарита будет очень довольна.
И потом, у неё теперь появилась причина шпынять тебя всю оставшуюся  жизнь за это художество. Это же такое счастье для женщины.
- Ты знаешь, что это за машинка? – Спросил меня Иосиф, прощаясь.
- Нет, - признался я. - Кто её так вовремя притащил – понятия не имею. Словно, с неба свалилась! Как говорится, в нужное место и в нужный час.
- Эту швейную машинку подарил твоей бабушке твой дед, когда родилась твоя мать. Это было ровно сорок пять лет тому назад в Нарымской ссылке. Реликвия!
- Твоя работа, информатор? – Прихватил я его за лацкан пиджака.
- Господь с тобой, - сделал честные глаза Иосиф. – Разве я на такое способен?
Они ушли, а я стал думать, что девочка – это тоже ничего. С чего-то начинать надо? Можно и с девочки.
Теперь надо решить, как мы её назовём. Честно говоря, я бы назвал её Анной. Анна Аркадьевна Левина. Очень даже неплохо звучит. Солидно. И звать её можно будет и Анной, и Аней, и Анюшей, и Анютой. А когда она что-нибудь набедакурит, то Нюшкой. Или нет. Нюшка – это обидно, а вот Нюшей – можно. И потом, если вовремя начинать воспитывать ребёнка, то она бедокурить не будет.
Нет, девочка это не так уж совсем уже плохо.
Посмотрел я на чёрно-белое бельё и опять взгрустнул.

СОВЕРШЕННО НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.

Утро у меня начинается с того, что я проверяю список необходимых вещей. Что закуплено, что отложено на пятое число.
Потом я бегу на работу,  учу Самсонова налаживать соломорезку и,  одновремённо,  внимательно  слушаю  наставления   Ефросиньи.
В пять часов я моюсь, переодеваюсь и бегу в родильный дом.
- Левин, - останавливает меня в проходной Михаил Васильевич. – Выбери время, загляни ко мне. Разговор есть.
- Зайду, - Обещаю я ему. – А завтра в обед можно?
- Давай, - соглашается он.
Вчера я мандарины приносил, - соображаю я по дороге. – Сегодня надо яблоки. А ещё она просила, чтобы я принёс какое-нибудь лёгкое чтиво.
Интересно! Собирается читать всякую ерунду, а когда же она ребёнком будет заниматься? Не думал, что у меня жена такая легкомысленная. Быстрей бы их выписали! Если муж не будет следить – матери могут испортить детей, воспитывая их совершенно неправильно. Самое главное в воспитании – строгость. Вот меня в детстве воспитывали, наверно, без строгости, и – что получилось?

Левину Аркадию – молодому папаше.

Здравствуй, мой любимый. Перестань бегать ко мне каждый день. Купил ли ты горшок для Тапони? Она ведёт себя просто отлично и лохматая. Из-под косынки клочок волосиков торчит. Чёрненький. Что там дальше на головке у неё, я ещё не видела.
Принеси мне завтра шерстяную кофту. Ты знаешь, какую. Ту, что поприличнее.
Чем ты питаешься? Я тут из-за этого с ума схожу.
Не забудь, обязательно купи подсолнечного масла. Рафинированое. Повторяю: рафинированое! Это для Тапонюшки.
Целую,
Я

Левиной  Маргарите – молодой мамаше.

Почему она Тапоня? Ты мне честно скажи, у неё что-то с ногами не так?
Горшок купил. Розовых не было. Говорят, что розовые, отдельно для девочек, вообще не выпускают. Только зелёные. И перекрасить его невозможно.
Что тебе ещё принести?
Меня эта твоя Тапоня очень настораживает. Я не понимаю, что это такое.  Будь любезна, объясни.
Целую,
Я.

- Я в партком сбегаю, - Говорю я Водяхину. – Михаил Васильевич что-то звал. Вы не знаете зачем?
- Давай, понимаешь, сбегай! Наверно он с тобой, так сказать, познакомиться хочет. Он мужик серьёзный. Ты, понимаешь, к нему прислушивайся.
- Можно?
- Заходи!
За приставным столом сидят Михаил Васильевич и Бельский. Вид у них, ну, просто, счастливый. Иначе не скажешь! Чувствую, что еле смех сдерживают.
- Ладно! – Поднимается Бельский. – Не было счастья у нас, да несчастье помогло! Теперь на меня в редакции ребята волками смотреть будут.
- А причём тут ты, - Успокаивает Бельского секретарь парткома. – Кто их за язык тянул? Сами Главного редактора пригласили к себе в дачный городок на воскресение, посмотреть, как офицерский состав с семьями летом отдыхает, сами о своей прекрасной жизни нарассказывали там ему.
А он, естественно, среагировал соответственно существующей проблемы с пионерским лагерем. Ему в Главпуре тоже ведь в ухо надули по поводу ЧП. Мало не показалось!
Вот он их в конце дня и спросил: хватит ли им недели, что бы все дачи освободить.
Я представляю себе, какие у них были физиономии после его речи, и что им пришлось выслушать от жён, когда он уехал.
Всё! – Михаил Васильевич указывает мне место за приставным столом.
- Я ушёл, - Махнул нам Бельский рукой.
- Аркадий Вениаминович - правильно? – Спросил меня  Гришунин и достал из ящика какую-то бумагу.
Сейчас он будет предлагать мне на лето ездить вожатым в пионерский лагерь. Зря я там так выпендривался! Если они думают посылать меня к детям, то о шеф-печатнике можно забыть. Да что там шеф- печатник! Разве я буду нужен в цехе – временный рабочий? Это вообще всему конец!
А каким же образом мне от этого предложения отбояриться? Тут, наверно, одно спасение – жена родила. Так я ему сразу и скажу. Рад бы, но, увы! Жену с ребёнком бросить не могу. Главное – для него это будет неожиданно.
- Вас, Аркадий Вениаминович, поздравить можно. Жена родила вам дочь. – Улыбается мне Гришунин.
- Спасибо. – Пробурчал я.
- Что это вы расстроились? Какие-то сложности?
- Да, как сказать…
- Ну, хорошо! Давайте поговорим вот о чём. – Гришунин пододвинул к себе ту бумагу, которую вынул из ящика стола. – Дошло до меня, что вам предложили переписать автобиографию, когда вы оформлялись к нам на работу.
Судя по всему, он мне сейчас предложит сматываться отсюда как можно быстрее. А, жаль! Прижился я, вроде, в этой Красной Звезде. Как с самого начала я чувствовал, что не судьба мне тут работать, так и получается, в конце концов.
- Я хочу у вас спросить, ваш отец не был секретарём парткома академии РККА?
- Я не знаю. Академию он кончал, это мне известно, а насчёт парткома ничего не знаю.
- Ваш дед, Аркадий Фёдорович, член РСДРП с 1903 года, Анна Андреевна – ваша бабушка, Член партии с 1911 года, отец в партии с 1915 года. Правильно?
- Да.
Не пойму я, к чему этот Гришунин клонит. Всё обо мне знает. И про родителей, и про Маргариту, и про ребёнка. Какой-то разговор непонятный. О чём мы говорим? Что ему, в конце концов отменяя нужно?
- Аркадий Вениаминович, а вы никогда не задумывались о том, что должны продолжать дело вашей фамилии?
- Михаил Васильевич! Я ей Богу не понимаю, о чём мы с вами говорим. Если о том, что я должен хранить честь своих предков, то я эту честь храню. Живу я честно и впредь не намерен изменить этому правилу. Продолжаю я их дело – не знаю? Но, где бы я ни был, а  уважение и доверие людей, которые со мной служили или работали, имел. Вот это я считаю для себя самым главным.
- Хорошо! – Гришунин убрал в ящик эту бумагу. – А вы никогда не задумывались о том, чтобы стать членом партии так же, как ваш дед, бабушка и отец?
Вы мне сейчас ничего не отвечайте. Подумайте спокойно на досуге.
И вот ещё что. Аркадий Вениаминович, вы знаете, что ведётся строительство нового комбината Красной Звезды.
- Знаю.
Вот когда моё сердце заколотилось. Вот о чём мы с Михаилом Васильевичем беседуем. Сюрприз.
- Там будет установлено новое ГДРовское оборудование. Насколько я в курсе дел, вы работали на подобных машинах.
- Да, работал. Машины были самой большой немецкой фирмы MAN. Очень сложные и умные. Удовольствие получал от такой техники. – Меня понесло. – Знаете, в самую первую свою машину, Венцбраунт, я просто влюбился. Такая красавица! Смешно звучит, да?
Гришунин улыбнулся.
- Но это правда!
Я посмотрел на часы.
- Извините меня. У меня обед кончился.
- Хорошо, - он поднялся из-за стола. - Жене привет передайте. А на досуге подумайте о том, о чём тут толковали. Надумаете – сообщите мне.
Значит так, если отбросить шелуху, то предложено мне вступить в партию, и это связано с назначением меня шеф-печатником на период монтажа и наладки нового оборудования. Ничего не скажешь, подведена база. Постановка вопроса жесткая. Интересно, сколько мне отпущено времени на раздумье.
- Ну что? – Спросил меня Водяхин.
Я пожал плечами.
- Ты, парень, если надумаешь, так сказать, рекомендацию я тебе дам.
 - А вы знали, зачем меня Гришунин вызывал?
- Почему, это самое, знал? – Удивился Водяхин. – Это у меня насчёт тебя такое мнение.
- Мне что, вам спасибо теперь говорить надо?
- А это, понимаешь, твоё, парень, дело. Я тебе, это самое, своё мнение высказал.

ЭЖ 80-20

Чем дольше живу на этом свете, тем всё больше и больше влюбляюсь в женщин. В большинстве своём они сама доброта, участие, непреодолимое желание помочь. взять за руку  и вести мужчину через тернии к счастью.
Правда у меня есть смутное подозрение, что объект заботы предпочтительно должен быть мужчиной молодым и, в данном конкретном случае, одиноким.
Если у вас на лице написана растерянность, если вы без конца достаёте из кармана замусоленный лист бумаги и пытаетесь прочесть то, что там написано – всё, вы обречены! Если же это всё происходит в Центральном универмаге «Детский Мир», вы обречены дважды, а может быть и трижды.
Они, эти женщины, ведут вас от одного отдела к другому, передают из одних рук в другие.
Но, самое страшное, если одновременно вами занимаются две или более добровольных помощниц. Тогда, к вашему ужасу, совершенно не обращая на вас внимания, они организуют диспут между собой и с азартом начинают критиковать то, что вам рекомендовано в памятке, которую выдала вам ваша жена. Потом они переносят критику на своих случайных товарок.
Бежать от них бесполезно потому, что вы тут же попадаете в руки очередных самоотверженных дам. И совершенно неизвестно, будут ли они лучше тех, от кого вам удалось ускользнуть.
В конце концов, пролив столько пота, сколько когда-то проливал при ремонтных работах на лесной лежнёвке, с громадной коробкой у ног, я стоял на остановке такси в ожидании свободной машины.
В коробке было абсолютно всё, что необходимо новорождённому человеку, начиная с зимнего и демисезонного одеяла и кончая новейшей моделью соски со сменными сосательными элементами.
Московское время девятнадцать часов, и к этому времени осталась одна нерешённая проблема – рафинированное подсолнечное масло. Но последний окруживший меня консилиум заверил, что в настоящий момент оно есть в наличии в магазине, который находится на углу улицы Петровка и Столешникова переулка.
- Привет, морячок! – сказал мне таксист, помогая запихнуть мою коробку на заднее сидение «Победы». – Хорошо погулять собираетесь!
- Да уж, - согласился я с ним. – Это Великий праздник. Давай, сейчас поедем по Петровке и остановимся у магазина, что рядом со Столешниковым переулком.
- Ясно, есть, - Отчеканил таксист, и мы тронулись в путь.
Для того, чтобы выйти из машины мне потребовалось пятнадцать секунд. Ещё одна минута ушла у меня на то, чтобы вбежать в магазин и крикнуть через головы толпы у прилавка, есть ли тут рафинированное подсолнечное масло. Через семь секунд я получил ответ, что такого масла нет. Минута потребовалась мне для того, чтобы выскочить из магазина.
Итого, ровно через две минуты двадцать две секунды я стоял на тротуаре и смотрел, как на моих глазах машина с моей коробкой тронулась с места.
Я точно знаю, что никогда до этого я не бегал с такой скоростью по центру улицы и не кричал, чтобы кто-нибудь остановил уходящее от меня такси.
Надо отдать мне должное, я сумел за ней продержаться почти до Бульварного кольца, но, как назло, на перекрёстке светофор зажег зелёный свет, водитель такси «дал по газам», и только облачко выхлопных газов напоминало мне о нём.
Мне захотелось сесть прямо на мостовую. Я ещё не понимал до конца, что произошло и чем мне это грозит.
- Что произошло? – Спросил меня подбежавший милиционер.
- Ушла машина с вещами, - Еле выговорил я.
- Номер запомнил?
- Да!
- Какой?
- ЕЖ 80-20
- Запиши.
- Да я запомню.
- Запиши! – Заорал он на меня. – На карандаш.
Мы подошли к его будке.
- Что за вещи? – Спросил он у меня.
Я ему объяснил.
- Подожди, - Он посмотрел на часы. – Так! Все магазины закрылись на праздники до девятого числа. А когда тебе жену-то брать из роддома?
- Завтра, - Сказал я ему и мы стали молча смотреть друг на друга.
- И у тебя дома ничего нет?
- Ни-че-го!
- Ты вот что, парень, дуй сейчас на Трубную площадь. Там диспетчерский пункт такси. Выясни, что за машина, из какого парка и сделай заявление.
Я пошёл на Трубную. Голова была абсолютно пустая. Никаких мыслей. Такое впечатление, что я находился в трансе.
- Чего вы вечно жалуетесь! - Заорала на меня дежурная диспетчер. – Держите машины неизвестно, сколько времени, будто хозяева. Не вы одни хотите ездить! Ждите. Сейчас буду выяснять.
Закрапал мелкий дождь. Вокруг ездили разные машины. Звенели трамваи. Шли люди и смеялись, предвкушая весёлые праздники.
- Ваша машина сейчас находится на линии – Прокаркала дежурная диспетчер. – В таксопарк она  вернётся в ноль тридцать.
 Вы тут не стойте! Поезжайте туда в парк  и разбирайтесь на месте!
- Вы долго будете стоять тут, словно столб? – Зашипела на меня подошедшая тётка. – Вам что, одному надо заказывать такси?
Я отошёл в сторону. Что мне теперь делать? Ну, приеду я в этот парк, дождусь я этого паразита. А он скажет, что ничего не знает. Никакой коробки он и в глаза не видел.
Как мне теперь брать завтра моих девочек. Тапоню в шинель заворачивать придётся. К кому мне за помощью обратиться? Господи! За что мне всё это?
Побрёл я обратно к этой проклятой Петровке. А что? Единственный родной человек у меня сейчас – постовой милиционер на перекрёстке.
- Чего добился? – Спросил он у меня.
 Я ответил ему.
- Попал ты, парень! – И такое сочувствие прозвучало в его голосе.
Мы стояли и молчали.
- Вот что, - неожиданно сказал он. – Смотри! Видишь то большое жёлтое здание. Это МУР. Московский уголовный розыск.
Вон ту маленькую дверь в торце здания видишь? Иди туда. Там сидит предпраздничная группа. Сегодня у них никакой работы особенной нет. Поговори с ребятами. Другого у тебя выхода нет. Ты им расскажи всё по-человечески. Они же люди, понять должны!
Большая комната, перегороженная деревянным барьером, напомнила мне дежурку отделения милиции в Гатчине. За барьером стол. Вокруг него сидят четверо парней и азартно забивают «козла».
- Что надо служивый?
Вот всё, что накопилось у меня на душе, всё отчаяние, овладевшее мной, вылил я им. Сжал что есть силы кулаки, аж ногти впились в кожу. Только бы не заплакать!
Парни переглянулись. Один, видно, их старший встал, подошёл ко мне.
- Ты, моряк, в «козла» стучать умеешь?
- Умею.
- Давай, садись с нами.
Завадский, - Сказал он одному из сидящих. – Займись-ка.
Завадский встал, попросил у меня паспорт и вышел из комнаты, а я сел за стол.
Я набрал себе кости, но руки тряслись, и они рассыпались по столу.
- Ты их, парень, в руках не держи, - Посоветовал тот, что сидел напротив меня. – Поставь их около себя. Так у тебя лучше получится. Кто начинает?
- Я, - Сказал старший и ударил костяшкой по столу. – Сейчас мы вас уделаем, как Бог черепаху.
- Хвалилась баба, - усмехнулся мой партнёр и ударил по столу ещё сильнее.
- А вот мы вам под ребро, - парень, сидящий от меня справа, с размаху долбанул по столу.
Все посмотрели на меня. Я механически, не думая поставил костяшку.
Самое удивительное, что партию выиграли мы.
- Флот есть флот, - сказал мой партнёр. - Вы друзья против нас – котята. Вам надо в тряпочные кости потренироваться.
Заканчивалась четвёртая партия, когда вернулся Завадский.
- Ты против водителя будешь уголовное дело заводить?
- Да я ему…
Мне на память пришёлся текст, когда-то слышанный мною от Каца. Я не знаю, смог ли я перекрыть его рекорд, но оперативники внимательно выслушали меня.
- Талант, - прокомментировал Завадский.
- Флот есть флот, - согласился мой партнёр.
- Тогда такое дело, - стал объяснять мне их старший. – Если мы заводим на него уголовно дело, то вещи твои будут фигурировать как вещественное доказательство. Получишь ты их только после суда. Ну, это месяца через два или три.
- Чёрт с ним, - решил я. – пусть живёт, пока я с ним не встречусь. Что мне теперь делать, ребята?
- Забирай свой паспорт, - Завадский хлопнул меня по спине. – Поезжай домой. Всё нормально!
- Будет время – приходи, - прощаясь, сказал мне мой партнёр. – Постучим ещё, молодых поучим, как играть надо, даже в условиях стресса. Разговору своему нас научишь. Полезное это дело иногда! До дома-то, как доберёшься? Второй часа ночи пошёл.
- Как -нибудь. Может, опять повезёт. Спасибо вам, ребята!
- На том стоим! – Сказал старший.
Я открыл дверь квартиры. В самом центре коридора стояла моя коробка.
Мотя высунулась из своей комнатушки.
- Интеллигенция! Совсем обнаглели. Сами шляются неизвестно где. Им теперь всё на дом возят!
Сколько я сидел на диване без единой мысли в голове не знаю.
Но сколько не сиди, а никто за меня ничего сейчас не сделает.
И пошёл я стирать всё, что завтра должен взять с собой, чтобы одеть мою красавицу Тапоню.
Почему я её так называл – понятия не имею. Это видно из-за всего пережитого.
Где находится у меня сердце, я давно знаю.
Я проснулся из-за того, что кто-то стучал в мою дверь.
- Открыто, - Сказал я. – Кто там?
- Я, - В комнату вошла Анастасия. – Всё спишь, соня! Вставай! Что делать надо?
- Гладить. Но там немного.
- Если немного, то гладь сам. Я пойду обед готовить. Пойдём, покажешь, где что у вас лежит. Да что ты в одеяло укутался. Не съем я тебя, красна девица!

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДЕВОЧКИ МОИ!

- Привет! – Сказал я Иосифу. – Ты что, болеешь?
- Газель приехала. Я по глупости сказал ей, куда еду, так она меня целый час пытала, не мой ли это ребёнок. Тебе это нравится? Я как чувствовал, что мне конец!
- Надо было ей сказать, что твой, - учу я его. – А ещё пообещать, показать ей справку о том, что ты псих и ходишь ночами по крыше. Лунатик называется.
Иосиф безнадёжно махнул рукой.
- Тётя Соня обещала прописать её в своей комнате, если она женится на мне.
Такой стимул ни чем перекрыть невозможно. Это, Аркадий, конец!
- Выйдет за тебя замуж, - поправил я его. – Неужели, мы все с этой проблемой не справимся?
Он хотел мне что-то ответить, но тут пришла дородная тётя в белом халате и спросила, кто встречает Левину Маргариту и дочь её Татьяну.
- Мы, - Сказали я и Иосиф.
- А муж кто? – Решила уточнить медсестра. – Кто ребёнка принимать будет?
- Я! – Сказал я.
- Он, – подтвердил Иосиф.
Маргарита смотрит на меня.
Я смотрю на Маргариту.
Мы не виделись восемь дней. Целых восемь дней!
- Я тебя очень люблю, - Говорю я ей. Только это я говорю одними глазами. Я просто весь переполнен светлым, летящим чувством
- И я тебя люблю, - Отвечает мне она
Рядом с ней стоит вся в белом медсестра, держит в руках солидный свёрток и смотрит то на меня, то на Маргариту.
- Господи! – Говорит она нам. – Это ж надо! Какие вы счастливые!
- Ну, - Спрашивает меня Маргариты. – Ты рад?
- Давайте мне её сюда, - говорю я медсестре и забираю у неё свёрток.
Из-под белого кружевного уголка, виднеется малюсенький красный носик.
- Правда, красавица? - Спрашивает меня Маргарита и целует меня в щёку. А я её поцеловать не могу. У меня в руках этот свёрток, и мне кажется, что внутри его что-то ворочается.
- Я тебя поздравляю, - говорит Маргарите Иосиф. – Пусть она у вас будет счастливой. Ладно?
- Ладно, - соглашается Маргарита и поворачивается ко мне. – Ты её не уронишь, папочка?
- Ещё чего! Пошли! Там нас ждёт, на этот раз, такси.
- Я не могу ехать с вами, - жалуется Иосиф. – Мне надо эту Газель отвезти в ГУМ, а, может быть, ещё куда-нибудь. Я не знаю. Извините,
Он помогает Маргарите сесть в машину. Я передаю ей дочь и сажусь рядом.
Иосиф машет нам рукой.
- Я без слёз на него смотреть не могу. – Маргарита поправляет уголок у свёртка. – Знаешь, у меня такое чувство, что он от нас уходит.
- Как поедем? – Спрашивает водитель.
- По Ленинградке до Советской гостиницы, а там направо.
- Смотри! – Говорю я жене. – Все эти флаги и транспаранты, эти весёлые люди с цветными шарами и бумажными цветами в руках – это всё в честь тебя. У нас с тобой праздник на всю страну! Ты приподними дочь. Пусть и она посмотрит, как её встречают.
- Т-ш-ш-ш, - Маргарита прижимает свою ладонь к моим губам. – Она спит.
Мы смотрим друг на друга. Смотрим, смотрим!
А за окном машины гремит музыка, ветер полощет флаги, по центральной части проспекта идут люди.
- Ты только посмотри, жена моя! Они все улыбаются. Посмотри, как они радуются и какие у них светлые лица. Наверно, это потому, что та жизнь кончилась. Понимаешь, жена моя! Кончилась! Окончательно и бесповоротно!
- Какое это было бы счастье, если то, что ты говоришь мне, муж мой, действительно стало бы правдой
Анастасия целуется с Маргаритой прямо в коридоре, отбирает у меня дочь и заявляет, что мы сейчас все дружно упадём в обморок.
- Что еще? – Волнуется Маргарита.
Настя открывает дверь нашей комнаты и первое, что мы видим – белоснежный кабриолет с хромированной ручкой, чтобы водить его, и прочими блестящими прибамбасами.
- У неё независимая подвеска колёс, - Рассказывает нам сидящий около кабриолета на полу Пушкин. – Противосолнечное стекло, ножной тормоз и багажник. Я таких колясок в Москве не видел. Хорошо, что у вас второй этаж. Таскать её – не самое большое удовольствие.
Анастасия кладет мою дочь на диван и начинает распаковывать.
- Подожди, - останавливает её Маргарита. – Это я сама сделаю. Это моё, - Шепчет она. – Моё, моё, моё! Всё моё!
Она развязывает ленту, осторожно разворачивает ватное одеяло.
Свёрток становится всё меньше и меньше.
- Спит, - Шепчет Маргарита. – Откуда это чудо? – Спрашивает она меня и переносит дочь в кроватку.
- Понятия не имею! А розовое одеяло, почему не снимаешь? И потом, почему это всё твоё?
- А потому! Я спрашиваю, откуда такая коляска.
А меня коляска в данный момент не интересует. Больше всего меня интересует содержимое свёртка.
- Сейчас я вам всё объясню, - Поднимается Пушкин с пола. – Собираюсь я бежать за картошкой, а тут два звонка и, пара хлопцев, вкатывают в квартиру это чудо. Ваша соседка Мотя, открыла свою дверь, посмотрела на коляску и, зашипев, скрылась у себя в комнате. По-моему она шипит до сих пор.
- Они тебе хоть что-нибудь сказали? – Хором спрашиваем мы с Маргаритой. – Кто они такие?
- Нет, - Мотнул головой Пушкин. – Один, правда, сказал, что это привет от какой-то Копель?
Мы с Маргаритой переглянулись.
Потом мы подождали пока Маргарита примет ванну, а дочь моя в это время спала. Потом мы пообедали настоящим обедом, который приготовила Настя, а дочь моя в это время спала. Потом Анастасия сказала, что им надо оставить нас в покое, и, если что-нибудь произойдёт, мы должны будем им позвонить, –  они сразу приедут.
Мы проводили их до двери.
- Здравствуй, муж мой! – Улыбается Маргарита  - Ты соскучился?
- Здравствуй, жена моя! Я могу тебя обнять?
- Можешь, - разрешила мне Маргарита. - Как ты жил тут без меня?
- Без вас,-  поправляю я её. - Теперь нас стало больше. А жил я, жена моя плохо. И лучше тебе всех подробностей не знать. Спокойно спать будешь!
Мы подошли к кроватке и убедились, что наша дочь спит.
- Интересно, - говорит Маргарита. – А что она будет делать ночью? – И тревога слышится в её голосе.
- Давай поговорим чуть-чуть о деле. Ладно?
- Давай, - соглашается она
- Знаешь, твоему мужу предложили вступить в партию. И не делай большие глаза, а лучше скажи, что мне делать.
Помнишь я тебе говорил о шеф-печатнике? Так вот, они эти два вопроса, по-моему, увязывают.
- А у кого ты собираешься брать рекомендации, если решишься и подашь заявление? – интересуется Маргарита
- Одну мне даёт Водяхин. Вообще то, это всё с его подачи завертелось.
- А вторую? – Маргарита спросила меня об этом таким тоном, что я был вынужден на неё внимательно посмотреть.
- Что ты имеешь ввиду?
- Ничего, - она пожала плечами. – Просто спросила.
- Ты знаешь, что это за швейная машинка?
- Догадываюсь, потому и вопрос тебе такой задала.
А дочь наша в это время спала.
- Давай я тебя научу, как надо готовить бельё для пеленания. Где у тебя пелёнки? Вообще, ты такой молодец. Я даже не ожидала. Тебе кто-то помогал? – Маргарита подходит к шкафу.
- Я тебя познакомлю с этой палочкой-выручалочкой. Она живёт у нас в четвёртом подъезде, и мы с ней вместе работаем. Её зовут Ефросинья.
Маргарита открывает дверку шкафа, достаёт пелёнку разворачивает её и садится на стул.
- Ну и что? – Сказал я ей, когда она, молча, разглядывала сначала байковые пелёнки, потом марлевые. – А ты зато называешь её Тапоней, даже не посоветовавшись со мной. Ты же меня учила, что у нас не существует ты и я, а только мы.
- Ты считаешь, - вздохнула Маргарита, - Что это красиво?
- Я не знаю красиво это, или нет, но марлевые пелёнки самые гиг… Гигр…
- Гигроскопичные, - Помогает мне Маргарита.
- Да! И стирать их вообще одно удовольствие!
Вот в это время я впервые услышал, как плачет моя дочь.
- Ля! Ля! Ля! – Ну, очень жалобно донеслось из свёртка.
- Ля! Ля! Ля! – Зазвенело у меня в ушах через час.
- Ля! Ля! Ля! – Я хожу с ней на руках по нашей комнате. Туда, сюда, туда, сюда.
- Ля! Ля! Ля!
- Я знаю, в чём дело, - чуть не плача говорит мне Маргарита. – У меня очень жирное молоко, а она целый день не какала. У неё болит живот.
- Ля! Ля! Ля!
Я посмотрел на часы. Три часа ночи.
- Ты не думаешь, что что-то надо делать? Так дальше продолжаться не может. Я считаю, что раз она не какает и у неё болит живот, то надо поставить ей клизму.
- А ты умеешь? – Сквозь слёзы спрашивает меня Маргарита.
- Сейчас.
В три часа ночи мы сидим вдвоём на диване и читаем статью в Большой хозяйственной энциклопедии, посвященной клизмам вообще и детским в частности.













 





КОНГЛОМЕРАТ


       БУДНИ МОЛОДОГО ПАПАШИ

- Всё, - Говорит Тихонович. – Половина третьего натикало. Пора машину смывать.
Ефросинья откинулась на спинку стула, подняла руки над головой, потянулась.
- Как хорошо! К-а-а-к,  хо-ро-шо! – Пропела она. - Домой пойдём. Вся спина затекла! Ты, Аркадий, не копайся. Раз, два и готов! Как у вас в армии было?
- Вы идите, - Говорю я Самсонову и Ефросинье. - Я немного задержусь, а потом сам машину смою.
Посмотрели они на меня, переглянулись. Самсонов головой покачал
- Ты с Водяхиным сначала переговори, - посоветовал он мне. – Это всё не так просто. Тут договор должен быть и разрешение. Прямо вот сейчас и иди, а мы тебя подождём, что там тебе Водяхин скажет.
- Иван Иванович!
- Что тебе, Левин?
- Тут дело такое. Вы мне разрешите поработать по вечерам. Часика по четыре.
- Это ты, так сказать, подработать хочешь?
Водяхин перебирает какие-то бумаги на своём столе, что-то пришёптывает и как бы забывает обо мне. Я стою, переминаюсь с ноги на ногу, жду, что он скажет мне ещё. А он, старый чёрт, в своих бумагах копается и копается.
- Иван Иванович! Нужно мне позарез!
- Сегодня – нельзя. – Он поднимает голову, снимает очки. - Я договориться должен. Ты, небось, это самое, сверхурочные потребуешь?
- Да нет! Что же, я не понимаю, что ли? Сколько намолочу, столько вы мне и заплатите отдельной рапортичкой.
- Завтра скажу тебе - А сейчас марш, так сказать, домой! – И он опять уткнулся в свои бумаги.
- Я же тебя предупреждал! – Самсонов погрозил мне пальцем. – Давай, Ефросинья, смывай машину!
Я начал вытаскивать валики.
Самсонов неодобрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Стоял, смотрел, как мы с Фросей моем красочную систему.
Всё нормально! Самсонов – есть Самсонов! Что позволено Юпитеру, то не позволено быку!
Маргарита сидит на диване. Кормит Тапоню.
- Что ты так на меня смотришь? Страшная?
- Ты что, с ума сошла?
Тапоня выплюнула сосок. Повернула голову. На меня смотрит.
- Ты знаешь, - Я сажусь на корточки рядом с ними. - Она, по-моему, меня узнаёт! Как ты считаешь? Второй месяц пошёл уже. Скоро совсем большая станет.
- Конечно, узнаёт, - Маргарита кладёт дочь в кроватку. – Иди, мойся. Я тебя покормлю. Устал?
- Да что ты! Сейчас поем, Тапоню перепеленаю, и мы пойдём гулять. Рано нас не жди. Явимся прямо ко второму ужину, если аварии не случится. А ты хоть поспи немного.
- Страшная я, да? – Маргарита запахнула халат. – Прямо беда! Молоко течёт. Хоть два раза в день халат стирай!
Она ставит передо мной тарелку супа. Садится напротив.
- У меня сегодня день визитов. С утра пришла врач. Посмотрела Тапоню.
- Всё нормально?
- Всё нормально. Не успела она уйти, явился Иосиф. Сказал, что случайно мимо проходил. Врал, конечно.
А ещё, этот твой дядя, провокацию мне устроил. Сделал такое жалостное лицо и попросил немного денег до получки, а то эта «Газель» его по миру скоро пустит.
Я, ничего не подозревая, по простоте душевной, достала кошелёк и сказала, что у нас до аванса осталось сто рублей, и если его пятьдесят рублей устроят, то я готова поделиться.
Замахал он на меня руками. Сказал, что Газель перебьётся. И так, как будто, между прочим, из чистого любопытства, спрашивает, а когда у нас аванс.
 Естественно, я ему сказала, что как обычно, двадцатого числа.
 Перепеленала девулю, а он приказал мне её одеть, как следует, и ушёл с ней гулять. 
Это же прямо спасение!  Я, Арканечка, ведь одна с этой коляской справиться не могу. Гуляю с ней на руках. Возвращаюсь – руки, плечи, всё отваливается. Эта курица уже почти семь килограмм весит. Да плюс то, что на ней одето! А что дальше будет! Кошмар какой-то!
Слушай дальше. Это всё присказка была.
Они ушли, а я постирала, обед нам с тобой готовить начала. В двенадцать позвонили в дверь. Я открыла. Стоит Иосиф с Тапоней на руках, а следом какой-то парень во флотском бушлате нашу коляску тащит.
Ну, думаю, нашёлся добрый человек – помог. А этот матросик смотрит сначала на меня, потом на Иосифа. Подозрительно так смотрит! Недоброжелательно. Посмотрел и спрашивает у меня, не жена ли я Аркадия Левина Маргарита, а если это так, и не дочь ли это наша на руках у товарища. Я ему говорю, что жена, а на руках у товарища – наша дочь
Тогда он показывает пальцем на Иосифа и интересуется, мол, тогда, это кто такой.
А я его сразу узнала. Правда, виделись мы с ним в Ленинграде всего ничего. Помнишь, на Аничковым мосту?
- Шурик, - Говорю я ему. – Это Иосиф. Познакомься, пожалуйста!
А этот наглец демонстративно убирает свою правую руку за спину и спрашивает меня таким ехидным тоном, кто он такой, этот товарищ, кроме того, что он Иосиф. В каком он, мол, качестве выступает?
Иосиф ему объяснил, что он дядя Аркадия, а я подтвердила, что он действительно дядя, а Шурик не имеет права так плохо обо мне думать и об Иосифе тоже..
После этого мы немного посмеялись, но Тапоня напомнила нам, что пора нам её переодеть что она хочет обедать.
Взяла я её у Иосифа и пошла переодевать и  кормить.
Мальчики о чём-то пошептались, а потом заявили мне, что вот сейчас они прямо уйдут, но обязательно вернуться и будут мне благодарны, если я напою их чаем, а есть они не хотят совершенно.
Тебе ещё супу налить? Учти, что я сейчас тебе принесу полную сковородку жареной картошки.
- Откуда картошка? – Забеспокоился я. - У нас же она позавчера кончилась?
- Аркашенька! Иосиф есть Иосиф! Ни прибавить, ни убавить. И, очевидно, твой Шурик тоже из того же теста сделан. Пока я тебе второе несу, попробуй догадаться, куда эта пара направилась.
- В магазин? – Демонстрирую я свою прозорливость.
- Почти угадал! На рынок! Даже не спросили меня, что нам надо. Притащили столько всего, что я даже не знала, куда это богатство убрать.
Напоила я их чаем. Шурик сказал, что пришёл прощаться. Мы должны его поздравить. Со вчерашнего дня он артист эстрады. И они с братом сегодня уезжают на гастроли. Первые в его жизни.
Чтобы мы не сомневались в том, что их дуэт ждёт оглушительный успех, он сыграл для Тапони колыбельную. Сначала на балалайке, а потом на трубе. Только никакой балалайки, и никакой трубы у него не было. Фантастика. Если отвернуться и не смотреть на Шурика, то ни за что не поверишь, что всё это он проделывает одними губами.
Это всё так мастерски было проделано, но самое поразительное – ты бы видел выражение лица твоей дочери! Мы сначала даже не поверили, и Шурику пришлось всё это повторить снова.
Честно слово, я ничего не придумываю: Тапоня ему улыбалась, а Шурик млел от восторга, и заявил, что это добрый знак и самый большой успех его программы у публики
- Здорово! – Восхитился я. – Но что было дальше?
- Совершенно верно! Этим дело не кончилось. Шурик наклонился над твоей дочерью, сделал ей «козу рогатую», а она, очевидно от восторга, пустила в него такую струю!
- Она у тебя что, мальчик? – Спросил  Шурик, наверно от неожиданности, - Разве так девочки могут?
- Девочки всё могут, - Заверил его Иосиф. – Но ты не беспокойся. В её возрасте это всё стерильно. По своей консистенции её моча аналогично моче молочного поросёнка.
- Сашка расстроился?
- Да что ты! Мы все были счастливы! Конечно, твоя дочь больше всех.
Я пеленаю Тапоню. Делаю я это быстрее всех и лучше всех. Так, во всяком случае, я считаю.
Маргарита мне не возражает. Не смеет! Она чувствует себя безмерно виноватой и, наверно, благодарна мне, что я о неком её вопиющем поступке не напоминаю ежечасно.
Нет, я напоминаю ей, конечно, но так, изредка. Раз двадцать в день. Не чаще. Я человек тактичный.
А дело было так. Три недели тому назад, когда Тапоне исполнилось девятнадцать дней, эта лиса, имею ввиду свою жену, сначала сказала, что я совершенно примерный муж.
Я не насторожился. С семейным опытом у меня не очень. Настоящих высот в этой области ещё не достиг.
Потом ей этого показалось мало, и она довела до моего сведенья, что я примерный отец. Правда, при этом она добавила слово: «Пока».
Я не стал ей возражать. Зачем? Что правда – то правда! Отец я просто замечательный!
Дальше – больше! Она целых три раза поцеловала меня и пообещала приготовить на днях оладьи из картошки, которые называются «тёртики».
- Со сметаной, - уточнил я.
- Да, - согласилась она.
Убедившись в том, что, с её точки зрения, я созрел, то есть приобрёл нужную, с её точки зрения. кондицию, она спросила таким специальным, девчачьим полушёпотом, не сходить ли мне и не зарегистрировать ли нашу дочь, раз ей исполнилось девятнадцать дней.
Не ожидая никакого подвоха, я сказал, что всегда готов и посчитаю это за счастье! А ещё я поблагодарил её за оказанное мне доверие.
- Ну и хорошо, - Радостно сказала она, провожая меня. – Надеюсь, что ты не забудешь, что нашу дочь мы назвали Татьяной.
И, не дожидаясь моей реакции на эту вопиющую провокацию, она захлопнула перед моим носом дверь в квартиру.
Всё-таки, она плохо меня знает. Шесть лет разлуки сказываются! Отвыкла, наверно.
Вернувшись, домой со свидетельством о рождении моей дочери, я полностью отыгрался!
- Извини, любовь моя! - Сказал я ей скорбно. – Что-то с памятью моей стало! У меня совершенно выскочило из головы, как ты собиралась назвать нашу дочь. Но, сама посуди, не возвращаться же мне из-за такого пустяка назад?
Для того, чтобы ни мне, ни тебе не было обидно, я зарегистрировал её как Возмездиану.
Там, в Загсе, конечно люди возражали, но, ты понимаешь, я же отец.
Жена попыталась открыть рот.
- Прежде чем орать на меня и падать в обморок, - перебил я её. - Ты вслушайся внимательно, как это звучит, почувствуй эту музыку:
- Воз-мез-ди-ана!
 А? Здорово, правда?
 Змездиана. Змездианушка!
Или вот ещё:
 Змёздочка!
 Блеск! Ты рада?
- Ты!.. – Маргарита стала заикаться.
Раньше я у неё такого изъяна не замечал. Похоже, что это благоприобретенное.
- Ты!..
У меня сложилось такое впечатление, что слова у неё застревали где-то в горле. Что-то там им мешало литься свободно, как обычно.
 - Дай сюда свидетельство! – наконец смогла выговорить она.
- На, - сказал я ей спокойно. – Убедись!
- Ты!.. – Она никак не могла раскрыть этот документ, состоящий из одного листочка бумаги сложенного пополам. – Я!.. Мы!..
Она мне почему-то в это момент напоминала паровоз «Ку», готовящийся в дальний рейс, только клубы пара не были видны. А так, всё совершенно аналогично.
Наконец, дрожащими руками, она раскрыла свидетельство, внимательно прочла его, по-моему, два раза, и в изнеможении опустилась на стул.
- Ты! – Сказала она.
- Да, - согласился я с ней. – Вот такой я у тебя бесхарактерный муж, которым можно вертеть-крутить, как угодно и в любую сторону. И даже по диагонали! Но тёртики чтобы были!
В конце концов, мы согласились, что квиты, и конфликт исчерпан.
Но она, всё-таки, поступила нечестно!
Я не могу, как другие папаши, сидеть на лавочке, чуть покачивая коляску, при этом пить пиво или играть в домино. Это не по мне! Мы с Тапоней постоянно находимся в движении.
Мною разработан круговой маршрут, предусматривающий так называемые «точки возврата».
Иногда нам с ней удаётся совершить двенадцать кругов, что будет равно восьми километрам.
Тапоня всё это время спит, а я либо думаю о чём-нибудь приятном или не очень, либо пою, но не очень громко, чтобы не распугать прохожих. Например: «Движенье счастье есть моё…»
В случае возникновения нештатной ситуации, о которой любезно сообщит мне моя дочь, мы можем вернуться в отчий дом через десять, максимум, одиннадцать минут.
За этот час, а может быть за два, иногда и за два с половиной, пока мы с Тапоней путешествуем  по маршруту, я могу,  как следует думать. О том, что ребёнок это совсем не просто так, что Маргарита за два эти месяца совершенно измоталась. Как она исхитряется заниматься дочерью, поддерживать идеальный порядок в комнате и ежедневно кормить такого троглодита, как я, и всё это одновременно – понятия не имею.
Но что меня поражало, это то, что она ещё ухитрялась ежедневно что-то делать со своей головой.
Я однажды в воскресение подглядел и глазам своим не поверил, обалдел совершенно. Это же додуматься надо! Она для этой цели почему-то использовала обыкновенные вилки, предварительно нагревая их на конфорке газовой плиты у нас на кухне.
А ведь мы забыли, когда последний раз нормально спали ночью. А ещё, что жене моей совершенно нечего одеть. Все с такой любовью приобретённые платья, юбки, кофточки, пальто, наконец, - были абсолютно малы, а на дворе декабрь, и через четырнадцать дней Новый год, а заработная плата у меня не совсем такая, какую бы хотелось иметь.
Новый год – замечательный праздник. Аванс мне, конечно, заплатят двадцатого числа, а получку я получу только в следующем году. Получается так, что получка в следующем году, а жить мы должны и встречать Новый год – в этом.
Эх! Найти бы необъятную Аревик и справить жене новое платье! Да как её найти? Я даже фамилии их не знаю.
Ко всем прочим проблемам, после Нового года у Маргариты заканчивается декретный и ей придётся оформлять новый отпуск, но уже без сохранения содержания.
Получается, что выход у меня один…
Тапоня подала сигнал бедствия. Мы с ней разворачиваем наш белоснежный кабриолет и на последней скорости топаем домой. Естественно, что топаю я один, но за двоих!
Это удивительный ребёнок! Как только я разворачиваю коляску и бегу домой, она немедленно перестаёт орать. Вот каким образом она догадывается, что мы спешим домой – понятия не имею!
Интересно, в кого она такая умная?
Однажды на эту тему я решил поговорить со своей женой, но мы не нашли с ней в этом вопросе взаимопонимания. У неё была своя точка зрения, а у меня - своя
День заканчивается. В полночь Маргарита расстегивает халат и подаёт последний, на сегодня, ужин нашей дочери. Ровно через двадцать минут после того, как трапеза закончена, я стою около Тапониной кроватки и медленно лью воду из чайника в кастрюлю.
Это моё гениальное изобретение! Действует оно молниеносно и безотказно. За этим следует последний туалет, последнее пеленание и…
 Господи! Теперь можно протянуть ноги!
- Ты обратила внимание, что как только мы начали применять технологию «Чайник – кастрюля» мы спим всю ночь спокойно. Ну, оцени меня, пожалуйста.
- Милый ты мой гений! Давай мы чуть-чуть посоветуемся. – Поворачивается ко мне Маргарита. - Вот ты собрался…
- Нет, - прерываю я её. – Мы будем спать. Единственно, что я забыл тебе сказать: Водяхин предупредил меня, теперь придётся задерживаться на работе. Какой-то очень срочный заказ.
- Ты вралькин! – Она прижимается ко мне, гладит по голове, словно я маленький. – Ты такой у меня вралькин!
- Почему? – Возмущаюсь я.
- Потому, что приходила Ефросинья.

АННА КОНДРАТЬЕВНА
И РУКОВОДЯЩАЯ РОЛЬ МУЖЧИНЫ.
ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ НОВОГО ГОДА

Я не поверил Водяхину.
- Как это может быть, Иван Иванович? Наша страна пятилетку всегда выполняет и перевыполняет. И обязательно в четыре года! А тут, такая незадача.
Он подозрительно посмотрел на меня и пожал плечами.
- Что-то, понимаешь, там наверху, так сказать, не клеится.
- Нет, Иван Иванович, - возразил я ему. – Наверху всё всегда клеится. Это, я думаю, где-нибудь сбоку заколдобило. Сбоку, это бывает. Как вы считаете?
- Я считаю, что ты трепач и зубоскал. Намолчишься в своём углу, а потом из тебя всякие глупости, понимаешь, лезут. Скорее всего, машины из Германии придут, и монтаж начнётся, это самое, только в следующем году.
- Ничего! – Успокоил я его. – Мы поднатужимся и наверстаем! Не впервой!
 - Это конечно! – Согласился он со мной. – Но, так сказать, прощайся с Николаем Тихоновичем.
С завтрашнего дня ты опять на машине один будешь козликом прыгать..
- А что с моей просьбой?
- Ладно, - Соглашается Водяхин. – Только пиши всё в одну рапортичку.
Я посмотрел на него подозрительно.
- Что уставился? – Засуетился Водяхин.
- Так если я в одну рапортичку писать буду, то вы, не сегодня так завтра, норму пересмотрите. Всё, что я наработаю за двенадцать часов, вы за восемь посчитаете? Это получается, что я себе харакири сделаю?
- Я тебя когда-нибудь обманывал? – Обиделся он.
- Пока нет.
- Грубый ты человек, Левин. А чего ты, так сказать, про помощника ничего не говоришь?
- Обойдусь пока.
- Ясное дело, это самое, обойдёшься! Ты вот, понимаешь, скажи мне, что по поводу заявления надумал?
- Скорее всего, после Нового года напишу.
Я уже отходил от его стола, когда он, бросил мне вслед
- Спасибо бы мог сказать, понимаешь! - И уткнулся в свои бумаги. Ужасно обиженный.
Двенадцать часов молотить на этой сенокосилке – не самый лучший курорт. В первый день я даже домой пешком не пошёл, а одну остановку на трамвае доехал.
- Устал? – Маргарита убирает со стола грязные тарелки.
- Ерунда! – Бодро отвечаю я ей. – Сейчас соберу Тапоню, и пойдём немного погуляем.
- Сиди! – Сурово приказывает мне Маргарита. – Пока будем обходиться без вечернего гуляния. Сейчас оденем её, как следует, и откроем форточку.
Сегодня я решил ей не возражать. Пусть немного покомандует.
Мы сидим на кухне и шепчемся.
- Ты долго так не протянешь, - Убеждает меня Маргарита. – Я же вижу. Ну месяц, ну два выдержишь, а дальше что?
Давай решать. Я должна выйти на работу. Какие никакие, а деньги я приносить буду, и тогда тебе не надо будет работать вечерами.
- Гениально! – Я любуюсь своей женой. - Но что мы будем делать с Тапоней? Я бы стал брать её с собой на работу, но у меня очень шумно. Ты тоже не сможешь таскать её к себе. У тебя, наверно, плохо пахнет.
- Я сегодня говорила с Анной Кондратьевной, - сообщает мне Маргарита.
- Великолепно! Наконец-то ты нашла себе собеседницу, а то всё одна, всё одна целыми днями! – Ликую я. – А кто она такая?
- А тебе Фрося ничего не говорила?
- Ефросинья, - Объясняю я жене. – Треплется с кем угодно, кроме меня. Твоего мужа она игнорирует.
- Почему? – Удивляется Маргарита. – Мне кажется, что ты ей очень нравишься.
- Возможно когда-то это и было, - Соглашаюсь я с ней. - Но до меня ей теперь опять приходится идти через весь цех, а Николай Тихонович очень нервничает, когда она покидает их машину. Он без неё, буквально, как без рук.
- Анна Кондратьевна живёт в четвёртом подъезде. - Сообщает мне Маргарита. - Это там, где живёт Фрося и она говорит, что это очень порядочная женщина и до пенсии работала в детском саду. Я буду относить ей Тапоню утром, перед работой, а забирать вечером. Ты что молчишь?
Я не молчу. Во мне всё кричит! У этих женщин всё так просто. Взять и отдать какой-то Анне Кондратьевне Тапоню. Это что, шутки?
Чтобы до моей девочки дотрагивалась какая-то женщина!
Я, Тапонин родной отец, прежде чем дотронуться до неё, два раза мою руки! Один раз на работе и потом ещё дома.
 А вдруг она будет её обижать? Как я могу доверить кому-нибудь самое дорогое, что у меня есть?
- Сегодня я говорила с Анной Кондратьевной. – Продолжает методично давить на меня жена.- Очень симпатичная женщина. Мы ей будем платить пятьсот рублей в месяц. Значит, от моей зарплаты будет оставаться ещё семьсот рублей. Мы за два месяца сможем хоть как-то выйти из тяжёлого положения, и тебе не надо будет вечерами работать.
- Слушай!.. – Я пытаюсь сказать жене всё, что я по этому поводу думаю.
- Обязательно тебя выслушаю, - Обещает мне Маргарита. - А сейчас, пожалуйста, отвези коляску Анне Кондратьевне. Она же живёт на первом этаже и проблемы  с коляской у неё не будет. Заодно и познакомишься с ней.
Я выкатил коляску на лестничную площадку, и тут мне не ожиданно в голову пришла такая гениальная  мысль, такой, прямо убийственный, довод, который напрочь перечёркивает вздорную идею с этой нянькой.
 Ага! – Говорю я Маргарите. – Этой Анне Кондратьевне, наверно, шестьдесят лет, а может, и больше, и я совершенно не уверен, что её молоко такого же качества, как у тебя!
- Ничего, - Успокоила меня жена. - Я буду сцеживаться.
Я начал спускать коляску по лестнице.
Вот, всю мою сознательную жизнь я постоянно слышал, что я мужчина и это обязывает меня быть лидером потому, что мужчины всегда главные.
«Вы, мужчины, старшие в семье» –- постоянно вбивали в наши бедные головы. «Женщины существа нежные, слабые. Вы должны беречь их и взваливать на свои могучие плечи решения всех проблем. Принимать все решения должны только вы, мужчины, как главы семьи! Женщины должны только покорно вас слушать, сознавая ваше превосходство. Конечно, они иногда могут вам что-то советовать и вы, безусловно, должны к этим советам прислушиваться, но ответственность всё равно лежит на вас.»
Однажды, в детском доме, нас, мальчиков старшей группы, совершенно беззастенчиво переселили из общей нашей спальни в спальню средней группы.
Это для того, чтобы наши девчонки спали отдельно, а мы отдельно. Ладно! Мы, мальчики, не возражали! Но почему они, девочки должны спать в нашей спальне, а мы были вынуждены перейти в спальню мальчиков средней группы. И это было сделано по первому желанию девочек.
С нами что, советовались? Нам что, разрешили высказать свою точку зрения? Ничего подобного! А когда мы поинтересовались, для чего этот кавардак затеян, нам сказали: «Но вы же, мальчики!» Нормально, да?
Я подошёл к четвёртому подъезду.
- Здравствуйте, Аркадий, - Сказала мне одна из трёх женщин, сидящих на лавочке около подъезда. Я всегда любуюсь вашей коляской. Меня зовут Анна Кондратьевна.
- Здравствуйте! – Ответил я ей любезно.
Я постарался найти в ней что-то отталкивающее, настораживающее. Мне не повезло. Женщина, как женщина. Маленькая, кругленькая. Лицо, вроде, доброе.
- Оставь коляску, - Сказала сидящая рядом с ней Ефросинья. – Мы её, когда домой пойдём, закатим к Анне Кондратьевне. А ты иди, давай, отдыхай. Намыкался, небось, сегодня за двенадцать часов?
Так вот, я насчёт того, кто же в действительности главный в нашей жизни. Мужчины или женщины?
Кто только что приказал мне идти домой и отдыхать? Ефросинья. А кто такая Ефросинья? Женщина. А кто всю мою сознательную жизнь вдалбливал мне в голову, что мужчины самые главные? Женщины!
Я ни на одну секунду не усомнюсь в том, что все эти танцы-обжиманцы, вальсы там всякие и всё такое прочее, придумали женщины! Коварство – вот одна из главных черт их характера.
А о чём они без конца секретничают? Разве мужчины о чём-нибудь когда-нибудь шепчутся? Вы когда-нибудь видели шепчущихся мужчин?
Я знаю, вы сейчас скажете, что видели иногда в разных президиумах шепчущихся мужчин. Но это же совсем не то! Это, ясное дело, связано только с тактичностью! Не будешь же ты орать на всё собрание о чём-то таком, что совершенно ненужно знать всем!
У женщин – всё иначе. Они шепчутся о том, как в очередной раз они провели нас, мужчин! Хитрость – это вторая черта женщин!
Вот и найден ответ. Нас, мужчин, провели, как слепых котят. Длинный Шер в этом случае сказал бы, что они, женщины, узурпировали власть.
Доверчивость – вот главный недостаток мужчин, святая простота! Потому и страдаем!
 Эмансипация!  Эмансипация!  –  кричат  на  весь  свет женщины.
Вот, я считаю, что «узурпировали» - очень красивое слово, а «эмансипация» - наоборот, слово какое-то скользкое, до конца не понятное и, совершенно не ясно, чем эта эмансипация может, в конце концов, кончиться.
Ясно одно, положение, в котором мы, мужчины, оказались, – не очень красивое. Надо будет, как следует продумать этот вопрос. Очень мне не хочется признавать свою вторичность в этой жизни.
Нет! Самое ужасное, что эти женщины постоянно делают вид, что то, что они решают – предложено нами! На голубом глазу они продолжают водить нас вокруг пальца и, наверняка, про себя смеются над нами! Очень жаль, что глаза на все эти безобразия, открываются слишком поздно!
День заканчивается.
В двенадцать часов двадцать минут Тапоня удовлетворённо гукнула, и я отнёс чайник и кастрюлю на кухню. Вернувшись в комнату, властно отодвинул рукой жену, собиравшуюся перепеленать дочь.
- Я это делаю лучше, - Сурово сказал я ей.
- Да, - Робко сказала Маргарита. – Конечно.
- Ля! – Сказала Тапоня. И мне показалось, что не просто так она это сказала, а с едва скрытой насмешкой.
Всё понятно! Она ведь тоже женщина! Но в силу своего младенческого возраста, скрывать своё несерьёзное отношение ко мне  считает не обязательным.
- Ты что сопишь? – Интересуется Маргарита. – Повернись, пожалуйста, ко мне. У тебя какие-нибудь проблемы?
- Ну, какие проблемы могут быть у мужчины, сама посуди? – Говорю я, уткнувшись в подушку. - За нас всё решают женщины! А мы, мужчины, так, на подхвате, поднести что-нибудь тяжёлое и ещё нас можно ругать
- Глупость, какая! – Возмутилась Маргарита. – Вы, мальчики, самые главные. Вы, наша опора и поддержка, решаете всё и несёте основной груз!
Я саркастически усмехнулся. Я бы даже готов был захохотать демоническим хохотом, но рядом спала Тапоня. Опять получается так, что женщины диктуют нам наше поведение.
-  Вот как раз я хотела узнать твоё мнение по поводу встречи Нового года. Как ты, мой хороший, решишь? – Заворковала мне на ухо жена. – Это же ведь серьёзная проблема!
- Что я должен решать? – Буркнул я.
- Я считаю, что мы будем встречать Новый год втроём. – Заявила моя жена безапелляционно, опять забыв, очевидно, кто в семье самый главный.
Тебе я куплю шампанского. Нам  с Тапоней пока нельзя. Но я ей отожму капельку лимонного сока.
Можешь быть уверен, что будет приготовлен такой  праздничный ужин – пальчики оближешь. Я уже придумала меню. Ты согласен? Перестань сопеть, пожалуйста! Прямо, как маленький! Я тебя просила повернуться ко мне. Давай, я тебя поцелую!
Эти самые хозяева овощной базы, что находится напротив нашего дома, повесили на столб фонарь. Зачем это им понадобилось – не знаю, но он светит прямо в наше окно. Завтра надо будет попробовать дотянуться до него палкой.
- Товарищи! – Очевидно, в честь такой торжественной минуты Водяхин снял очки - Так сказать, мы с вами закончили этот год, и я, понимаешь, всех приветствую, поздравляю и благодарю! Начальство после Нового года подобьёт бабки, и мы, вроде того, должны будем занять первое место в соревновании между цехами. Это всё благодаря вашему, понимаешь, самоотверженному, так сказать, труду.
Для того, чтобы мы, вроде того, отметили этот праздник, как все люди, нам выделили талоны на продовольственные заказы. До Нового года ещё три дня, завтра воскресенье и вы, это самое, поезжайте завтра в Центральный военторг и отоваривайте эти, понимаешь, талоны. Давайте, подходите, так сказать, ко мне по одному.
Какое же удовольствие я получаю, слушая нашего начальника цеха. Если как следует вслушиваться в его речь, обнаруживаешь такие перлы!
Но вот что интересно: он свои «понимаешь» и «так сказать» вставляет спонтанно или предварительно продумывает?
- Ты наш кормилец! – Маргарита поставила сумку на стол. – Давай посмотрим, чем тебя наградили.
- Это гречка. Здорово! Это колбаса «Сервелат» из Финляндии и пачка сливочного масла оттуда же. Обалдеть и не встать! Банка красной икры! – Маргарита села на стул. – А это что такое? Глазам своим не верю! Господи! По-моему это судак!
- Вот так! - Сказал я. – А ещё бутылка подсолнечного масла! Тоже, я тебе скажу, не хухры-мухры! Как говориться, гуляй, рванина!
-  Можешь не воображать! Если бы я работала, то мне тоже что-нибудь дали бы! – Выдала мне Маргарита, считая, что последнее слово должно быть за ней.
- Звонили Пушкины, - сообщает она мне. – Приглашали на Новый год к ним приехать. Я не знаю. Как ты на это смотришь? Таскать Тапоню по транспорту. А вдруг её чем-нибудь там заразят? В конце концов, если тебе хочется… Это же твои друзья! Там после метро ещё на трамвае ехать надо. А если по дороге что случится? Мы даже переодеть её не сможем. Ну, ты глава семьи, тебе и решать!
- Будем встречать в кругу семьи! – Сказал я своё последнее слово.
Я зачеркнул на календаре, висящим около машины, 31 января. Тщательно вымыл руки.
- Ну-с, - я закрыл свой шкафчик с робой – Вот мы и закончили этот год.
Коля Петин, мой сосед в раздевалке,  которому я однажды чуть  не сломал руку, терпеливо ждёт, пока я переоденусь. Вот такое у меня теперь положение в цехе.
Что есть субординация? Ты начальник – я дурак. Но, я начальник – ты дурак! Это он хорошо усвоил.
- С Новым годом, Петин!
- С Новым годом, - говорит он мне и скалит зубы в улыбке. А я смотрю на него и опять вспоминаю Слютина и как я сижу на земле и чувствую, что встать не могу. Ноги меня совершенно не слушаются. Промелькнула тогда тенью эта костлявая тётка с косой. В этот раз мимо меня пролетела. Промахнулась. Это Туулик её руку от меня отвёл.
Ефросинья приоткрывает дверь раздевалки, заглядывает в щёлочку.
- Мальчики! – Говорит она. – Я не смотрю! Переодевайтесь спокойно! Аркадий! Тебя долго ещё ждать?
Мы идём с ней по Масловке. День ещё не кончился, а уже темно и на столбах зажглись фонари. Снег скрипит под ногами. Это к морозу.
- Хороша  у тебя деваха! – Ефросинья старается попасть со мной в ногу. – Куда ты гонишь так? Я за тобой не успеваю.
Я стараюсь идти помедленнее.
- Анна Кондратьевна говорит, что Маргарита после праздника на работу выходит?
- На работу, Ефросинья. Не хочет она, чтобы я по полторы смены вкалывал.
- Это конечно! – Соглашается со мной Ефросинья. – Труд то не из лёгких. Это только те, кто не пробовал, думают, что раз самонаклад, то и делать ничего не надо. А тут за день так по машине напрыгаешься!
Обратно, Маргарита, женщина молодая, грамотная. Ей дома с пелёнками-распашонками сидеть - никакого удовольствия. Сейчас модно, чтобы женщины работали. Вроде как бы ни одна в четырёх стенах, а на людях. Разнообразие. Она у тебя кто?
- Химик.
- Вот как, химик. Небось, в ящике, каком трудится?
- В ящике, Ефросинья.
- Это хорошо.
Мы с ней остановились у моего подъезда.
- Вы только не забудьте Анне Кандратьевне какой-нибудь подарок преподнесите к Новому году. Уважьте женщину. Уважение, оно всегда добром к вам возвращается.
Я давно свою жену такой не видел. Парадное платье своё как-то сумела одеть и на голове нечто такое, своеобразное, сотворила.
Весь наш стол в комнате заставлен кастрюльками, банками, коробками. В кроватке – стопка пелёнок, распашонок.
- Ты не волнуйся, - Целует меня Маргарита. – Я подумала, что это тебе будет приятно, и ты скажешь мне спасибо.
- Я тебе каждый день говорю спасибо. Что ещё у нас приключилось? Зинаида в детском доме всегда нам говорила, что канун праздника самое опасное время.
- Ой! – Маргарита опускается на стул. – Я совершенно без рук и ног. Прямо сумасшедший дом!
Позвонил твой приятель Шурик. У них с Яном концерт на кондитерской фабрике «Большевик». Это у нас тут, на Ленинградском проспекте… Прямо после концерта он заезжает на машине за нами, и мы едем к нему домой встречать Новый год. Ты рад?
- Рад! – Растерянно говорю я, - Только как-то это всё неожиданно!
- Только что звонил Иосиф. – Маргарита укладывает Тапонино бельё в сумку. - Поздравил нас с праздником и одобрил наше решение. Он бы тоже не прочь с нами встретить Новый год, но Газель его не отпускает, а сама ехать никуда не хочет. Кошмар, а не женщина! Праздновать они будут вдвоём. Ты представляешь, какая скукотища!
Звонок на входной двери позвонил два раза.
- Вы готовы? – Спрашивает Шурик.
- Всегда готовы! - Рапортуем мы ему.
- Тогда в путь!
Сашка считает, что носить нашу девицу на руках должен только он.
Положив под голову ладонь
Ладонь.
Спи, не реагируй на огонь.
Огонь!

Поём мы шёпотом с Шуриком, наклонившись над Тапоней.
- Что это такое? – Удивляется Маргарита.
- О! – Говорим мы с Шуриком. – Это самая-самая артиллерийская колыбельная. Её пели восемнадцатилетние мальчики в 1942 году – курсанты специальной артиллерийской школы.
- Смешно! Я ничего подобного никогда не слышала.
- Не очень смешно. – Шурик осторожно берёт Тапоню на руки. - Однажды, поздним вечером мы, детдомовцы, стояли на подоконниках, а мимо нашего дома, по улице уходили эти ребята. Скорее всего, в никуда.
Шурик положил Тапоню на диван.
- Ей нужна подушка?
- Ну что ты! Пока нет.
 Смотри, она тебе улыбается во сне, - Говорит ему Маргарита. - Эта девица будет очень любить тебя, Шурик. Вот увидишь!
- Давай-ка мы с тобой, - Шурик наливает мне рюмку. – Выпьем за твою жену, которая доказала, что она самая настоящая еврейская женщина с самой большой заглавной буквы.
- Каким же это образом? – Маргарита облокотилась на стол, подпёрла голову рукой и закрыла глаза.- Говори! Я слушаю! Мне так нравится, когда мужчины говорят обо мне!
- Она, - Шурик поднял указательный палец. – Не зная того, сдала сегодня самый трудный экзамен на звание идеальной жены.
- Говори, говори, - Шепчет Маргарита.
- То, что она тебе верная жена – это много, но не всё. То, что она родила тебе дочь, которая спит спокойно всю ночь – Это мировое достижение, но не фантастика. А вот то, какую она приготовила фаршированную рыбу!.. Это может понять и оценить только такой одинокий еврей, как я!
Сейчас уже четвёртый час Нового года. То, что мы совершенно незаметно досидели до такого времени и совершенно этого не заметили, говорит только об одном. Мы все одной крови! Я и вы! И нам очень хорошо!
Мы посмотрели на Маргариту.
Она спала прямо за столом.
Мы с Шуриком переглянулись и аккуратно перенесли её на диван.
- Давай, - Сказал Шурик. – Раздевай её, а я пойду мыть посуду.
Я вытираю последнюю тарелку.
  Давай мы с тобой на посошок, - Предлагает Шурик. – Тут как раз на последний глоток осталось. Я тебя вот о чём спросить хочу, а ты мне честно отвечай.
- Я тебе отвечу совершенно честно, - Уверяю я его.
- Ты, после рождения Тапони, сколько раз окрысился на жену?
Я пожал плечами
- Ну, наверно раз двадцать.
- А сколько раз говорил ей об этом?
- Зачем?
- Значит – ни разу. А она сколько раз на тебя шипела?
Да, вроде ни разу.
Вот! – Сказал Шурик и опрокинул рюмку водки в рот. – Я тут про фаршированную рыбу что-то болтал, так это ерунда. Ты не слушай! Это пустяки! А вот то, что вы два месяца после рождения ребёнка ни разу не пособачились – это любой рыбы-фиш стоит!
Ты не думаешь, что я выпил лишнее. Нет? Хорошо! У меня наступил такой период, когда я должен говорить умные вещи! Это, между прочим, не так часто бывает!
- Ты опытный! – Сказал я с уважением Шурику.
- Нет! – Возразил он.- Я просто умный! И ты сейчас в этом убедишься.
Он открыл холодильник и достал ещё одну бутылку водки.
- Вы здоровы, мальчики? – Вышла к нам на кухню Маргарита. – Вы хоть спать ложились? Уже шесть часов и сейчас проснётся Тапоня.
- Не мешай, женщина! – Сурово сказал я ей. – Разве ты не видишь – мы, мужчины, заняты.
Я ещё немного подумал и сообщил Шурику, что, пожалуй, я сейчас сделаю рокировку.
Шурик задумался.
Маргарита посмотрела куда-то наверх и сообщила кому-то, кто был где-то очень высоко, что эти два сумасшедших выпили бутылку водки…
- Две, - поправил её Шурик.
- Две, - Согласилась с ним Магарита и опять обратилась к своему собеседнику. – Они выпили две бутылки водки, оторвали пуговицу у моего любимого платья, когда укладывали меня спать.
- У нас не хватало пешки, - задумчиво сказал Шурик, наклонившись над шахматной доской
 - Какая прелесть! - Восхитилась Маргарита. - А  потом они сели играть в шахматы. Это так естественно. Интеллегентные люди, - продолжала она беседовать с кем-то, кто был там далеко наверху. - Как этот тебе понравится? Где ни будь, когда ни будь ты такое видел?
По-моему ей никто не ответил.

БЕДА.
ВТОРАЯ РЕКОМЕНДАЦИЯ.
ОНА СКАЗАЛА ПАПА!

- Можешь меня поздравить.
- С чем, Аркуня?
- Нам дают премию на 23 февраля. Наш цех опять победитель! Ты рада?
- Я рада, Аркушенька! Очень рада! Ты не волнуйся, но, кажется, у нас беда!
- Ты что такая красная? У тебя температура.
- Мне срочно нужен лёд.
- Да скажи в чём дело? – Я надеваю шинель.
- У меня начинается мастит.
- Я не знаю, что это такое мастит, но лёд сейчас будет.
Выбежал из подъезда. Так! Первое куда надо обратиться, это аптека.
- Девочки! Мне нужен лёд. У жены мастит.
- Голубчик. Это вам на Самотёку ехать надо. Ближе льда не найдёте, но они только днём работают.
- Куда тебя несёт? – останавливает меня бородатый швейцар у входа в ресторан Советской гостиницы. – Ты парень, с ума сошёл, что ли?
- Отец! У меня жена заболела. Мне лёд нужен.
- Беги через двор. Там на кухне спрашивай.
- Женщины, милые! Мне лёд нужен. У меня жена заболела.
- Да откуда лёд у нас? Одни холодильники! Это в старое время на льду хранили. Ты к мороженицам беги. У них точно есть.
Господи! Зима на улице, а я льда достать не могу. Один грязный снег кругом. Где мороженицу искать? Только у Белорусского вокзала.
- Мамаша! Мне лёд нужен. Жена заболела. Спасайте!
- Так у меня только искусственный.
- А мне какая разница! Он же холодный? Давайте его.
- В тряпки, в тряпки побольше его заверни! - Кричала она мне в след. - Это не шутка! Им обжечься можно. Он же не обыкновенный. Это только название  одно, а так газ один! 
- Ну, что? – Спрашиваю я у Маргариты.
- Всё по-прежнему. Температура и соображаю совсем плохо. Мне её кормить надо, а это такая боль!
 - Я принёс лёд. Только искусственный. Ритуня! Ты потерпи немного. Сейчас я его наколю и в грелку наложу. Какая температура?
- Была 39.
Я заворачиваю пробку на грелке.
- Держи! Только через одеяло. А я сейчас вызову Скорую.
Телефон стоит на тумбочке около нашей двери.
- 03? Пожалуйста, у моей жены очень высокая темпера…
В это время в нашей комнате раздался взрыв.
Маргарита сидит на диване и тихо плачет. На полу валяется разорванная грелка. Из неё поднимается белесое облачко.
- Ты меня взорвал, - говорит Маргарита. – Резина грелки не выдержала такую температуру. А ты ещё пробку завернул, как следует. Там такое давление образовалось!
- Алло! Алло! Мужчина. Почему вы бросили трубку? Что у вас там происходит?
- Алло! Алло! Скорая!
- Что у вас происходит, мужчина?
- Я взорвал свою жену! Приезжайте, пожалуйста, побыстрее!
- Диктуйте адрес! Ох, уж эти мужчины!
Мы сидим с Маргаритой на диване, обнявшись. Тапоня, умница, словно, всё понимает, лежит спокойно и не вякает.
- Это потому, что я неуч! – Говорю я. – С неучем жить опасно! Ты этого не учла.
- Ты ведь хотел как лучше! – Всхлипывает Маргарита. - Я просто ужасно испугалась, когда она грохнула. И за себя, а больше всего за Тапоню. Прямо самая настоящая бомба. Как я жива осталась? А учиться никогда не поздно!
- Я буду учиться. Честное слово! Только скажи мне от чего это у тебя, мастит этот?
- Очень много молока. Всё до конца она не съедает. Трещинки появились. А ещё твоя дева меня сегодня укусила, и молоко не всё удавалось отцеживать.
- Чем она тебя укусила?!
- Проснётся девуличка – возьми ложечку и постучи аккуратненько по нижней десне. Там уже рисинка беленькая видна.
В дверь позвонили.
- Где тут у вас террористы? – Интересуется врач.
Через три недели Маргарита сказала, что надо идти в поликлинику и брать рецепт на питание из детской кухни.
- Ну, ты что скуксился? - Успокаивает меня жена. - Вырастим мы нашу красавицу.
Теперь у меня проблема. Надо до работы успеть принести дочери бутылочки с завтраком, обедом, полдником и ужином. Ужин – домой. Всё остальное – Анне Кондратьевне.
- Вот, дожили! – Ворчит Анна Кондратьевна. – Неизвестно чем девку кормим. Одни бутылочки. Того и гляди перепутаешь, какую когда давать. Ещё, слава Богу, ест она всё. А вот другие дети просто плюются и всё! Беда!
- Беда! – Соглашаюсь я с  ней.
Я так считаю, что зря Маргарита вышла на работу. Лучше бы я по полторы смены вкалывал. Ничего бы со мной не случилось! А теперь вот чем это обернулось! До этого месяца Тапоня по полтора килограмма набирала, а в феврале только один килограмм триста грамм.
Это я всё про себя думаю. Что теперь без толку воздух трясти? Маргарита тоже ведь переживает. Что же я не вижу, что ли? Это она так, форс держит!
Господи! Когда у нас несчастья кончатся. Всё сыплются и сыплются. Такое зло берёт!
Сегодня у меня профилактика машины. Я забрался на подающий стол и чищу самонаклад. Настроение отвратительное. Разве мы могли подумать, что будет так трудно, что придётся считать каждую копейку! Об этом нам мечталось?
Подошёл Водяхин. Дёрнул меня за штаны.
- Я свою рекомендацию вместе с твоим заявлением в партком передал. – Водяхин отрывает кусок от листа бумаги, на которой я печатаю «лавровый лист» и протирает им свои очки. - У кого вторую рекомендацию брать будешь?
- Проблема, Иван Иванович. К тому человеку, у которого вторую рекомендацию брать надо, обращаться страшно.
- Отказать может?
- Не думаю. Но прежде чем рекомендацию просить, каяться я должен.
- Набедокурил, понимаешь, а сейчас хвост прижал?
- Вроде того, Иван Иванович, вроде того!
- Тогда кайся! Только, так сказать, не тяни!
Он, было, собрался уже отойти, но видимо передумал.
– Я что хочу тебе, Левин, вроде того, сказать. Тебя, это самое, не тошнит от этой работы?
- Подташнивает, - Соглашаюсь я с ним. – А вы мне предлагаете Бескоровайного заменить?
- Андрея Ивановича оставь в покое. Мы с ним ещё в Финскую компанию вместе служили. Он начальником типографии в дивизии, а я печатником. С тех пор, понимаешь, не разлучались!
- Понятно! – Извиняюсь я. – Если с самой Финской – тогда да. Мне до вас, как до счастья. Семь вёрст до небес и всё пёхом!
- Трепач ты, Левин. Трепач и зубоскал! Я что хочу тебе сказать. Найду я на эту соломорезку человека, а ты на «Пионер» пойдёшь? Класть то бумагу умеешь?
- Клал в своё время. Надо только, чтобы руки вспомнили. А с чего это вдруг, Иван Иванович, такое решение?
- А ты на этом курорте, это самое, специальность, так сказать, потеряешь. И семья у тебя обратно! Вот с женой у тебя неприятности.
- Иван Иванович! А вы не в курсе дела, язык у Ефросиньи не скоро отвалится?
- Она, так сказать, о тебе заботится. Ты, вроде, молчун. Так что, ты смотри, это самое, без передачи. Если ты на «Пионер» перейдёшь, она к тебе, так сказать, просится в помощники.
- А мне, товарищ Водяхин, с Самсоновым ссорится не с руки!
- Не беспокойся! К нему я, понимаешь, молодую направлю. Приглядел уже деваху. Фросе с ним, это самое, тяжело стало. Одна же целый день руками махает! Без подмены. А ты, это самое, человек вроде с совестью – подменять будешь. Так?
Он ещё оторвал клочок бумаги, помял его в руках. – Хорошо очки чистит. – Сообщил он мне. - Мягкая.
Я сказал, что, безусловно, верю ему и, чтобы он ничего такого не думал, никаких задних мыслей у меня нет. Мне совершенно не жалко и пусть он берёт бумаги сколько угодно. Хоть три раза в день. Особенно после обеда.
- Это вы, Иван Иванович, первый раз у меня её берёте. А так другие каждый день отмечаются.
 Вы, когда процент брака будете у меня учитывать, - Прошу я его. – Учтите такой фактор. Теперь ведь и женщины повадились! Беда! И не откажешь никому. Я ведь человек с понятием и слабохарактерный!
- Ты про рекомендацию, так сказать, не забудь! – Сердито сказал он мне и демонстративно положил оторванный клочок бумаги в корзину для макулатуры.
Только ушёл Водяхин, и я опять принялся за чистку самонаклада, как снизу кто-то крикнул мне.
- Эй! Ты куда забрался?
- Наверх, - Объяснил я очередному визитёру в отглаженном халате, в нагрудном кармане которого торчали три самописки. А ещё мне сверху была видна лысина блюдечком у него на голове, вытаращенные глаза и воздетые ко мне руки.
- Понимаешь, - Стал объяснять я ему. – Вот там, где ты стоишь, называется низ, а там где я – верх.
Что-то в моих объяснениях ему не понравилось, и он убежал, а потом, притащив к моей машине Водяхина, стал кричать, что это нарушение техники безопасности и что он немедленно составит акт и на начальника цеха и на меня.
Он достал из кармана блокнот и спросил у меня, как моя фамилия.
- «Эй», - моя фамилия. - Ты же вроде так меня назвал?
- Левин! Помолчи, понимаешь! – Стал просить меня Водяхин.- А вы, Пётр Сергеевич, напраслину, понимаешь,  на нас на клепайте, побойтесь Бога!
- Ни хрена он не боится, ваш Пётр Сергеевич! – Успокоил я Водяхина. – Да, хрен с ним! Пускай пишет! – И начал потихонечку сползать с машины вниз.
- Только ты, Петя, не забудь, - предупредил я «технику безопасности» - начеркать в своём акте, что прежде чем залезть сюда, я поставил машину на «Стоп-запор» и обесточил её.
А еще напиши, что ты пришёл сюда и начал орать на меня «Эй», не думая о том, что я пугливый, сердце у меня слабое, и мог бы испугаться и свалиться со своего верха на твой низ. Если ты это не напишешь, то придётся тебе боятся не Бога, а меня. Усёк, гусёк?
- Ну, пронимаешь, Левин! Разве так можно? Разве можно? – Стал оговаривать меня Водяхин. – Он всё-таки «Охрана труда», а ты к нему, так сказать, без всякого почтения.
«Охрана труда» спрятал блокнот в карман.
- Зря вы так, товарищ Левин. Забываете вы, что у нас есть товарищеский суд.
- Здрасьте, товарищи. – Я слез с машины. – Что же вы, милые, раньше меня, не предупредили. А я ни сном, ни духом. Мы ведь, как говорится, не здешние. Уму-разуму не обученные. Какой с нас спрос?
- Хорошо, хорошо, - «Охрана труда» взяла Водяхина под руку. – Пойдёмте, Иван Иванович. Вы мне покажите ваши журналы по технике безопасности.
Водяхин посмотрел на меня, в отчаянии махнул рукой, и они пошли по проходу мимо шумящих машин.
- Этих приятелей надо сразу ставить на место, - Сказал я сам себе. –  Иначе они загрызут, а косточки твои обсосут и выбросят!
Вечер. Тапоня наверно уже спит. А мы с Маргаритой приглушили звук и смотрим телевизор.
- Смотри, - Шепчет мне Маргарита. – Нахалка какая! Без году неделя, а уже приспособилась.
Я смотрю, с игрушками не играет. Молчит. Думала, что спит. Ничего подобного!
- Рит! Она же телевизор смотрит! Ну, Татьяна, погоди!
 Т-ш-ш-ш! Не спугни! – Умоляет меня Маргарита
- Сейчас я её не спугну!
Я переложил девицу на диван. Достал, снятые когда-то, колёса у кроватки и поставил их на место. Кроватку перекатил к шкафу поперёк комнаты, подальше от телевизора и на боковую деревянную решётку повесил, словно штору, тёплую пелёнку.
- Между прочим, - Сообщает мне Маргарита. – Эта дева очень внимательно смотрит за тобой и, по-моему, она не в восторге от того, что ты делаешь.Что-то в твоих действиях её не устраиваект.
Я взял дочуру на руки, поцеловал в носик, просто так, на всякий случай, и положил её в кроватку.
- Насколько я понимаю, - сказал я Маргарите, стараясь перекричать дочь, - Это первый скандал, который она нам устроила.
- Не последний, - Предположила жена. – Иди теперь, налаживай отношения.
Я беру стул и сажусь рядом с кроваткой.
- Тань! – Говорю я ей. – Ты зря так расстраиваешься! Жизнь у нас такая! Сплошные «нельзя». Привыкай, голубушка.
Рёв становится ещё сильнее.
- Товарищ Левина, - вкрадчиво продолжаю я. – Вы напрасно думаете, что я пойду у вас «на поводу». Я понимаю, что в данный момент вы аппелируете не столько ко мне, сколько к вашей любвеобильной мамаше, в надежде растопить её любвеобильное сердце. Напрасно!
Рёв поднимается на октаву выше.
- Зря вы так, гражданка, расстраиваетесь! Учтите, пожалуйста, что главный семьи – я, и воспитывать вас буду тоже я. Строго, но справедливо. Так, чтобы вы стали настоящим человеком в коммунистическом обществе и радовали своих родителей.
Весь этот текст я вещаю тихим, умиротворяющим тоном. Моя речь плавно журчит. Я прикрываю глаза.
Рёв потихонечку стихает.
 Я тут, деточка, самый.… Как скажу… Вот… Учти… Мужчины, они…
Маргарита аккуратненько дотронулась до моего плеча.
- Аркуня! Раздевайся и иди спать на диван. Там, правда, удобнее.
У нас в комнате тишина. День закончился.
- Я твою просьбу выполнил, - Сообщает мне Иосиф по телефону. – Записывай городской номер! Только это не её прямой, но тебя соединят. Записал? Теперь объясни мне, почему ты не можешь ей позвонить домой?
- Не хочу.
- Ей это будет неприятно. Ты всё-таки подумай
- Подумаю. Ты лучше расскажи, как ты живёшь?
- Живу, - Сказал Иосиф равнодушно. - Работы много. Перешёл в другой отдел. Теперь из командировок не вылезаю. Скоро всю страну вдоль и поперёк объезжу.
- Ты мимо нас не проезжай!
- Не проеду. Как девочки?
- Целуют тебя.
- А я их. Ты всё-таки подумай, ладно?
- Приёмная Министра! Слушаю вас.
- Здравствуйте! Помогите мне, пожалуйста. Мне нужно переговорить с Ивановой Анной Андреевной
- Как мне вас представить?
- Внук, - Я помолчал. – Старший.
- Алло! Аркадий?
- Здравствуй, Аня!
- Здравствуй.
- Я к тебе с просьбой.
- Догадываюсь. Мне Иосиф обрисовал положение. Что, больше не к кому обратиться с такой просьбой?
- Ну, почему? Конечно, есть к кому. Только это дело принципа! И что ты мне скажешь?
- Я так понимаю, что ты хочешь приехать ко мне на работу?
- Да.
- Приезжай к 17 часам. Предварительно позвони. Привези фотографию Тани.
- У нас пока одна. Несколько, на мой взгляд, фривольная! Она сидит на горшке.
- Ничего. Я переживу. Не такие ещё испытания мне доставались в этой жизни. Однако, жива!
Сто лет я на площади Ногина не был. Зашёл в первый подъезд здания Министерства. Огляделся. Освободилась кабинка с внутренним телефоном.
- Здравствуй! Я внизу.
- Придётся подождать немного.
Аня вышла из лифта.
Я поцеловал её в щёку.
- Ну-ну! – Сказала Аня. – Тоже мне телячьи нежности. Как ты живёшь?
- Хорошо! Что ты спрашиваешь! Наверно ты во всех подробностях о нашей жизни знаешь от Иосифа. Спасибо тебе большое!
- За что? – Интересуется Аня.
- За Маргариту, за Иосифа.
- Ты такой умный стал?
- А куда мне деваться? Глава семейства!
- Да, действительно! Деваться тебе некуда!
Мы вышли на площадь.
- Проводи меня немного. Много я уже ходить не могу.
- Ты хорошо выглядишь. В этом мундире ты бравая такая!
- Ну, да, бравая. А ты всё в шинели ходишь?
- В следующем году пальто мне построим.
- У Маргариты всё расписано по полочкам?
-  Почему у Маргариты? У нас всё расписано.
- Извини! Давай на минуту присядем вон на ту скамейку. 
Она в моей жизни знаменитая. Много всяких сведений я на ней получала. Давай, рассказывай!
Рассказал я ей о том, как я заполнял анкету в отделе кадров «Красной Звезды», как работница отдела кадров обалдела, прочитав то, что я написал, а потом про беседу мою с «Особняком» и о том, что «Есть такое мнение».
- Ты считаешь, что я вас всех предал, когда согласился переписать анкету?
Аня роется в сумке, достаёт папиросу, спички.
- Прикури мне, а то я на ветру не умею.
Я жду, пока она раскурит папиросу.
- Раньше, принимая решение, ты отвечал только за себя и сам расплачивался за своё геройство. Опыт в этом отношении у тебя богатый.
Сейчас ты не один. Теперь у тебя семья, за которую ты отвечаешь. Ты обязан каждый свой поступок сверять с интересами своей семьи.
- Ты хочешь сказать, что меня оправдываешь?
- Да, - Сказала Аня. - Мы не имеем права подвергать опасности наших любимых. Наверно, сейчас безумство храбрых больше не котируется. Мир катастрофически меняется и нам в нём жить!
- По его законам?
Аня молчит. Достаёт из пачки вторую папиросу.
- На, прикури! Ты знаешь кто такой Сольц?
- Обижаешь.
- Он мне сказал, что революция пожирает своих детей. Нас было очень мало и мы были совершенно не опытны. Дилетанты. Умные, храбрые, честные, но дилетанты. И из-за угла с нами было легко расправится.
- Ань!
- Что?
- А зачем я в эту партию полез?
- Это ты меня спрашиваешь? Я что, толкала тебя туда?
- Нет, не толкала. Но что я там буду делать? Голосовать за по всяким поводам? Мне сказали - я пошёл, обкакался и стой!
- Можно так. А можно и по-другому. Помнишь, как ты мне говорил, что если командир корабля стучит в домино, то и весь экипаж стучит в домино, а если играет в шахматы – весь экипаж играет в шахматы.
Конечно, в качестве печатника у тебя мало шансов влиять на обстановку. Учиться надо, Аркадий! Если ты собираешься быть вечным печатником, учти, Маргарите с тобой скучно будет.
Она открыла свою сумочку и достала оттуда два конверта.
- Вот этот конверт ты не вскрывай, - Сказала она. - Сразу передашь его Гришунину.
- Кому? - Я вытаращил глаза.
- Как  кому? Михаилу Сергеевичу, - как ни в чём не бывало, сказала Аня. - Разве не он у вас секретарь парткома типографии и издательства? Между прочим, он вполне приличный человек. Мы сразу с ним нашли общий язык и с удовольствием побеседовали. Ты напрасно волнуешься.
- Ну, да, конечно. Он секретарь - пробормотал я. – Только, послушай! Я ведь взрослый, самостоятельный человек, уже отцом стал и нахожусь в свободном, так сказать, плавании, а ты всё неисправима. С твоей точки зрения, я продолжаю быть бабкиным внуком? Как на меня людям смотреть?
- Чушь! – Усмехнулась Аня. – Причём тут «Бабкин внук»? Неужели ты не знаешь, что у каждой женщины должны быть какие-нибудь слабости и бороться с ними – совершенно бесполезное дело!
 А потом, я же не прошу никого, чтобы ты пользовался какими-нибудь привилегиями. Боже меня упаси! Мне просто интересно мнение людей о тебе. И не более того!
Я любопытна, как все женщины в этом мире. И потом, смею тебя уверить, что я прекрасно знаю, что такое такт, что такое приличие и за эти рамки никогда не выходила.
А вот это, - она открыла второй конверт и протянула мне бумагу. – Почитай. У тебя по этому поводу могут возникнуть вопросы.
Я взял у неё сложенный вдвое лист.
На самой простой, чуть желтоватой бумаге было написано следующее:

Герб
     РСФСР

СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ

II А  №  807889

Гр (ка)                Левин               
                Вениамин Аронович               

Умер (ла)  13/lll-1939 г. Тринадцатого марта тысяча               
Девятьсот  тридцать девятого года.               

Возраст:    1898 г     рождения                Причина смерти                --------
О чём в книге записей актов гражданского состояния
о смерти 19 55  года,    августа   месяца,        19         числа
Произведена  соответствующая запись  за  №   1604    
Место смерти: город, селение           ----------
Район                ----------
Республика                ----------
Место регистрации:                г. Москва               
             Щербаковское Р/б ЗАГС               
Дата  выдачи:   17  сентября   1955 года.               

           Заведующий бюро записей актов
           Гражданского состояния

- У тебя есть какие-нибудь вопросы? – Усмехается Аня и поднимается со скамейки. – Холодно. Пойдём потихонечку. Ты мне обещал Татьянину фотографию. Кстати, а почему вы назвали девочку Таней?
- Насчёт имени, это ты разговаривай со своей Маргаритой. Я тут совершенно не причём!
Ты мне вот что скажи. Вот эта бумажка – «филькина грамота»?  Посмотри, свидетельство о смерти происшедшей якобы тринадцатого марта тысяча девятьсот тридцать девятого года оформлено в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Прочерки тоже меня весьма смущают.
- Ну, почему? Это документ. Какие тут могут быть смущения. Я уверена, что он может тебе понадобиться. Согласно ему тебе в анкетах, которые ты будешь писать впредь, графу о смерти отца заполнять придётся. Ты сам мне сказал, что «Есть такое мнение». Вот тебе и документальное подтверждение этого мнения.
Мы вышли на площадь Дзержинского.
- Ань! Ты, надеюсь, не думаешь, что только мы с тобой посылаем проклятия этому дому?
- Дому? – Она немного подумала. – А что для тебя понятие «Дом»?
- Как что? Моя комната, мой стол, стул, кроватка Таньки. В конце концов, стены, пол, потолок, обои, которые нам поклеили наши товарищи.
- Нет. – Возразила она мне. – Дом это не стены, а те события, что происходят в них с вами, люди, с которыми ты делишь это ваше убежище.
Так  что, толку мало проклинать это строение. Оно тут совершенно не причём. Но вот с чем я должна согласиться, это то, что дом этот наполнен ужасом. Все люди, независимо от того, работают ли они в этом доме или помещены в него насильно – одинаково объяты этим чувством. Они все были уверены, что обречены. Рано или поздно.
- Ты так думаешь?
- Я так знаю. Давай фотографию, а то забудешь.
Мы останавливаемся около столба под светлый круг фонаря. Аня смотрит на фотографию без очков.
Я смотрю на неё. Сколько же ей сейчас лет?
В 1909 году, когда она попала в тюрьму, а потом в Нарымскую ссылку ей было 16 лет. Тогда она познакомилась с моим дедом.
В 1912 году, когда в мае месяце она вместе с дедом тонула в Оби - 19 лет. И в этом же году она родила в Томской тюрьме мою мать.
В 1919, когда она потребовала у Колчаковцев отдать ей тело моего деда, расстрелянного их контрразведкой – 26 лет, а сама в это время была на нелегальном положении, и не было никаких шансов, что её после похорон отпустят. Отпустили.
В 1923 году, когда разразился скандал в Финляндии, ей было всего 30 лет. Тогда она проехала на открытом лимузине по всему Хельсинки с развивающимся красным знаменем и заставила встать тысячи людей, заполнявших до отказа стадион. 
В 1937 году, когда забрали,  моего отца и мать, мы с ней остались вдвоём, ей было 44 года
В 1938 году она пришла к Сталину и потребовала, чтобы он отдал её дочь. В ответ вождь пошутил, что моя мать родилась в тюрьме, так что это для неё дом родной. Она ушла от него, не сказав ему ни слова, хлопнув дверью его кабинета.
После этого наступила пора ожидания ночного звонка в дверь. Ей было  тогда 45 лет. Совсем молодая ещё женщина.
Сейчас, значит, ей – 62 года.
Она убирает Танюшину фотографию в сумочку. – Дочь  похожа на тебя, - Говорит Аня. – Ты её любишь?
- Она хитрая, как все женщины. Вчера она нам устроила первый в своей жизни скандал.
- Из-за чего? – Интересуется Аня. – По делу или так?
- Я не разрешил ей смотреть вечером телевизор!
- Постой! – Аня от неожиданности останавливается. – Ей же всего четыре месяца! Какой телевизор!
- Вот она у меня такая! – Хвастаюсь я. – Акселератка!
- Значит, любишь, - Успокаивается Аня. – А Маргариту?
- Маргариту я взорвал!
- Ну, - улыбнулась Аня. – Об этом я наслышана. Это, конечно, беда у вас. Поспешила Маргарита, рано пошла работать.
- Вот и я говорю, что зря! Был нормальный выход из создавшегося положения, но она упёрлась и ни в какую, а я не знаю права она или нет.
- Я знаю. Она тебя пожалела, но и о себе подумала, чтобы не раствориться в пелёнках. Получается так, что я в ней не ошиблась. Из неё получилась серьёзная женщина. Береги её.
- Берегу.
- Пойдём на остановку троллейбуса. Дальше я поеду на троллейбусе.. Холодно.
Я помогаю ей подняться в троллейбус.
- У меня складывается такое впечатление, что ты про нас знаешь всё. – Говорю я ей.
- Всё, - Соглашается она. - Поэтому и спокойна.
Двери троллейбуса закрываются. Я махнул ей рукой.
- Как ты думаешь, - Спрашивает меня Маргарита. – Из чего состоит наша жизнь?
- Из работы, - Начинаю перечислять я. – Из вкусного питания, благодаря тебе, из нашей дочери… Короче говоря, из любви!
- Господи! Наверно в тайге медведь умер или милиционер родился!
- Почему, - удивляюсь я.
- Потому, что первый раз за пять месяцев я от тебя услышала про любовь. Это ты серьёзно сказал или так, для галочки, чтобы отметиться?
- А ты не чувствуешь?
- Ну, почему, чувствую, конечно, но мне надо, чтобы ты об этом не только думал, но и говорил. Я не требую от тебя многого, но пару раз в день ты бы мог мне об этом напоминать.
- Буду! – Поклялся я. – А теперь ты скажи свой вариант.
- Наша жизнь состоит из проблем! Следующая проблема у нас с тобой – Анна Кондратьевна.
Она мне сегодня прямо сказала, что Тапоня стала очень тяжёлой. Поднимать её ей вредно и, в связи с этим, мы должны ей платить уже с этого месяца семьсот рублей. А ещё ты вечером должен её пораньше забирать и гулять с ней. Она же будет гулять только утром.
- Нормально! Я с самого начала от неё был в восторге!
А что я ещё мог сказать?
- Да, нормально, - согласилась со мной жена. – А потом, я совершенно уверена, она потребует у нас ещё прибавки, а потом ещё…
Вот что, муж мой!  Ты заканчиваешь работу раньше меня. Побродил бы ты по округе и поискал бы хорошие ясли. Это, конечно, не сейчас. Нам придётся её туда отдать, но только после того, как ей год исполнится. Я так думаю, у нас другого выхода не будет. У нас с тобой есть время до сентября месяца.
- Михаил Васильевич! Можно к вам?
- Заходи, Левин. Что у тебя?
Я передал ему первый конверт, что дала мне Аня. Он открыл его, достал лист бумаги, внимательно прочёл и удовлетворённо кивнул головой.
- На следующей неделе твой вопрос рассмотрит цеховая организация, а в следующем месяце партком и общетипографское партийное собрание. Так что, готовься. Чтобы устав партии на зубок знал. Вопросы такие обязательно будут. И краткий курс полистай. Кто у нас Первый секретарь сейчас знаешь?
- Знаю! Никита Сергеевич.
- Правильно. А вот ещё, скажи мне, почему ты нахамил, инженеру по технике безопасности?
- Он сменил мне фамилию, товарищ секретарь парткома.
- Это как? – Не понял Гришунин.
- Он назвал меня «Эй». Я так думаю, что не он меня рожал, не ему фамилию мне менять!
- Тебе не кажется, что ты «на рожон прёшь»?
- Не кажется! Я Михаил Васильевич, так случилось, во многих местах побывал и с разными людьми встречался. Знаю одно, что есть такая порода людей, которых надо держать в узде.
Чтобы они знали, что имеют дело с человеком, а не с «Эй» и что могут немедленно получить «в репу», если позволят себе лишнее.
Может быть, с возрастом я и изменю эту точку зрения, но тогда это будет называться «мимикрия», а это больше растениям и животным присуще, а я себя хочу человеком чувствовать.
- Вот такая у тебя, Левин, философия?
- Вот такая, Михаил Васильевич.  Вся моя жизнь учила меня такой философии. Если таких людей на место не ставить – затопчут!
- А ты никогда не пробовал человека «на место» ставить шёпотом
- Нет, не пробовал.
- А ты попробуй. Уверяю тебя, что это действует зачастую гораздо сильнее крика, брани и откровенного хамства.
Ты дал ему понять, что накостыляешь ему, что ты сильнее его. Ты ошибся. У него гораздо больше возможностей загнать тебя в угол. Тихо, интеллигентно, наконец, подло. Ты и пикнуть не успеешь и не поймёшь, откуда такой ветер дует. Не приходилось тебе с таким явлением сталкиваться?
- Нет.
- Счастливый. Но ты не волнуйся! У тебя всё впереди.
Я вот не думаю, что ты всю свою жизнь печатником будешь. Нет у меня такой уверенности. Но ты должен помнить, шагая по лестнице, которая называется «карьера», что с каждой следующей ступенькой ты будешь сталкиваться с человеческой хитростью, подлостью, вероломством. Это будет главное оружие у тех, кто вокруг тебя будет виться…
Лесенка эта так устроена, что чем выше, тем уже она становится. А народ вокруг суетится, старается первым на следующую ступеньку подняться. Кого спихнут аккуратненько, кому на ногу наступят. Ты об этом думал?
- Мне об этом говорил комбат, когда провожал меня на следующую ступеньку. Могу идти?
- И идти ты можешь, - Разрешил мне Гришунин. – А главное, думать можешь.
- Иван Иванович! А кто такой Гришунин.
- Это, понимаешь, в каком смысле?
- Ну, какой он человек?
- Во, как! – Водяхин с интересом смотрит на меня. - Ты, так сказать, знаешь какая разница между комиссаром и политруком?
- Нет.
- Вот, понимаешь, комиссар говорит: «Делай, как я!», а у политрука, так сказать, другая команда: «Делай, как я говорю!» Разницу, это самое, понимаешь? Доходит до тебя, так сказать, суть?
- А Гришунин кто, политрук?
- Комиссар!
- А Андрей Иванович?
- Бескоровайный, что ли? Это, понимаешь, у него есть  его любимое слово: «конгломерат».
Что такое «конгломерат» я не знал, но, на всякий случай, кивнул головой.
- Это, как говорится, вроде каждой твари по паре и со всеми ими, так сказать,  работать надо и с верными людьми к общему знаменателю всех приводить. – Объяснил мне Водяхин. -  Понял?
Иду потихонечку домой. Везёт мне на людей! Это если вспомнить всех, кто своим добром помог мне в жизни, много людей получится. А может их, честных, хороших – большинство? Кто-то когда-то сказал, а я запомнил: «Ищи в себе».
 - Ты что-нибудь разузнал?
Мы с Маргаритой сидим за столом и ужинаем. Я только что забрал Тапоню у Анны Кондратьевны.
Разговаривать, есть и одновременно следить за нашим ребёнком очень трудно. Дело в том, что эта дева перевернулась совершенно самостоятельно на живот и подняла голову. Ну, это не новость. Этот фортель она проделывает регулярно. Но на этот раз, она на этом не останавливается. Цепляясь своими ручонками за перекладинки боковой решётки кровати и сосредоточенно покряхтывая, она поднимается на ноги.
- Привет, дама! – Говорю я ей. – Как поживаешь?
Вот в этот момент и произошло то, о чём я и мечтать не мог.
- Па-па, - Сказала моя дочь.
 Пока я тискал её и целовал, Маргарита молчала. Вот просто сидела и молчала.
- Ты что? – Спросил я её.
- Разве это честно? – Возмутилась жена.
- Ну, что ты! Мы же тебя очень любим.
- Наверно, - грустно сказала она, - но первое её слово – папа и ты описаешься сейчас от счастья.
Мужикам всю жизнь везёт, а они ещё, обнаглевшие, смеют жаловаться. Садись! Доедай свою картошку и рассказывай мне последние новости. Что ты успел разведать? Дела очень плохие?
- Хорошего мало. Вокруг нас одни ведомственные ясли. Они, конечно, все хорошие, но туда не попасть. Туда только своих принимают, кто там на этом предприятии работает.
Я узнавал, что в Министерстве обороны яслей нет. Только детские сады. Куда деваться? Пошёл я в район. Там милые люди. Внимательно меня выслушали и нас с тобой поставили на учёт. Я даже номер очереди получил. 714 у нас номер. Вдохновляет?
Очередь должна дойти года через два. Это в лучшем случае. Первые, кому предоставляются места в яслях – матери одиночки.
- Ты мне предлагаешь развестись? – Маргарита забирает у меня пустую тарелку.
- Нет! На это не рассчитывай! Я предлагаю себе думать.

МЕНЯ ПРИНИАЮТ В КАНДИДАТЫ ЧЛЕНА КПСС
ПИСЬМО ХРУЩЕВУ

Перезимовали. На деревьях уже листики, свеженькие, зелёненькие. Скоро праздник 1 мая. Город принаряжается.
- Я тебя прошу, - Умоляет меня Маргарита. – Надень сегодня пиджак. Вчера Иосиф два галстука тебе принёс. Я рубашку белую выгладила. Не простой это для нас день! Не упрямься. Зачем нам его делать обычным? Запомни. Мы праздники создаём себе сами!
- Понимаешь, - Объясняю я ей. – Это для меня как бой! Вот так я чувствую. Народ разный, и вопросы могут быть разные. Я в тельняшке как бы защищённым себя чувствую. Ты не смейся! Тельняшка, это не просто полосатая майка. Тельняшка обязывает человека быть достойным её! Это действительно так!  Мне в суконке и тельняшке ничего не страшно. Это, как бы, броня  моя.
- Ну, как хочешь, - сдаётся Маргарита. – Может быть, ты и прав.
Зал потихонечку заполняется. Народ рассаживается, переговариваясь о чём-то, о своём. Я, пока, никого не интересую.
Мне тоже не интересно сидеть и демонстрировать своё волнение. Не мальчик я!
- Ивин Иванович! А мы на демонстрацию пойдём?
- Нет, понимаешь! С одной стороны, мы, Левин, так сказать, организация военная, и с гражданскими идти нам не с руки, а на военный парад, понимаешь, нас не пускают.
- А почему? – огорчаюсь я. – Мы бы там так промаршировали, что бы все немедленно обалдели!
- Ты вместо того, чтобы, это самое, глупые вопросы мне задавать, к собранию бы подготовился. Сегодня ты на это чистилище, понимаешь, пришёл.
Водяхин сидел, сидел и вдруг расхохотался.
- Ты что, Иван Иванович?
- А вот, так сказать, представил, как наши бабы на военном параде маршировали бы, и носок стали бы тянуть! Посмотрел бы!
- Вторым вопросом у нас, - Объявляет Гришунин. – Рассмотрение вопроса о принятии кандидатом в члены партии товарища Левина. Заявление его вот тут у меня находится. Решение партийной ячейки печатного цеха имеется. Две рекомендации. Одно от члена партии с 1941 года товарища Водяхина Ивана Ивановича, вторая – от члена партии с 1911 года товарища Ивановой Анны Андреевны. Какие будут предложения.
- Пусть биографию расскажет, - предлагает кто-то из зала.
Я выхожу на сцену. Давненько я вот так перед залом не стоял! Волнуюсь? Да, вроде, нет.
- Прошу, - Говорит мне Гришунин. – Товарищи хотят услышать вашу биографию. Расскажите коротенько. Только главное!
Не спеша, спокойно рассказал я, что родился в 1932 году в семье служащего. С 1947 года начал работать учеником, а потом и печатником на машинах Венцбраунт и МАН. К пятидесятому году получил пятый разряд печатника. Работа была разная. От бланков до художественных альбомов.
В 1950 году стал членом ВЛКСМ.
 Срочную службу проходил в Военно-Морских Силах СССР. Звание имел старшина второй статьи. Был командиром отделения, недолго старшиной роты.
После демобилизации поступил на работу, вот, в нашу типографию. Женат. Имею ребёнка. Образование – семь классов.
- Вот вроде бы и всё, - сказал я и посмотрел на Гришунина.
- Понятно, - сказал Гришунин. – Всё, вроде, предельно ясно. Какие вопросы к товарищу Левину будут. Или кто выступить желает?
- Знаем мы его! – Несётся из зала. – Чего его мытарить! Наш мужик!
- А вот у меня вопрос, - поднимается со своего места «техника безопасности».
Зал настороженно притих.
– Вот товарищ имеет фамилию Левин, а говорит, что он русский. Пусть объяснит нам такой факт.
В зале говорок прошелестел и опять тишина.
Гришунин повернулся ко мне. Смотрит в упор, словно гипнотизирует.
Этот плешивый фрукт стоит, ухмыляется. Сосед его за рукав дёрнул, но «техника безопасности» отмахнулся от него.
- А мне вот это интересно, - сказал он соседу, дёрнувшему его. – Я имею право задавать вопросы! Человек должен объяснить кто он такой, а мы должны знать.
- Отвечать? – Спросил я Гришунина.
Он кивнул головой и опять посмотрел как-то особенно мне в глаза.
- Не знаю, как вас по имени отчеству величать, - начал я тихо-тихо. Чуть ли не шёпотом. - А сказать вам «Эй!» вроде неудобно. Вы, дядя, вроде уже не первой свежести.
В зале народ тихо загудел, но быстро стих.
Не понял я. Осуждают меня в зале или поддерживают?
Сейчас молчат. Ждут, что будет дальше.
Неожиданно кто-то в задних рядах сказал:
- Вот он сейчас на нём отоспится!
 Пробежал смешок. 
Гришунин постучал карандашом по графину с водой.
- Мой дед, - Продолжал я, стараясь говорить как можно спокойнее и тише. - Иванов Аркадий Фёдорович член РСДРП с 1903 года. Агент ЦК. Делегат Лондонского съезда. Расстрелян контрразведчиками Колчака в 1918 году. Его жена, Иванова Анна Андреевна член партии с 1911 года тоже была политкатаржанкой.
Я к чему это говорю, - Посмотреть в глаза плешивому мне не удалось. Как-то у него глазки всё бегают. 
- Так вот, - продолжаю я. - Они считали своим долгом следить за чистотой рядов партии, чтобы вовремя разоблачать провокаторов. И тогда, когда были в ссылке в Нарыме, и тогда, когда Анна Андреевна была старшим следователем ЦКК. Вот одного они, к несчастью, прозевали и, этот сукин сын, выдал моего деда колчаковцам.
- Ого! – Сказал кто-то в зале.
Плешивый собрался было сесть.
- Я ещё не кончил, - сказал я ему, и он остался стоять.
- Меня воспитывало Советское государство, я родился в Москве. Мой родной язык – русский. Если у вас, не знаю, как вас называть, есть ещё какие-нибудь вопросы ко мне, то я с удовольствием подожду после собрания у проходной, чтобы ответить вам на них. И постараюсь, чтобы вы меня правильно поняли.
- Левин, - Тихо говорит мне Гришунин. – Притормози!
- Да я же вежливо, Михаил Васильевич, почти шёпотом, как учили. - Говорю я ему.
- Ещё вопросы будут? – Спрашивает Гришунин зал.
- Да что там разговаривать. Давайте голосовать.
- Вмазал он ему и правильно сделал!
- Разрешите мне, - поднялся верстальщик Коля Гнётов, с которым я в пионерский лагерь ездил, когда там ЧП было.
- Я хочу сказать, что Пётр Сергеевич нам хорошо известен, Я понимаю, Михаил Васильевич, это не по повестке дня, но я как парторг цеха должен сказать, что Пётр Сергеевич подписал акт о пуске вытяжки от линотипов, а она не работала.
- У-у-у! – Загудел зал
- Я за ним бегаю вот уже неделю, а он как «Неуловимый Ян». Его видно больше национальный вопрос волнует, чем здоровье людей. И я думаю, что он на персональное дело нарывается. Это не только моё мнение, и наша цеховая организация ему такое дело устроит. Это как пить дать! А сейчас, я считаю, нечего тягомотину тянуть! Надо голосовать..
- Хорошо, - Соглашается Гришунин. – Кто за то, чтобы товарища Левина принять кандидатом в члены партии? Кто против? Кто воздержался? Практически единогласно при одном воздержавшимся.
В зале рассмеялись.
Поздравляю вас, товарищ Левин. Мы надеемся, что вы будете достойным продолжателем дела вашего славного рода коммунистов.
- Ну, что? – Спрашивает Маргарита
- Ну? – Спрашивает Иосиф. Как всегда чисто случайно проезжавший мимо нашего дома.
- Можете поздравить!
- Па! – говорит мне Татьяна, и начинает прыгать по кровати, держась за барьерчик.
- Как прошло? – Маргарита накрывает на стол. – Смотри, чтобы она от восторга из кровати не выпала.
- В пределах приличия. Единогласно при одном воздержавшимся. Этого я знаю. Против проголосовать испугался.
- Пить будете? – интересуется Маргарита.
- Вот хорошо, что ты нам напомнила, - радуется Иосиф. - А то, мы обязательно забыли бы про такое важное дело.
Он от удовольствия даже ладони друг о друга потёр.
 - Очень хорошая у тебя жена, Аркадий. Пока мы с тобой не напились до белых слонов и до чёртиков на карнизе, давай-ка обсудим одну идею.
 С Маргаритой я уже этот вопрос обговорил. Она считает, что это чёрт знает что и сбоку бантик! Уверяет меня, что будет холостой выстрел и один смех! А мне кажется, что мы попадём в «яблочко».
Тапоня заснула. А мы втроём мыкаемся за столом.
- Нет, - Категорически отвергает первый вариант Иосиф. – Всё должно быть изложено предельно кратко, а у нас тут одни сопли получаются.
- Ерунда! Это ещё хуже, чем было, - Раскритиковал он второй вариант, а у меня сложилось впечатление, что ему просто не хотелось от нас уходить.
Наконец, к двенадцати часам ночи письмо было переписано Маргаритой набело. Это потому, что у неё почерк, а у меня чёрт знает что! Но под письмом всё равно стоит моя подпись, а расписываться я умею. И потом, я же глава семьи!
- Читай с выражением! – Приказывает мне Иосиф.
- Если ты считаешь, что его надо читать с выражением, то может быть, мне просто напросится к нему в гости? Съездил бы я к нему и поговорил бы, так сказать по свойски. Посидели бы, поговорили как люди!
- Читай, - Приказывает Маргарита. – Только не  разбуди, пожалуйста, Татьяну.
 
Город Москва, Старая площадь. ЦК КПСС
Первому секретарю ЦК КПСС
 Товарищу Хрущёву Никите Сергеевичу

Дорогой Никита Сергеевич!
Обращается к Вам с просьбой кандидат в члены КПСС Левин Аркадий Вениаминович. – сын репрессированных родителей. Мой отец – Левин Вениамин Аронович и моя мать Левина Любовь Аркадьевна реабилитированы и полностью восстановлены в своих правах, но, к сожалению, отец посмертно.
Я демобилизовался из рядов Военно-Морского флота и поступил на работу в типографию издательства газеты «Красная Звезда»
Моя жена Левина Маргарита Андреевна – молодой специалист работает в п/я 754 в качестве лаборанта.
Десять месяцев тому назад у нас родилась дочь.
В силу того, что за шесть лет срочной службы я частично потерял знания и навыки работы в качестве печатника, моя заработная плата в настоящее время не может обеспечить нормальное существование моей семьи.
Жена вынуждена выйти на работу.
Наша проблема состоит в том, что Свердловский район города Москвы может предоставить нам место в яслях только через два года.
Мы, два молодых специалиста, обращаемся к Вам, уважаемый Никита Сергеевич, с просьбой о содействии в устройстве нашей дочери Левиной Татьяны в ясли в возможно ближайшее время.

С уважением,
  Левин А. В.
 Левина М. А.

- Мне нравится,- Сказал Иосиф. - Лаконично, коротко и ясно. Даже с достоинством. Тем более, что я успею на последний автобус.
- Мне тоже, - Сказал я. – А ты что молчишь?
- Ты так читал, что я чуть не расплакалась. Тебе надо выучить это наизусть и ходить по электричкам. А начинать надо так: «Папаши и мамаши, братья и сёстры…»
Только всё это ерунда, мальчики. Ничего хорошего из этой затеи не выйдет! И посылать его, на всякий случай, надо не раньше июля месяца. Сейчас Тапоню в ясли я не отдам! Мала еще!
- Знаешь! – сказал Иосиф. – Если вы в этом году получите место в яслях, то ты дашь мне тот волшебный продукт, который выгнал всех клопов из вашего дома, а может быть, и со всех домов по улице имени Марины Расковой.
- У вас что, появились клопы, - забеспокоилась Маргарита.
- Хуже, - Признался Иосиф. – Знаете, ребята, я наверно скоро приеду к вам с раскладушкой. Вы меня примете?
Я тихий, старый еврей. Вам мешать не буду. Просто, буду сидеть где-нибудь в уголочке тихо-тихо.
Или, знаете, что! Я, лучше, буду нашей Тапоне рассказывать о свой жизни. Очень, доложу я вам, поучительная история. Настоящая комедия если бы не была бы драмой.
Он уже собрался было уходить, но вдруг хлопнул себя по лбу.
В этот момент, как это и предусматривалось режимом, Маргарита торжественно усаживала спящую Тапоню на горшок.
- Склероз! – Заявил Иосиф. - Тапоня, между прочим, моя двоюродная племянница, и у меня для неё есть подарок. Но это не простой подарок, а со смыслом. Он нам поможет выяснить, насколько наша девочка гениальна.
- А ты в этом сомневаешься? – Я настороженно посмотрел на Иосифа. – Мне даже странно от тебя такое слышать.
- Ты не слушай, а смотри, что сейчас будет. - Иосиф полез в карман и вынул оттуда длинненькую коробочку.
- На. – Он протянул её Тапоне. – Держи!
Дочь немедленно проснулась и, мне так показалось, кокетливо посмотрела на Иосифа. Честное слово! Я ничего на выдумываю!
Маргарита  было кинулась отбирать подарок, но Иосиф схватил её за руку.
- Подожди. Что ты волнуешься! Давай посмотрим, что она будет делать.
Татьяна стала трясти коробочку как погремушку.
- Она потянет сейчас её в рот, - волнуется Маргарита. – Иосиф! Она у нас теперь всю ночь не заснет!
- Успокойся, - просит её Иосиф. – Ну, давай посмотрим.
Всё, что произошло дальше, повергло нас в такое изумление, что мы долго не могли сказать друг другу ни слова.
Посопев и покряхтев немного от напряжения, дочь открыла коробочку и оттуда выпала ложечка с ярким попугаем на конце ручки. Разглядев, как следует попугая, она погладила его пальчиком и сунула ложку в рот.
- Не волнуйся, - успокоил Иосиф Маргариту. – Я знал, что она догадается и прокипятил ложечку. Обрати внимание! Она взяла ложку в рот правильно! Это ей на зубок. Есть такая примета
- Как же она на меня похожа! – Восхищаюсь я. - Какой ясный, прямо, мужской ум!
- Угу! – Соглашается Маргарита, укладывая дочь спать. – Ужасно похожа! Особенно если смотреть со спины и ниже талии.

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ.
ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ ПЕРВОГО МАЯ.

- Я же тебя предупреждала! – Радует меня Маргарита. – Анна Кондратьевна подняла ставку до тысячи рублей в месяц.
- Ты знаешь еврейский анекдот про варёные яйца, - Спрашивает Иосиф, который как всегда совершенно случайно шёл мимо и решил узнать, всё ли у нас в порядке.
. Знаю! Это значит, что я буду работать за бульон из-под этих яиц, а муж мне будет давать деньги на дорогу.
Я никогда не слышал, чтобы она говорила таким тоном. И лицо у неё при этом было какое-то странное. Чужое лицо у неё было.
Кажется, то, чего я боялся больше всего, пришло? Она устала от такой нищенской жизни? Устала считать каждую копеечку?
Конечно! Там в её этом ящике кругом нормальные люди с достатком, всякие кандидаты и доктора наук. Наверняка, каждую копейку не считают.
А ей приходится всё время ходить в одном и том же платье. То, что я хожу до сих пор в форме – это ничего. Я мужчина, А она же - женщина. Когда-то мы с Иосифом на эту тему говорили.
А если бы я остался на телевидении? У неё был бы муж актёр! Это её больше бы устроило?
 Ну, бегал бы я по диагонали мимо телекамеры с открытым ртом и размахивал бы маузером. Интересно, как это мы смогли бы свести концы с концами, как бы мы жили?
Нет! Я всё правильно сделал.
Моя жена сидит на стуле, опустив голову, и руки её уставшие опущены вниз.
А как мне смотреть на её опущенные плечи и руки, красные от бесконечных стирок, на такое чужое лицо? Да, неужели, у меня не хватит сил поработать, как следует, чтобы не было такой нищеты?
Ну, да! Мы оказались в таком положении потому, что пришлось нам начинать с нуля. На нас сразу навалилось: и пустая комната с клопами, и рождение дочери, и то, что мы с ней оказались совершенно голые. Можно сколько угодно искать оправдания. Легче от этого не будет! Манна небесная не упадёт нам на голову. Невозможно так жить дальше!
- Знаешь что, Маргарита! Уходи с работы.
Она испуганно посмотрела на меня.
- Не волнуйся! Я буду достаточно зарабатывать денег, чтобы мы могли сносно жить.
- Ты собираешься работать сверхурочно, чтобы нас прокормить?
. Конечно, я не миллионер, а простой рабочий, но уже сейчас я получаю больше многих инженеров. Надо будет - буду работать сверхурочно. Я не дряхлый старик. Тем более, что Водяхин обещал меня перевести на «Пионер», а это заработок!
- Ребята! – Горячится Иосиф. – Почему такая безысходность? Я совершенно уверен, что вам надо продержаться только до сентября. Вы пошлёте это письмо, и всё будет в порядке. Аркадий! Ты то, что молчишь?
- Идея с яслями не моя. Я всегда считал, что тебе, Маргарита, рано выходить на работу. Конечно, я через свою голову не перепрыгну. Буду делать, что смогу!
- Тихо, тихо, - Попросил меня Иосиф. – Не надо нервничать!
- А я не нервничаю. Я просто высказал своё мнение.
- Это у вас, ребята, первый скандал в вашей жизни?
- Вроде того, - Вздохнула Маргарита. - Прости меня, Аркадий! Я не права. Просто я очень устала и нервничаю. Мы ведь с мамой так жили всю свою жизнь. Когда-то силы должны кончиться!
Когда она меня называла Аркадием? Наверно, когда мы только познакомились? Нет. Тогда она меня никак не называла. Она очень долго меня никак не называла. Кажется, я вспомнил. Аркадием она меня назвала в том письме, в котором давала мне полную свободу после скандала с моей матерью. Точно! Тогда было в первый раз. Вот сейчас – второй.
Маргарита вышла из комнаты.
- Ты с ума сошёл, - зашипел на меня Иосиф. – Она же женщина! Ты, что думаешь, ей легко? Она должна работать! Она должна общаться с нормальными людьми. Ей должно быт интересно жить!
- Я не могу, Иосиф, дать ей больше того, что даю. Это выше моих сил! И актёром я сейчас стать не могу, и учёным каким-нибудь, и начальником.
 Я – печатник. Всё! Воленс-неволенс, как однажды сказал товарищ Каа, когда мне не разрешили учиться в восьмом классе. Такие вот там законы были!
Зазвонил телефон. Подошла Маргарита.
С кем она там говорит, о чём она говорит – меня это совершенно не интересует.
- Ну, и что теперь  делать? – Потерянно говорит Иосиф. – Вы так и будете собачиться?
- Да, ничего мы не будем собачиться! Всё, что я могу решить – я решу. А что не смогу – пусть решит она сама. В крайнем случае, ты меня к себе пустишь?
- Пошёл ты к чёрту! Я…
Маргарита приоткрыла дверь. Закрыла микрофон на телефонной трубке ладонью.
- Анастасия спрашивает, приедем ли мы к ним на Первое мая?
- Как хочешь, - Равнодушно говорю я ей. – Мне всё равно.
 Маргарита закрыла дверь.
- Она всячески старается не встречаться с ними, - говорю я Иосифу. Понятия не имею, что в этих людях, которые всей душой к нам, её не устраивает?
- Ну, - Иосиф почесал макушку. – Может, как раз потому, что они души в вас не чают?
 Кстати, ты на Настю смотришь с большим - большим уважением.
- А разве она этого не заслуживает? Я Настю знаю, чёрт знает, как давно! Она ходила в этих идиотских зелёных юбках и красных кофтах, которые ей отдавала её тётка. Посмотри на неё сейчас. Сына родила, институт заканчивает. Кто нам тут ремонт сделал? Кто в любую минуту готов придти на помощь?
- Заслуживает, - Соглашается Иосиф. – Но Маргарита, возможно, относится к этой проблеме иначе, у неё несколько другой взгляд на такие вещи. Ты обрати внимание. Вы как поженились, она со всеми своими подругами немедленно рассталась. Не обратил внимание?
- Что-то они там долго разговаривают – Бурчу я. - Знаешь, Иосиф, женщины – это тоже параллельный мир.
- С твоей точки зрения, – параллельный, а по мне, так перпендикулярный.
- Достала она тебя?
- Ты будешь смеяться, наверно, но я как-то стал привыкать к этому. Свыкся, наверно!
То – мы выбираем; то – нас выбирают. Любовь, это где-то там, очень далеко. Прошла. Сиреневое облачко осталось! Всё было и быльём проросло! И наверно, это большое везение, что нас, вообще, это чувство не минуло!
- А была ли она, эта самая любовь?
Иосиф спокойно смотрит на меня.
- Была.
Это, племянник, большое счастье испытать такое чувство. Те, кто не знает что это такое – лишенцы, несчастные люди. Поверь мне, я знаю!
- А теперь у тебя что?
- А теперь у меня жизнь обыкновенная. Каша утром, чистая рубашка, таблетки, когда голова болит. Идёшь вечером – окно светится. Значит, кто-то есть там. Ждёт тебя. Беда вся в том, что иногда домой идти не хочется потому, что это не твоё. А с другой стороны – каша горячая по утрам и кофе, как я люблю.
Вот, ты молодец! Не спрашиваешь, устраивает ли меня такая жизнь. Ну, и не спрашивай потому, что я тебе не отвечу. А не отвечу потому, что не знаю.
- У нас что, то же самое начинается? – Пугаюсь я.
- Вот, - Усмехнулся Иосиф. – Ты перепугался. Это хорошо!
- Это я перепугался. А она?
- Она тоже перепугалась. Смею тебя уверить! Вон у вас тормоз дрыхнет. – Он кивнул в сторону кроватки. – Она вам мозги вправит лучше меня! Вы, замечаю я, когда на неё смотрите, у вас слюни текут. Это такой клад!
- У кого слюни текут, и где вы нашли клад? – Поинтересовалась Маргарита.
- У тебя, вон, в кроватке дрыхнет, - Иосиф поднялся со стула. – Пошёл я! Наверно, придётся брать такси. А вы тут уж без меня разбирайтесь. Только по-умному! Без членовредительства.
Мы пошли провожать его до двери.
- Что ты решила с Настей?
- Мы с ней договорились, - неопределённо ответила мне Маргарита.
- Послезавтра у нас цеховое собрание. Опять талоны к празднику будут давать. В воскресение поеду за продуктами.
- Послезавтра у нас тоже собрание в лаборатории. Тоже талоны дадут, но у нас говорят, что отоваривать будут прямо в заводской столовой.
- Хорошо, - Сказал я.
- Хорошо, - Согласилась Маргарита.
За окном болтается этот дурацкий фонарь. Тени по стене бегают.
- Знаешь, - Попросил я её. – Никогда не зови меня Аркадием. Ладно?
- Ладно, - Вздохнула Маргарита. – Нехорошо всё это получилось у нас!
В коридоре зазвонил телефон.
Через минуту Маргарита вернулась в комнату.
- Он заказал фаршированную рыбу и бросил трубку. Удивительно самонадеянный товарищ. Он даже не удосужился спросить, согласны мы или нет.
- Кто? Сашка?
- Кто же ещё? Он приедет к нам Первого мая вечером после концерта, и мы, сначала, поедем смотреть праздничную иллюминацию, а потом к нему домой
-Татьяна будет в восторге, - Говорю я.
- Ещё бы! – Соглашается Маргарита. - Я думаю, что в этот раз вам не удастся поиграть в шахматы.
- Почему?
- У меня есть подозрение, что там, на Усачёвке, появилась ещё одна Маргарита.
- Откуда ты знаешь?
- Шурик предупредил, что теперь нас будет больше, и что её тоже зовут Маргарита. Пойдём спать, муж мой. Улыбнись! Пойдём спать!
Я конечно и раньше догадывался, а теперь я знаю точно, что есть такое время, когда решаются все проблемы и исчезают бесследно все конфликты.
Этот мир, всё-таки, не так уж плохо устроен!

ВОТ ПРИШЁЛ ГАЙДАР

- Здравствуй, Гайдар! Ты что, меня тут ждёшь?
- А что я могу около твоей проходной ещё делать?
- Что-нибудь случилось?
- Да! – Гайдар хлопает меня по спине. – Пойдём, дружище, а то тут зевак полно!
- Не тяни, - прошу я его. – Рассказывай! Что случилось? У тебя даже усы торчком стоят!
- Анастасия ушла от Виктора.
- Как это? – Я даже остановился. – Что значит ушла?тКуда она могла уйти?
- А вот так! – Гайдар потянул меня за руку. – Пойдём. Мне надо с твоей Маргаритой поговорить.
- А причём тут Маргарита? - удивляюсь я. - Ты мне скажи толком, что значит ушла?
- Да очень просто! Ушла и всё. Взяла свои вещи, Ванечку, оставила записку и ушла.
- Куда?
- А я не знаю! - пожал плечами Гайдар. - Наверно к тётке своей. Куда она ещё с Ванечкой могла уйти?
Я до того, как к тебе приехать, к этой тётке ходил. Стучал, стучал. Вокруг ходил. Никто мне не открыл. Людей спрашивал, соседей. Никто ничего не знает! Вот, к тебе приехал.
Витька дома сидит. Как сел за стол, так и сидит, не двигаясь. Его мамаша там ещё ему в душу подливает.
Боюсь я, что Настасья из-за неё ушла. Всё та её за институт корила, что вечерами на свою учёбу уходила, что больше мужа зарабатывает, командует много. Как это она про неё говорила? Ага! «Из себя меня корёжишь, из грязи да в князи!» Ты знаешь, что это обозначает?
- А причём тут моя Маргарита?
- Виктор говорил мне, что Настя с твоей женой очень долго разговаривала по телефону на днях. Он даже удивился, что так долго.
Что-то она Маргарите рассказывала. Витька всего не понял. Она тихо говорила. Зачем-то про евреев вспомнила, про Филиппка. Плакала по телефону, вроде.
Может, Маргарита что знает? Мне Настю найти надо, а то Виктор свихнётся. Сидит, бормочет: Ванечка! Ванечка! Куда нам дальше идти? Сюда?
Мы перешли через Башиловку.
- Что Анастасия Маргарите  про евреев говорила?
- Да не понял он! Филиппок ей что-то написал, а она твоей рассказывала. Какая женщина, - кипит Гайдар. – Какая женщина так поступить может с мужчиной? У вас, у русских, всё не по-человечески! Зачем она так обидела мужчину? Ребёнка взяла! Зачем взяла? Это разве только её одной сын? Куда идти дальше? Это твой дом?
- Есть будешь? – Спрашивает Гайдара Маргарита.
- Не буду!
- Будешь! Что же нам одним есть, а гость рядом будет сидеть и смотреть на нас?
- Слушай, Маргарита! Где Настя? Ты знаешь! Скажи где она.
- Нет, - Маргарита покачала головой. – Я не могу тебе сказать, где она. Ты зря волнуешься. Она обязательно позвонит Виктору и будет с ним разговаривать. Настя не вздорная, а разумная женщина. Это у них очень давно началось. Она Виктору не один раз говорила, а он слушать не хотел. Он свою маму только слушал. Ну, вот и дослушался! А меня про неё, пожалуйста, не спрашивай. Я думаю, что она мне больше звонить не будет.
- Почему не будет? Ты ей что-нибудь сказала? Она на работу не приходит, - Волнуется Гайдар. – Я у начальства спрашиваю – они только глаза закатывают. Молчат все! Она им что, на языки всем наступила? Почему она так сделала, скажите?
- Гайдарчик, - Маргарита ставит перед ним тарелку с картошкой. – Ты, милый мой, ешь спокойно и послушай, что я тебе скажу.
Настя Виктору давно говорила, что надо жить отдельно от его родителей. Свекровь её совсем достала! Она простить не может Насте, что та  институт закончила, что заработок у неё выше, чем у Виктора, что она книги читает и в театр ходит. Она же давно отдельно от Виктора живёт.
Ты пойми, Настасья серьёзным человеком стала, а Витя как был маменькиным сыночком, так им и остался. Он только о деньгах думает. Больше его ничего не интересует. Его даже в кино Настя вытащить не может. С работы пришёл, поел и к мамаше. Что она ему скажет – то и делает. Ванюшка его за штаны дёргает: Папа! Папа! А он отмахнется, мол, некогда мне, сынок. Так? Что молчишь?
- Это она тебе всё рассказала?
- Рассказала.
- Он хозяин в доме… - начал, было, Гайдар.
- Да никакой он не хозяин. Одно название! Ему с Настей даже поговорить не о чём. Смотри, куда она ушла в жизни. Ты знаешь, что её в большую типографию начальником производственного отдела приглашают? А Витя как был заурядным печатником, так им и остался. Он хоть одну книгу в жизни прочёл? Что ты вилкой там ковыряешь? Ешь, как следует!
- Он получает больше меня. – Бурчит Гайдар. – Он у нас первый печатник!
- Да не нужны ей его деньги! Разве в деньгах счастье? У неё совсем другая мечта! Надо, чтобы люди вровень шли!
- У тебя Аркадий тоже печатник, - Повернулся к Маргарите Гайдар. – Значит, ты тоже от него сбежишь?
- Зря ты это сказал, Гаджиев! - Маргарита вышла из комнаты.
Тапоня встала в кроватке. Смотрит на Гайдара. Вдруг сморщилась и заплакала.
- Ну-ну! – Сказал я ей. – Нет у нас пока причины плакать.
Ты, Гайдар, действительно, ляпнул, не подумав.
- А ты что, считаешь, что Настя права? – Кипятится Гайдар. - Она семью разрушила! Как так можно! Женщина не может так! Да!
- Погоди, - Говорю я Гайдару. – Вон, мне кажется, Маргарита Насте звонит.
- Ты понимаешь ,- Гайдар говорит мне шёпотом, оглядываясь на Тапоню.  – Эта самая Людочка сказала мне, что замуж за меня не пойдёт потому, что я живу в подвале. Маргарита пошла за тебя замуж, когда у вас вообще ничего не было. Ты вон до сих пор в форме ходишь. Это что? От хорошей жизни? Я же всё понимаю. С нуля начинать это врагу не пожелаешь!
А этой подвал не нравится. Я про вас с Маргаритой ей сказал, а она говорит, что она не дура. 
Скажи, мне кому такая жена нужна?
Мой дед всю жизнь прожил с моей бабкой в этом подвале. Клянусь, они хорошо жили и были счастливы! Из этого подвала мой отец ушёл на фронт Он тоже жил счастливо с моей матерью! Теперь я живу в этом подвале, и мне хорошо.
Мне хорошо, а её этот подвал не устраивает. Видите ли, в подвале сыро и небо далеко. А она без неба жить не может! Её не устраивает мой подвал. Так? Да?
Я ей говорю: «Тебе подвал не нравится? Да? Хорошо! Поедем со мной в горы. Там небо рядом. Можно рукой пощупать. Там  живёт вся моя родня, и они давно меня к себе зовут». Знаешь, что она мне сказала? Она сказала, что в горах живут дикие люди. Мы, оказывается, дикие, а она не дикая?!
Зачем мне такая жена? Её одно не устраивает, потом другое не устраивает. Может быть, я её тоже не устраиваю?
Эти женщины сами не знают, что хотят, понимаешь! Эта Людочка, она совсем ничего делать не умеет. Она думает, что если красавица, то это всё. Она глупая? Да?
В горы она тоже не хочет. Подвал её не устраивает, горы её не устраивают, а теперь, слушай, она меня не устраивает! Она меня совсем не устраивает!
Вот Настя умная. Она у нас в цехе, как мужчина, командует, и дома полы моет и стирает. Ванечку растит. Такая женщина! Ты пироги её ел? Тогда объясни мне, почему она так поступила?
Пришла Маргарита. Села на диван.
- Ты с ней разговаривала? – Спрашивает Гайдар. – Она с тобой говорила? Скажи, что она тебе сказала?! Там Витя сидит один. Я его таким никогда не видел. Понимаешь, Маргарита? Человеку плохо! Это нельзя, чтобы человеку было плохо!
- Поезжай домой, Гайдарчик. Анастасия умная женщина. Они с Виктором разберутся в своей жизни. Главное – не мешай им. Ладно?
- Ты так думаешь, Маргарита? – Гайдар поднимается со стула. – Ты умная женщина. Скажи ей, что так нельзя!
- Я знаю, Гайдарчик, всё будет так, как надо!
- Проводи меня до автобуса, - просит меня Гайдар.- А то я тут у вас заблужусь.
- Ты уж, Аркадий, прости меня. Залепил я, действительно, не по делу. У вас-то, вроде, всё в порядке?
- Слушай, Гайдар! А что тебе Виктор говорил про то, что Настя говорила Маргарите про евреев.
- Да я тебе уже говорил! Что ты с этими евреями ко мне пристал? Тебя то это не касается. Виктор ничего  не понял. Я же говорю – она тихо говорила, а потом плакать стала.
Подошёл автобус. Гайдар поднялся на ступеньку, повернулся ко мне.
- Скажи своей жене, что так нельзя! Скажи, чтобы она говорила с Настей!
- Гражданин, - Спросила Гайдара кондуктор. – Вы собираетесь ехать или вам надо ещё поговорить?
- Зачем говорит! – Гайдар махнул мне рукой. – Что эти слова нам дают? Аркадий! У тебя-то, всё нормально?
- Вроде всё, - Говорю я. – Пока, вроде, терпится. А что дальше – я не знаю!
Ушел автобус. Увёз Гайдара. Надо домой возвращаться. О чём Настя говорила Маргарите? Причём тут евреи? Или причём? Что можно ждать от женщин? Как эта жизнь может повернуться?
- Проводил? – Спрашивает Маргарита.
- Проводил.
Молчим.
Каким-то тяжёлым выдался этот вечер. Вроде бы мы с Маргаритой не ссорились, а разговор не получался. Такого у нас ещё не бывало. Она молчала, я молчал. А Тапоня наоборот весь вечер капризничала. Что-то не по ней сегодня было.
 Хоть бы Иосиф случайно проходил бы мимо!

САРАФАННОЕ РАДИО. ТОТОШНИКИ.
Я ОТПРАВИЛ ПИСЬМО ХРУЩЁВУ.

- Ты Петровну знаешь? – спрашивает меня Ефросинья.
- Откуда? Это кто такая?
- Она в бараках, в тех, что у свинарников, живёт. Курьером у нас в издательстве работает.
- Ну, и что? – Я ставлю стеллаж с бумагой поближе к машине, чтобы удобнее подавать на стол.
- Мы с ней вчера за мясом стояли. Я ей про тебя всё рассказывала, что теперь у меня просто курорт. И бумагу ты мне подвозишь, и смывать машину помогаешь. А она мне говорит, что слышала от секретарш, что схарчат скоро мой курорт и не поперхнутся.
Я, конечно, её так аккуратненько спрашиваю, кто, мол, это так намастырился моего печатника съесть, и зачем это им надо. А она мне говорит, что это всё плешивый Пётр Сергеевич чекиста Назарова науськивает. Что-то им обоим твой «курорт» насолил.
Ты бы поосторожней был, Аркадий. Народ этот скользкий.
Ну, и что мне после такой информации делать надо? По репке этому плешивому постучать или в партком бежать жаловаться?
Ну, если ты по репке человеку стучишь, то объяснять ему за что, совсем не обязательно. Пусть он сам догадывается. А вот с парткомом вопрос посложнее будет.
Собственно, что мне Гришунину говорить? Что донеслось до меня по сарафанному радио, что плохие дяди замышляют против меня козни? Не серьёзно! Детский сад какой-то!
А с другой стороны, если всё это правда, то сидеть, сложа руки, и ждать, что будут – это не по мне. Мне голова моя для других мыслей нужна, и овечкой на заклание я быть не собираюсь.
Подумал я, подумал и решил, что лучшая защита – это нападение. Где-то когда-то от кого-то я это слышал.
Дня через два, когда мысль моя окончательно созрела и готова была материализоваться, я стоял после работы у проходной, и каждый выходящий из типографии считал своим долгом поинтересоваться, чего это я тут потерял и почему не иду домой. А кое-кто, заговорщицки подмигивал, и намекал, что с меня причитается. О чём бы это они?
- Друга жду, - Объяснял я любопытствующим товарищам. - А насчёт того, что причитается, это я не в курсе дела.
Народ вроде весь прошёл, а его, моего желанного, всё нет. Я уже уходить было собрался, смотрю, идёт. Увидел меня  - заметался. Вроде и идти ему надо, а с другой стороны со мной встречаться не хочется. Значит, сарафанное радио меня проинформировало точно. Рыльце то у него видно в пушку, а иначе чего ему меня бояться?
Наконец, он, видимо, решился. Вышел из проходной. Хотел было юркнуть в сторону, но тут я к нему подхожу и так спокойно и даже миролюбиво говорю ему, что всё знаю и не одобряю его действия.
Он, вроде, дёрнулся, собрался было обратно в проходную вернуться, но я его успокоил и сказал, что бить я его в данное время не собираюсь, но есть у меня против него такая бомба, что ему мало не покажется!
 Тут я помолчал и внимательно посмотрел ему в глаза.
- Вы, Пётр Сергеевич, понимаете, что я имею ввиду? Вот вы к товарищу Назарову ходите. Но и мне эта дорога тоже не заказана. Чей же козырь будет старше ваш или мой?
Привет вам, товарищ Гавриленко! Учитель мой незабвенный и наставник! Учил ведь меня, что  говорить можно всё, что угодно, а слушатель пусть сам догадывается, о чём речь идет.
Усмехнулся мне в ответ «техника безопасности», кривовато так усмехнулся.
- Пугаете?
- Ну, что вы! - постарался я его разубедить. – Почему я должен вас  пугать? Господь с вами! Я просто информирую вас. По товарищески, так сказать. Как говорится: бьём врага его же оружием.
Конечно же, вы понимаете, мне было бы легче начистить вам рожу, и это было бы честнее, чем таким грязным делом заниматься, как рассказывать другим про ваши делишки. Но тут уж вы сами выбирайте. Что вам больше по сердцу?
Эх! Знать бы действительно что-нибудь про его дела – разговор совсем другой был бы.
- Зря ты со мной связался, - зашипел он на меня. – Я тебя урою…
- Вот -вот! – Я взял его за локоть. Крепенько так взял. – Я это и имею  ввиду. Откуда тебе, падла, такие слова известны? Может быть ты «по фене ботаешь»?
А вот то, что произошло дальше, можно было бы назвать озарением. Клянусь, я не знаю, почему я сказал ему это. Кто мне нашептал в этот момент? Кто заставил призадуматься, что не похож этот плешивый на «делового»? Ну, ни капельки не похож! А если он не «деловой», то…
- Ты ведь, сучёнок, раньше легавым был. – Улыбнулся я ему. Со значением улыбнулся. - Попёрли ведь тебя оттуда. После 53 года попёрли?
Он рванулся от меня, но я удержал его за рукав.
- Ты ведь, я думаю, обо мне наслышан. Дружок твой, наверно, тебе обо мне много чего нарассказал. Это ему, конечно, тоже зачтётся, как за разглашение. Так? Вот, из этого, ты и исходи, что конкретно тебя может ожидать в ближайшем счастливом будущем.
 Какие-то странные фигуры стали подходить к нам, подозрительно смотреть на меня. Вроде бы спросить они что-то хотели и опасались чего-то. Не плешивого, меня они опасались.
- Пусти! – Он рванул руку.
- Иди, - сказал я ему. – Пока!
Из проходной вышел Коля Петин. Огляделся и пошёл в сторону Перовского парка. Странные фигуры гуськом двинулись за ним.
Пётр Сергеевич как-то странно пометался из стороны в сторону, опасливо поглядывая в мою сторону.
Он, очевидно, не знал, что делать и, наконец, решившись, кинулся догонять уходящих за Петиным людей.
- Не одна ли эта компания? – подумал я. – Может быть это и есть его делишки?
Кто-то дернул меня за рукав.
– Тотошники уже ушли? - Прошамкал седой лохматый мужик, одетый в какой-то задрипанный лапсердак.
- Ушли, отец, - посочувствовал я ему. – Опоздал.
- А у тебя ничего нет? – С надеждой спросил он. – Я тебе полторы… нет, две цены дам.
- У меня всё кончилось, - с сожалением ответил я ему.
- Жаль! – Вздохнул он. – Вот, ты понимаешь, какая-то задрипанная бумажка, а вовремя её получишь и такие деньги огрести можно!
- Конечно, - согласился я с ним. – В бумаге сила, особенно если знаешь, как с ней поступить!
- Ты сам-то играешь? – Лохматый стал вглядываться в меня подслеповатыми глазами. - Я тебя что-то ни разу не видел. Если не играешь, то и не начинай. Это страшное дело! Стоит туда попасть и всей жизни конец! Вот у меня ни семьи, ни кола, ни двора. Всё спустил! А ты молодой. Держись от этого подальше.
Он ухватился за мою пуговицу.
- И я тебе скажу так. Сколько верёвочке не виться, а кончик обязательно будет. Вот вы воруете их и за три дня до заездов нам толкаете. Но ведь вас, рано или поздно, поймают. Что, милиции трудно узнать, в какой типографии печатают программы ипподрома?
Ты мне, парень, нравишься. Не связывайся с этим делом. Ведь всю свою молодую жизнь погубить можешь! Заведи себе лучше семью. Детишек настрогай! – Он задумался о чём то.
- А у меня, знаешь, детишки были. Хорошие были!
Он помолчал, а потом с надеждой спросил,
- Куда они все пошли?
Я махнул рукой в сторону Петровского парка.
Охранник открыл ворота. Из территории типографии выехала машина. Мельком в окне я увидел Бескоровайного. Мне даже показалось, что он мне рукой махнул.
- Ты чего тут, понимаешь, ошиваешься? – спустился со ступенек проходной Водяхин. – Тебя что, предупредил кто?
За ним вышел особняк Назаров. Посмотрел на нас. Хмуро так посмотрел.
- Пошёл я, - сказал он Водяхину. – Вот увидите, что прав я был.
- Ты всё никак не успокоишься? Ты сказал и тебе сказали! – Гришунин задержался на ступеньках проходной. – А, тут и виновник торжества! Что ждёте, Левин? Дома жена ждёт, а вы тут прохлаждаетесь!
- Да я уже всего дождался, Михаил Васильевич! Домой собираюсь.
- Ты, Иван Иванович уже успел ему рассказать?
- Да вы что! Товарищ Гришунин, я же вместе с вами шёл. Когда бы я успел. Выхожу, так сказать, а он тут болтается. Может его, понимаешь, кто предупредил? Только это не моих, это самое, рук дело.
Он повернулся ко мне.
- Тебе кто про сегодня говорил?
- Да никто мне ничего про сегодня не говорил. У меня тут свои дела были. А про ваши, я ни сном, ни духом. Я даже не знал, что вы до сих пор на работе!
- Тогда, поздравляю, - сказал Гришунин. – Доверие вам оказано, несмотря на всякие мнения. – Он посмотрел в сторону особиста Назарова.
- А я при них и остаюсь, - Сказал Назаров. – Так что, до свидания!
- Вы, товарищи, - взмолился я. – скажите, наконец, в чём дело, а то я стою тут как болванчик.
Вы тут между собой разговоры разговариваете, а я, как бы, не причём!
- С понедельника идёшь работать на Хорошёвку, - Сказал Водяхин. – Утвердили сейчас твою кандидатуру. Будешь с немцами работать.
- Вам куда? – Спросил Гришунин.
- Я тут пешочком. – Водяхин махнул рукой в мою сторону. – До Савёловского вокзала.
- И я туда же. – Сказал я.
- Тогда до свидания! Я на трамвай, - Гришунин улыбнулся. – Вы, Левин, по дороге Ивана Ивановича вопросами не мучайте.
Мы идём с Водяхиным вдоль дома художников. На первом этаже видно мастерские скульпторов. Через большие окна смотрят на нас чьи-то гипсовые головы.
- У меня к вам, Иван Иванович, только один вопрос. Вы мне скажите, что такое тотошник?
Водяхин остановился.
- Это тебе, понимаешь, к чему?
- Так, интересно. Я до сегодняшнего дня такого слова не слышал.
- Ты, вот что, это самое, выкладывай всё на чистоту. Чего ты, так сказать, тут болтался?
Ну, я ему всё и выложил. От начала до конца.
Про начало он сказал мне, что я псих ненормальный. Что замашки у меня тюремные, а вот конец, это дело серьёзное. И чтобы я этим не вздумал заниматься.
- Так вы скажите мне, наконец, что такое тотошник? Или это секрет какой?
- Тотошник – это человек такой, который, понимаешь, на бегах играет. Больной это на голову человек!
 - Что же они у типографии вертятся?
- Это вот, так сказать, и меня интересует. И не только меня. А тебя, понимаешь, никак это дело не касается. Чтобы ты носа в это дело не совал! Тебе куда дальше идти? Туда? Ну, тогда прощай, до завтра. А про тотошников своих забудь. Мой тебе, понимаешь, совет.
- Иван Иванович!
- Ну, что тебе?
- А что вы со мною возитесь? С чего это ко мне такое отношение?
- Ты, Левин, помнишь, что ты в первый день сказал, так сказать, насчёт своей зарплаты?
- Не помню.
- Ты сказал мне, что сначала разберёшься с машиной
- Ну и что, - Не понимаю я. – А как может быть иначе?
 - Вот и я про то же. Сначала, понимаешь, работа, а деньги потом. Будь здоров. Я из-за тебя на электричку опоздаю.
- Господи! – Открывает мне дверь Маргарита. – Я чуть с ума не сошла! Где ты пропадаешь? Хоть бы позвонил! Сидишь тут и, чёрт знает, какие мысли в голову лезут! Муж исчез!
- Прости. Но, правда, не откуда было позвонить. Главное, это то, что ты можешь меня поздравить. С понедельника я работаю с немцами. Сегодня меня утвердили. Теперь ты можешь говорить, что муж у тебя работает с иностранцами.
-Ты считаешь, что мне это важно?
- Я не знаю. Может важно, а может, и нет.
- Ладно, - Вздыхает Маргарита. – По-моему это у тебя пунктик появился. Что-то иногда тебе в голову приходит, и тогда вся наша жизнь наперекосяк идёт. Молчишь, пыхтишь, накручиваешь себя!
Пойдём, я тебя накормлю. И с дочерью поздоровайся. Она наверняка ждёт тебя. Только и слышишь от неё, папа да папа.
Меня встречает радостный перезвон погремушек.
Маргарита садится напротив меня. Смотрит, как я ем.
- Ты что?
- Ничего. Давно не видела.
- Соскучилась?
- Есть немножко! Анна Кондратьевна предупредила, что скоро выдохнется. Эта девица ползает со страшной скоростью. С ней всё время надо заниматься. Она уже в «ладушки» играет. Не сегодня-завтра должна пойти. Смотри, как она, глядя на тебя, отплясывает. Улыбнись ей!
- Я завтра отправляю письмо Никите Сергеевичу. Да?
- Будем пробовать, - вздыхает Маргарита. – Куда нам деваться!
 
КОВАНОВСКИЙ, НЕМЦЫ. ВЕЛИКАЯ СИЛА ПОЭЗИИ
ВОЕННЫЙ ДОЗНАВАТЕЛЬ.

Мы встречаемся с Водяхиным в половине восьмого утра на остановке троллейбуса у Советской гостиницы. Он пришёл минута в минуту!
- Иван Иванович! А как я с ними шпрехать буду? Я по-немецки знаю только, что ножик – месер, лучше – бесер, маслобойка - бутерфас и что такое – вас ист дас.
- Про маслобойку – это, так сказать, зауважал я тебя! Тут ты, понимаешь, на коне! На пальцах, в крайнем случае, надо будет пробовать объясняться.
Подошёл троллейбус. Я пропустил его вперёд.
- Уважаешь! – отметил Водяхин. – только вот не всех. Тут, между прочим, Левин, к тебе военный дознаватель, так сказать, придёт на днях. Так ты с ним будь поосторожнее. Говори, это самое, только то, что видел и не больше.
- Почему дознаватель? По какому поводу? А что я видел? Я пока вообще ничего не видел? – Забеспокоился я.
 – Я, товарищ Водяхин, стукачом не был и не буду. Вы это учтите!
- А никто тебя и не заставляет стучать. Он тебе сам скажет, понимаешь, что его интересует. Это, так сказать, если найдёт нужным.
Через маленький скверик мы подходим к зданию из серого кирпича. Вид вполне солидный. Широкий застеклённый подъезд.
- Всё как у людей, - Комментирует Водяхин. – Пропуск-то ты не забыл?
Часовой внимательно нас оглядывает. Чего это он на нас так уставился?
- Я тут каждый день проходить буду, - довожу я до его сведенья. – Так что ты лучше просто меня запомни, чтобы мне пропуск каждый раз не искать по карманам.
- Идите, - говорит нам часовой.
- Ни хрена себе, порядки! – Возмущаюсь я. – Он даже нас не поприветствовал. Ну, пехота!
Понимаешь, - Объясняю я Водяхину. – Солдат матроса, а тем более старшину второй статьи, обязан приветствовать, как генерала. Одно дело – пехота- матушка в портянках, а другое флот!
- Что-то ты разговорился больно, Левин. Нервничаешь, что ли?
- Это есть, Иван Иванович. Сам не знаю, почему.
Нас встретил вроде бы обыкновенный человек, высокий, поджарый. Одетый в наш, советский халат. Чистенький, отглаженный. Ну явно, что он немчура-аккуратист.
- Хенде Хох! – Поприветствовал я его.
- Вы наверно хотели поздороваться? – Спросил меня встречающий, пожимая руку Водяхину. – Ковановский я, Владимир Иванович. А вы наверно Левин?
И взгляд у него такой, словно я ему поперёк горла. Что-то он мне не очень нравится.
- Левин, - согласился я. - Прошу прощения. Я хотел сказать «гутен морген».
Ковановский кивнул головой.
- Немецкий язык знаете?
Я отрицательно помотал головой.
- Тогда, прежде чем что-то сказать, узнайте, что это слово обозначает. Понятно? Сейчас вы пройдите в гардеробную. Там увидите шкафчики. Ваш № 21. Вот ключи. Переодевайтесь и поднимайтесь на  второй этаж в цех.
Я переоделся и поднялся на второй этаж, открыл широкую дверь, и передо мной открылся просторный, с белоснежными, выложенными кафельной плиткой стенами, высоченными потолками, широченными окнами цех-мечта. В самом конце его возвышалась уже собранная печатная машина.
Ковановский критически осмотрел меня.
- Вам что, товарищ Левин,  положенную спецодежду не выдали? Почему вы во флотской робе? Или вы такой вольтерьянец? – Спросил и чуть-чуть усмехнулся.
- Я, товарищ Ковановский, думаю, что это не существенно. – Высказал я ему свою точку зрения.
- А я, товарищ Левин, думаю, что существенно. В цехе должен быть прядок. Положено вам быть одетым в спецодежду, значит, вы обязаны её надеть. В работе мелочей не бывает. Прошу это запомнить! Монтажники и наладчики прибудут, - Он посмотрел на часы, - через  двадцать минут. Пока можете ознакомиться с первой машиной.
В монтажных работах участвовать вы не имеете права. Только смотреть! Но смотреть надо тщательно, придирчиво. В регулировке и наладке машины вы должны принимать самое активное участие.
Вначале вам придётся выполнять приказания мастера-монтажника. Как освоитесь, опять основная задача – контроль. Учтите, что после того, как монтажные работы закончатся, и цех начнёт работать в своём нормальном режиме, в ваши функции будет входить обучение персонала и постоянная помощь в настройке оборудования.
Посмотрите машину, а потом зайдите ко мне в кабинет, чтобы расписаться в журнале по технике безопасности.
Он развернулся и пошёл куда-то в другое отделение цеха.
- Иван Иванович! Это кто?
- Ковановский? Начальник цеха.
- А вы?
- Я тоже начальник цеха. Я – там, на Масловке, он – тут.
- А потом?
- А потом, Левин, так сказать, суп с котом!
- И вы, Иван Иванович, думаете, что я с ним смогу работать?
- Ну, это самое, я ведь с тобой работаю. А ты думаешь, что с тобой легче, понимаешь, работать, чем с ним? У тебя, так сказать, гонору на два цеха хватит и тараканов в голове по самое некуда!
Ладно, делом надо заниматься!
Посмотрел я машину. Вроде, ничего особенного в ней нет. Просто в два раза больше. Тут, чтобы по мостикам прыгать, не козлом, а обезьяной надо быть!
Вроде бы, всё знакомо. Ну, кое-что добавлено для облегчения работы. Например, стапельная приёмка. Зато валики тяжеленные. Наши помощницы женщины с ними не справятся. Вынимать их для смывки и ставить обратно – мужское дело. И приспособлений для смывки никаких нет. Хреновина с морковиной! МАНовская машина, на которой я на Ленивке работал, вроде получше была. Человечнее!
Короче, рассмотрел я это чудо прогресса и успокоился. Можно спокойно идти к новому начальству.
На двери кабинета табличка:

Начальник
печатно-брошюровочного цеха
Ковановский
Владимир Иванович

- Что скажите, Левин? – интересуется Ковановский. – Познакомились?
- Велика Федора, Владимир Иванович.
- Думаете, дура?
- Да нет. Просто ожидал чего-то необыкновенного. Разговоров было много.
- Значит, проблем вы для себя не видите?
- Ну, почему. Проблемы будут. Куда же без них. Но не так, чтобы очень уж много.
Женщин вот только жалко. Красочная система уж больно тяжела. Не справятся наши тётки с этими валиками.
- Ну что же, - Ковановский показывает мне пальцем на то место в журнале, где я должен расписаться. – Новых, молодых наберём. Таких, чтобы и в избу входили, и лошадей останавливали.
- А наших куда?
- У нас люди не пропадают. Найдутся и для них места. Не у нас, так ещё где-нибудь.
В дверь кабинета постучали.
- Заходите, - разрешил Ковановский.
Зашли трое. Вроде бы обыкновенные люди. На улице встретишь, даже не подумаешь, что иностранцы Полукомбинезоны голубые и пряжки на помочах блестящие. Рубашечки в клеточку одинаковые.
- Знакомьтесь, - предлагает Ковановский. – Электрик Курт.
Белобрысый коротышка уставился на меня. Лет ему двадцать, а может быть, и меньше. Интересно, у него гонору больше, чем у меня? Скептически так меня разглядывает. Ну, это по молодости!
- Привет, Курт! – Говорю я ему как можно любезнее. – Как живёшь?
Ничего он мне не ответил, но улыбнулся. Вот, уже прогресс!
- Механик Бруно – Продолжает Ковановский. – Он старшим у вас будет.
Этот постарше. Кивнул мне головой. И на том спасибо! Сколько же ему лет было во время войны? Если в сорок пятом году был в Гитлерюгенд, возможно, и стрелять ему пришлось. Как мне с ним себя вести?
- Печатник Иво.
Этот Иво улыбается мне, как лучшему другу. И головой кивает и глазами подмигивает. Ну, просто, душа-человек!
- А это, - Ковановский указывает пальцем на меня. – Аркадий Левин. Наш печатник. Имеет большой опыт работы на ваших немецких машинах.
- Хорошо, хорошо, - Сказал Бруно. – Ему не надо зашивать карманы?
Немцы рассмеялись.
Ковановский сказанное пропустил мимо ушей.
- У нас вчера опять пропал инструмент. Мы так доживём до того, что работать будет нечем. – Презрительно кривит губы Бруно. – Я думаю, товарищ Ковановский, надо запирать цех.
Насчёт карманов я промолчал, но память у меня хорошая. А этот Бруно – человек-то он совершенно обыкновенный. Конечно, немцы аккуратисты, но и на старуху бывает проруха. Поживём – увидим.
- Вот это? – Спрашивает Ковановский и достаёт из ящика стола отвёртку.
- Я! Я! – Залопотал Курт.
- Бруно, - Ковановский протянул отвёртку Курту. – Спросите у него, где он её оставил. Для чего ему понадобилась отвёртка в клозете?
Бруно что-то начал говорить Курту, но Ковановский его остановил.
- Разговаривать будете потом. Мы платим вам не за разговоры, а за работу.
Администрацию не устраивают те темпы, которыми вы работаете. На днях приезжает представитель вашей фирмы. Постарайтесь, чтобы к этому времени работы по плану были выполнены.
А вы, Левин, посматривайте за хвалёным немецким качеством.
Бруно перевёл всё, что сказал Ковановский.
Немцы ещё раз посмотрели на меня как бы стараясь понять, что им от меня можно ждать. Повернулись и гуськом пошли в цех.
Я вопросительно посмотрел на Ковановского.
- Давайте, идите за ними. Смотрите, как они работают. Сегодня они должны проверить первую машину и сдать её вам.
Первую машину я принял без замечаний. Немцы остались довольны.
- Знаешь, Рит! Эти фрицы совсем неплохие ребята. Но Ковановский… Это, я тебе скажу, явление!
- Подожди со своим Ковановским и сядь на диван.
Маргарита вынимает Тапоню из кроватки, ставит её на ножки.
- Протяни ей руки, папаша! Лови!
Пошла!
Это, я вам скажу, – событие!
Теперь маршрут наших прогулок качественно изменился. Любимым нашим местом стал парк стадиона «Динамо». На месте мы по-прежнему не стоим. Мы всё время в движении.
Продолжаю молиться на создателей этой чудо-коляски.
Девица наша категорически отказывается в коляске лежать и сидеть, как все нормальные дети. Это не по ней! Если она не спит, то единственная поза, которая её устраивает это стоять, держась за опущенный тент, и гордо поглядывать на встречных.
Самое замечательное, что это безобразие было предусмотрено конструкторами этого экипажа.
Дополнительно к коляске прикладывался достаточно широкий пояс, одеваемый пассажирке на то место, которое со временем будет называться талией, и четыре ремешка, фиксирующие упрямых детей между бортами экипажа.
Мы торжественно следуем по аллеям парка. Круг за кругом. Раскланиваемся с уже знакомыми мамами, бабушками.
Отец я тут один и поэтому пользуюсь всеобщим вниманием и уважением. Наверно чувствуя наше особое положение,  девица моя гордо стоит впереди, словно вперёдсмотрящий.
На достаточно приличном от нас расстоянии появляется некая дама, которая, в гневе размахивая руками, вещает на всю округу о совершенно безответственных отцах, подвергающих своих детей смертельному риску.
- Посмотрите, как он везёт ребёнка! Этот бедный ребёнок сейчас вывалится из коляски, а папаша шагает как герой! Безобразие!
Поравнявшись с нашей коляской, она на секунду замолкает.
Тщательно обозрев страховочное устройство, она, гордо удаляясь от нас, продолжает с такой же яростью проклинать этот совершенно загнивший Запад, выпускающий такие немыслимые коляски, где детей приходится держать, как щенков, на привязи!
Тапоня оборачивается ко мне, и я понимаю, что если бы её словарный запас был бы несколько богаче, то мне было бы проблематично повторить то, что она могла сказать по этому поводу.
Но не был бы я Левиным, если бы не нашёл способа заставить её сесть.
Ура! Я нашёл на неё управу!
Поэзия! Вот что завораживало её!
Сначала мы, естественно,  попробовали Агнию Барто.

Идёт бычёк качается,
Вздыхая на ходу.
Ой! Доска кончается,
Сейчас я упаду!

Да простит меня прекрасная поэтесса, её вирши безусловно изумительны и помогли, но ненадолго.
Когда я прочёл про бычка третий раз, Тапоня равнодушно встала и заняла своё командное место.
Вернувшись домой и пройдя по памяти рекомендованный список литераторов, писавших для детей от года до шестнадцати, мне удалось ухватиться за спасительную ниточку.
Два гиганта отечественной поэзии, с моей помощью, начали сражение за сердце моей маленькой девочке.
 Я не могу сказать, что кто-то из них оказался явным лидером. С точки зрения моей дочери, они были равны. Слушать их вирши она могла сколько угодно. Весь вопрос упирался в мою память, а она меня подводила. Объём её был явно мал!
Первым вступил в бой Владимир Владимирович Маяковский.

Жили-были
Сима  с  Петей.
Сима  с  Петей
были  дети.
Пете  5,
А  Симе  7 -
и  12  вместе  всем…

Громадные карие глаза и чуть приоткрытый рот.
 Ну, честное слово, она всё понимает. Ей это интересно. Ей Богу! Я ничего не придумываю! Этот ребёнок следит за развитием событий.
А следующий день мы посвящаем  Александру Сергеевичу Пушкину.

У лукоморья дуб зелёный,
Златая цепь на дубе том.
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом.

Всё это очень хорошо и приятно. Есть, чем гордится и о чём совершенно  необходимо срочно рассказать  жене, друзьям и товарищам, но…
Репертуар-то надо постоянно пополнять!
Думаете это шутка? Читать стихи мне приходится два раза в день. На прогулке и перед сном.
Хорошо было на Масловке. Сидишь на прогоне, смотришь как стучит моя соломорезка и занимайся, чем хочешь. Голова совершенно свободна, проблем нет. Хочешь, учи Чуковского, хочешь – Роберта Стивенсона

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще мёда,
Пьянее чем вино

 А на Хорошёвке не до репертуара. Тут голова совсем другим занята. Про зашитые карманы я постоянно помню! Будет и на моей улице праздник!
Для облегчения своей судьбы я предложил Маргарите  заменить вечернее чтение стихов колыбельной песней.
Маргарита решительно воспротивилась, сказав, что надо оберегать психику ребёнка.
- А если шёпотом? – уцепился я за соломинку.
- Безусловно, - согласилась Маргарита,-  Но только стихи.
А я так люблю петь! Когда мы гуляем по тихим аллеям Петровского парка и никого рядом нет, я позволяю себе, конечно не так громко, как хотелось бы, спеть моему ребёнку, например, арию Мефистофеля. И ничего. Она довольно спокойно это выдержала. Девочка у нас совершенно здорова.
С тех пор, как я работаю с немцами, меня преследует мечта, поймать их на какой-нибудь халтуре. День проходит за днём. Начали монтаж второй машины и наконец…
- Бруно! Печатный цилиндр так не устанавливают!
Говорю я это небрежно. Вроде, как бы нехотя.
Конечно, я стараюсь сказать это как можно вежливее, тщательно скрывая радость, что, наконец-то, я поймал немцев на нарушении. Какое же это удовольствие! Ради такого момента стоит жить!
Я тебе, немчура, зашитые карманы припомню. Ты у меня сейчас икать начнёшь! Многотонный цилиндр не так поставишь –  кинематикой  напляшешься потом!
- Есть инструкция! – Парирует Бруно. – Мы действуем точно по инструкции.
- Значит, инструкция ошибается. Её же люди составляли, а они  могут ошибаться. – высказываю я своё мнение.
- Наши специалисты ошибаться не могут! – Безапелляционно заявляет Бруно.
- Хорошо, - Соглашаюсь я с Бруно. – Ставьте по инструкции. Но, учтите, потом  вам предстоит его переставлять. Сколько тонн весит этот цилиндр?
Бруно лезет в инструкцию, а я подхожу к окну и наблюдаю, как один за другим едут грузовики с большущими ящиками в кузовах. Везут новое оборудование. Это сколько же времени мне тут работать?
- Левин, - Виновато говорит мне Бруно. – А вы не могли сказать об этом чуть-чуть раньше?
- Не мог Бруно. Я в это время карманы свои распарывал.
- Что? – переспрашивает Бруно.
Мы смотрим друг на друга.
Он, очевидно поняв, опускает голову. Вот, милый друг, достал я тебя, наконец!
Подходит Ковановский.
- Проблемы?
- Никаких, - Заверяю я его. – Немцы хорошие специалисты.
Бруно смотрит на меня с благодарностью.
Ковановского они боятся как огня, а ко мне до сих пор относились снисходительно. Ну, бродит рядом какой-то местный. Что он понимает? Интересно, как будут складываться наши отношения дальше?
Как печатный цилиндр устанавливается – это меня ещё дядя Лёля Готман учил. Сколько уже лет прошло с той поры, а я всё помню.
- Пойдёмте со мной, Левин. – говорит Ковановскаий. – Там один товарищ с вами поговорить хочет.
Молодой парень сидит на месте Ковановского. Наверно мы с ним ровесники.
Молодой-то молодой, а на лице уже такое специфическое выражение, что ошибиться, насчёт его профессиональной  принадлежности, совершенно невозможно. Костюмчик аккуратненький. Мне бы такой. Может, спросить его, где он его достал?
Смотрит он на меня. Сесть не приглашает.
Ну, это ты парень не на того нарвался!
Я беру стул, стоящий у стенки и ставлю его рядом со столом. Убеждаюсь, что сидение чистое, и сажусь.
Долго он, видно, тренировался, как надо смотреть на людей таким образом, чтобы они невольно начинали припоминать все свои грехи.
 Ничего! Я бы сказал, что неплохо это у него получается.
 Я тоже на него посмотрел.
Ну, у меня взгляд совсем другой. Иногда бывает, что он раздражает людей. Но это у меня получается не нарочно. Очень мне не нравится, когда на меня смотрят свысока.
- Садитесь. – С опозданием не то предложил, не то приказал он мне.
Я постарался и не улыбнулся. Смешно, конечно, получилось, но надо простить его.
Дознаватель – Вспомнил я предупреждение Водяхина. Молодой да ранний. Сейчас начнёт выпендриваться, а меня, в знак протеста, понесёт куда-то! Скука!
Сижу... Жду, что будет дальше. Скучаю. Не то чтобы откровенно. Зевать я себе не позволяю.
- Давно работаете в Красной Звезде?
- С 1957 года.
Это он решил наладить со мной контакт. Доверительное такое отношение со мной ему необходимо.
- Нравится?
- Кто? – Оживился я. – Это вы кого ввиду имеете?
А что особенного? Каков вопрос, таков и ответ. Всё нормально!
Он, видно, понял, что за фрукт перед ним сидит, и решил перейти на деловой тон.
- Меня интересует вечер среды на прошлой неделе. Вы вечером задержались после работы. Так?
- Так.
- Чем была вызвана эта задержка?
Я пододвинул свой стул поближе к столу и облокотился на него.
- В этот вечер руководством решался вопрос о моей работе вот тут, в качестве шеф-печатника. – Понизив голос доверительно сообщил я ему. -  Мне было интересно, что там начальство решит. Вот вы, сами посудите, если решается, допустим, ваша судьба, вам же будет интересно? Вот я и ждал, пока заседание кончиться.
- Может у вас какой-нибудь конфликт в этот вечер был с кем-нибудь, – Равнодушно спросил он. – Отношения обострённые?
Сейчас! Так я тебе и поверил, что это тебе не известно.
- Да, вроде, нет. – Тоже равнодушно ответил я ему. -  Так, с одним товарищем поговорили на общие темы и всё. Он о своём, а я о своём. Знаете, как это бывает? Поболтали мужики и разошлись.
- Хорошо, - Он раскрыл свою папку, достал лист бумаги, самописку. Внимательно осмотрел свою ручку, тряхнул её, поморщился.
– У вас, товарищ Ковановский, ручки не найдётся? А то в моей чернила кончились.
Пожалуйста, - Ковановский протянул ему свою ручку.
Хмурый Ковановский. Не нравится ему, это я прямо чувствую, как я себя с этим дознавателем веду. Наверно, еле сдерживается, чтобы не осадить меня.
- Теперь, товарищ Левин, - Дознаватель попробовал, как пишет ручка Ковановского, и остался доволен. - Я вам буду задавать вопросы, а вы мне на них будете отвечать, и всё это мы запишем. Не возражаете?
Я пожал плечами.
- До каких пор вы находились около проходной типографии?
- Совещание кончилось часов в семь, а может чуть-чуть раньше. Я за временем не смотрел, но думаю, что где-то в половине восьмого я с начальником цеха товарищем Водяхиным пошёл домой.
- С кем вы разговаривали в этот вечер, пока находились около проходной?
- С инженером по технике безопасности типографии, с товарищем Гришуниным, с товарищем Водяхиным.
- С кем ещё?
Я подумал, подумал, решил, что вопросы эти он задаёт мне только для проформы. Наверняка он уже знает все подробности этого вечера. С кем-то он ещё до меня разговаривал. А если с «техникой безопасности»? Этот ему, наверно, наговорил бочку арестантов! Тут говорить надо, чтобы в дураках не оказаться.
- С прохожим разговаривал.
- А что этому прохожему от вас было надо?
- Он меня предупредил, что азартные игры до добра не доведут. Странный такой товарищ. А вы у нашего инженера по технике безопасности спросите. Они, вроде, мне так показалось, знакомы.
Я краем глаза увидел, как дёрнулся Ковановский.
- Очень хорошо! – Сказал молодой человек в штатском. – Вот мы с вами подошли к тому, что меня больше всего интересует. Постарайтесь не хитрить, а честно ответить на мои вопросы. А то вы как ужака вертитесь.
- Если вы будете писать наш разговор, то я буду вертеться как ужака. А вот, если вы мне по-простому скажете, что вас интересует без бумажки, то я вам отвечу также по-простому.
- Хорошо! – Он отодвинул от себя бумагу. – Много ли собралось у проходной посторонних людей?
- Человек пять или семь. Точно я не знаю. Не считал.
- Кто к ним вышел из проходной?
- К ним или не к ним, я этого не знаю. Выходил Петин.
- Кто такой этот Петин?
- Печатник.
- Что он им сказал?
- Ничего?
- Куда он ушёл?
- По-моему в Петровский парк. На метро, наверно. Точно сказать не могу. Это я предполагаю.
- Кто пошёл вслед за ними?
- Инженер по технике безопасности.
- А ещё кто?
- Ну, эти потянулись, которые там ошивались.
- Вы под своими показаниями подпишетесь?
- Если только об этом, то запросто!
- Так что вы дурака валяли?
- А мне приятно было с вами разговаривать. Вот я вам ещё про свою дочку расскажу. Представляете…
- Представляю, - Сказал он – Помолчите немного, ладно?
- Как хотите, - Обиделся я. – Это вы грубовато сказали. Что за манера, людей обижать!
Ковановский кашлянул.
Дознаватель аккуратно записал всё, что я ему рассказал.
- Подпишите.
Я прочёл. Подписал.
- А про дочь то вы не дослушали. У вас дети есть?
- Нет – признался он.
- Тогда вам это не интересно, - Вздохнул я. – А жаль!
- Вы мне ручку-то отдайте, - Напомнил дознавателю Ковановский.

ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК.
ВО, КАК ДЕЛО ОБЕРНУЛОСЬ!
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ.

Сначала раздался телефонный звонок. Затем в нашу дверь постучала тётя Мотя.
- Какая-то дура, - сообщила она нам обиженно, - Спросила меня, не Аркадий ли я Вениаминович. Я ей, конечно, сказала…  Ну, и знакомые у вас!
Я взял трубку.
- Слушаю вас.
- Вы Аркадий Вениаминович? – Спросил меня совершенно казённый голос. Готов спорить на что угодно, что эта тётка носит кремпленовый костюм. Это у подобного контингента как униформа! А может быть, даже на голове у неё «Бабетта»
- Да. – Подтвердил я.
- Что у вас там за глупая такая особа? Она совершенно не умеет разговаривать с людьми!
- Уверяю вас, я займусь этой проблемой.
- Пожалуйста! Буду очень вам обязана! У вас есть дочь Татьяна?
- Есть.
Я хотел спросить, не нужно ли позвать её к телефону, но раздумал.
- Вы должны с вашими документами, с документами жены и дочери явится в жилищный отдел типографии «Правда».
Бюро пропусков находится на углу нашего здания. Там, где улица Правды пересекает Пятую улицу Ямского поля, дом 24.
Когда придёте, то из бюро пропусков мне позвоните по телефону 56-17, и я вам закажу пропуск. Как меня найти – объясню.
- А вы, уважаемая, извините меня, скажите, пожалуйста, что случилось, и по какому поводу я вам вдруг понадобился?
- Как что? Вы что, не жаловались в ЦК.
- Нет, конечно. Почему я должен жаловаться, да ещё в ЦК? Я просто попросил помощи у Никиты Сергеевича.
- Похоже, что у вас вся квартира ненормальная. Он вам что, приятель? Как вы можете так говорить о Первом секретаре партии?
Она помолчала, давая мне время, чтобы я усвоил услышанное.
- Приходите оформлять путёвку в ясли для вашего ребёнка. Вы где-то целыми днями бродите, а я в течение десяти дней должна отчитаться.
Почему я должна звонить вам в моё нерабочее время? Спросила она меня. - Пишут, пишут! Жалуются! Манеру взяли! А потом их дома не застать!
Учтите, я заканчиваю работать ровно в пять часов и задерживаться ради вас не намерена. Опоздаете – пеняйте на себя!
- Хорошо! – Сказал я ей. – Спасибо вам большое!
- Что там? – Маргарита смотрит на меня с такой надеждой, что я решил на этот раз обойтись без шутки. Да и настроение у меня – не то, чтобы шутить. Тревожно мне очень! Беспокойно!
-  Завтра я пойду за путёвкой в ясли.
- Кошмар, какой! – Маргарита опускается на диван и закрывает лицо ладонями. – Как я её туда отдам? Она же будет плакать! У неё же, сейчас такой период, когда она боится остаться одна.
Что я могу ей сказать? Я сам не представляю, как я кому-то должен доверить Тапоню. Что там за воспитатели? А  дети там какие?
- Вот что, - Решительно сказала Маргарита. – Я беру отпуск за свой счёт на месяц и буду её потихонечку приучать к яслям. Сначала отведу её на один час, потом на два, потом буду брать её после обеда.
Она привыкнет и всё будет нормально, правда? – Спросила с надеждой меня Маргарита. – Другие дети ходят же и вроде ничего.
- Постучи по столу, - Приказал я жене – Три раза! Ты уже взрослый человек, а совершенно не приспособлена к совремённой жизни.
- А за путёвкой пойду я! – Решительно заявляет жена. – Ты иди и работай спокойно. Сейчас я позвоню Сонину, и мы обо всём договоримся. Наверняка, надо будет в поликлинику идти за всякими справками. Это всё дело женское. И ясли я должна посмотреть. С воспитателями познакомиться.
Анне Кондратьевне я пока ничего говорить не буду, и ты молчи. Ещё неизвестно, как дело обернётся. Это всё не шутки!
- Завтра вы едете на Масловку, - Говорит мне Ковановский.
- Святое дело! – Соглашаюсь я с ним. - Завтра аванс.
- Я смотрю, Левин, немцы на вас оглядываться стали? Чем вы их взяли?
- Я им пару советских полиграфических фокусов показал. Очень они им понравились.
- Бруно сказал, что у вас высокая квалификация, но вы злопамятны.
- Это есть! – Согласился я. – Мне не нравится, когда меня обижают, когда думают обо мне хуже, чем я этого заслуживаю. Или ещё по каким то причинам, которые не устраивают некоторых товарищей.
Он начал смотреть на меня пристально, но я решил с ним в гляделки не играть. Нет у меня настроения разговаривать с ним. Скучно.
- Вы знаете, Левин, что было после вашего разговора с дознавателем?
- Откуда! Да и мало это меня интересует, Владимир Иванович. У меня другие заботы.
- У вас же конфликт был с Петром Сергеевичем?
- Вроде того.
- Он сейчас находится под следствием за воровство.
Я пожал плечами.
- Ну, находится и пусть находится! Какое мне дело до этого? Значит за дело. Наши органы никогда не ошибаются! Так? Или как вы считаете?
- Вас это совсем не интересует? – Ковановский почему-то снова смотрит на меня подозрительно.
- Нет. Он что, мне родственник?
- Ну-ну! – Сказал Ковановский. И мы на этом разошлись.
Конечно, новый корпус типографии на Хорошёвке – это солидно и заставляет тебя, когда ты идёшь на работу, гордо поднять голову и не горбиться. А на Масловку идёшь, как домой.
- Здравствуй, Левин! Как дела?
- Всё путём, Иван Иванович!
- Ты, говорят, там немцев щучишь?
- Есть немного!
- Про наши дела знаешь?
- Чуть-чуть.
- Друга твоего забрали, Петина забрали. Остальные выскользнули пока.
- А были остальные? – Удивляюсь я. - Что молчите, Иван Иванович? Вот Ковановский всё меня пытал, интересует это дело меня или нет. Так, понимаешь, с пристрастием интересовался, словно это меня касается.
- И что ты ему сказал?
- А что я ему сказать должен? Сказал, что это не моё дело.
- Ну, и правильно!
- Тяжёлый он человек, Иван Иванович
- Иди аванс получай, Левин. Ты когда себе костюм справишь? Долго еще в тельняшке мелькать собираешься?
- В следующем месяце опять в кассу взаимопомощи полезу. Сейчас последний взнос за долг отдаю. Мне жену одевать надо. Сначала её, а потом и до меня очередь дойдёт.
- Зайди к Гришунину, - Водяхин снимает очки, протирает их. – Надо тебе с Михаилом Васильевичем поговорить.
- О чем, Иван Иванович?
- Хорошая всё-таки бумага на этом лавровом листе. Так очки протирать хорошо. Мягкая она. Ты не мешай мне. Извини, но дел у меня много.
- Заходи, заходи! – Встаёт мне навстречу Гришунин. – Садись, рассказывай.
Он подпирает голову рукой. Слушает внимательно.
- Всё это интересно. Конечно, немцы – мастера, но и у нас люди не хуже. Если как следует поискать и подготовить, то ещё сто очков иностранцам дадут! - Вздыхает Гришунин. – А теперь ты мне скажи, для чего ты в тот вечер у проходной задержался? С кем общался и по какому поводу?
- С Петром Сергеевичем беседовал.
- О чём?
- А мне сказали, что он к Назарову бегает. Они по моему поводу разговаривают и всякие планы строят.
- Кто тебе это сказал?
- Сарафанное радио.
- И что ты этому Петру Сергеевичу сказал?
- Сказал, что знаю, кем он был раньше.
- Откуда же ты это узнал?
- А чёрт его знает! Наитие. А может, печать на нём стоит?
Я этих людей очень много видел, Михаил Васильевич. На них, действительно, печать на всю жизнь поставлена. Не смоешь! Это как тавро на лошадях.
- Теперь понятно, - Гришунин выпрямился. – А то мы никак не могли понять, за что он на тебя так взъерошился. Бочку, понимаешь, катит и катит! Никак не успокоится! Предполагали, что из-за собрания, а оказалось, вот за что. Он ведь утверждает, что ты был с ними в одной компании.
- Кто же этому поверит? – Удивился я.
- Есть у нас и такие товарищи, - Усмехнулся Гришунин.
- Кто?
- Сейчас я тебе расскажу! А потом нам трупы собирать? Обойдёшься! Учись не обращать на это внимание. Морды бить – это не метод!
- А терпеть – метод?
- Не терпеть, а себя должным образом оценивать! Быть выше этого! Как у тебя с Ковановским.
- С Ковановским у меня, как с Ковановским. Это не Водяхин. Притираться надо.
Тут, Михаил Васильевич, закавыка в том, что он во мне никак не может разобраться. Не то, что он понять меня не может, а просто не согласен он с самим собой, что я такой, какой есть, как он видит меня и это его не устраивает. Видит он, вроде, одно, а хочется ему усмотреть совсем другое. Не устраиваю я его. Ему надо бы что-то такое раскопать, чтобы успокоиться, а не получается. Очень он огорчается по этому поводу.
Я помолчал.
 И Гришунин помолчал, видимо ждал, что я ещё скажу. Так мы молча  сидели и смотрели друг на друга
- Вы, Михаил Васильевич, видели, как помощник машиниста в метро стоит на остановке? Какая у него позиция? Не обращали внимания? У него одна нога на платформе стоит, а другая на пороге кабины.
- Это ты к чему? – Прищурился Гришунин.
- Да вот, вроде, это сейчас моя позиция.
- Не валяй дурака, Левин! Ты же мне сказал, что притираться надо.
- Сказал, но разве можно терпеть когда тебя считают человеком второго сорта?
- Почему ты считаешь, что о тебе так думают?
- Я не считаю. Я это чувствую. Знаете, Михаил Васильевич, даже среди зэков этого нет. Там ты либо человек, либо нет, но турок ты или ещё кто – никого не касается.
- Я думаю, что тебе это кажется Ковановский просто очень строгий и требовательный человек. Но таким и должен быть руководитель цеха. Разве не так?
- Я думаю, что не так. Вот Водяхин…
- Водяхин очень хороший человек, - перебил меня Гришунин. – А там, на Хорошёвке работа будет совершенно другая. Вы начнёте печатать специальную военную переодику, а это совершенно другие требования к работе. Это не лавровый лист, смею тебя уверить. Следовательно и люди, выполняющие эту работу, должны быть другими. Согласен?
- Нет! – Я мотнул отрицательно головой. – Все должны прежде всего быть человеками.
- Ладно! – Засмеялся Гришунин. – Мы ещё с тобой вернёмся к этому разговору.
Домой возвращаться всегда радостно. Но особенно приятно двадцатого и пятого числа каждого месяца. Приходится делать крюк, чтобы зайти в магазин, где продаются детские игрушки, потом надо зайти в гастроном Ажурного дома, и, отстояв очередь в кондитерский отдел, купить коробочку «Неженская помадка», которая бывает только там, а больше нигде. Жена моя любимая на эту помадку просто трясётся!
Вот теперь, с чувством собственного достоинства и выполненного долга, можно идти домой.
- Две, - говорит Маргарита.
- Что две? – Спрашиваю я, наблюдая, как Тапоня старается снять платье с принесённой мною только что куклы.
- Две одинаковые куклы. Та, что принесла я, лежит уже совершенно голая.
- Завтра у неё первый день?
- Завтра у нас первый день!
- Волнуешься?
- Ой, не спрашивай!
- Анна Кондратьевна знает?
- Очень огорчилась, но сказала, что и ей пора отдохнуть. Так что, всё вовремя.
Знаешь, я договорился со своим другом Ковановским. Догадайся о чём.
- Ты пойдёшь с нами в ясли.
- Ну, - Огорчился я. – С тобой не интересно. Ты всё знаешь!
- Да, - Согласилась со мной Маргарита. – Я очень много знаю, и это не всегда приятно. Но, в данном случае, я знаю, какой у меня муж.
- Ну, скажи, какой!
- С ним не соскучишься!
- Это плохо?
- Это прекрасно!
Вот, интересно. О чём она говорила, а о чём я? Анастасия что-то говорила ей про евреев.
Ясли находились прямо над магазином «Правда» во втором этаже. Я не пошёл с девочками наверх. Не знаю, почему. Не пошёл, и всё. Стоял внизу и ждал, когда спуститься по лестнице Маргарита, и всё время прислушивался, а вдруг Тапоня расплачется!
- Ну?
- Обалдеть от твоей дочери можно. Пошла, как будто всю свою жизнь ходила в эти ясли. Даже воспитательница удивилась. На меня даже не оглянулась! Ужасно обидно! Чёрствая она!
Я тут погуляю, а через час заберу её домой. Попробую сегодня ей овощной суп дать.
- Тогда я поехал на работу.  Пока, до вечера!
Жена поцеловала меня в щёку.
- Спасибо!
- За что?
- Есть за что, - Сказала мне Маргарита.
Мы переходим на монтаж третьей машины. Каждый шаг известен.
Установили козловой кран, проверили, как залит бетоном поддон для сбора отработанного масла.
Подкатили на катках станину. Приготовили клинья, чтобы выверять по уровню машину.
- Сейчас поднимать будете? – интересуется Ковановский.
Я! Я! – Говорит Бруно. – Сейчас начнём!
- Мне с вами поговорить надо, - говорит мне Ковановский. – Вам пока тут делать нечего.
- Товарищ Ковановский! – Говорит просительно Бруно. – Оставьте Левина. Курт у нас совсем плохой! Всю ночь не спал. Температура у него. А мы вдвоём не справимся.
Я выжидательно смотрю на Ковановского.
- Решайте сами, - Ковановский поворачивается и уже на ходу добавляет – Под вашу ответственность!
- Weiterarbeiten - Командует Бруно. – Начали работу!
Зазвенела цепь подъёма талей. Многотонная станина медленно приподнимается, величественно плывёт.
- Стоп! Майна!
- ;ber alles Lob erhaben! – Оценивает работу Бруно. – Лучше всех похвал!
А, вот и Ковановский появился! Словно из-за двери за нами подглядывал. Чудак! Если что случится, ему же всё равно отвечать!
- Я вызвал врачей, - говорит он Бруно. – Курта нужно срочно лечить.
Утром, когда мы первый раз отводили Тапоню в ясли, мы договорились так, что Маргарита через часок, другой её заберёт домой.
Подходя к дому, я увидел свою жену, стоящую около подъезда с Анной Кондратьевной. Женщины о чём-то оживлённо беседовали. .
- Что случилось? – Закричал я..
- Не ори, пожалуйста, - Попросила меня Маргарита. – Что тебя так взволновало?
- Где моя дочь?
- Наша дочь, - Поправила меня, как ни в чём не бывало, Маргарита. – Она категорически отказалась уходить раньше времени из группы. Я жду тебя для того, чтобы вместе попробовать её оттуда вынуть.

СТАРЫЙ КАЗАЦКИЙ СПОСОБ ЛЕЧЕНИЯ АНГИНЫ
ЗДРАВСТВУЙ!

- Здравствуйте!
Я свешиваюсь с машины и вижу внизу улыбающееся лицо Водяхина.
- Приветствую вас! Какими судьбами, Иван Иванович?
- Соскучился! Вот услышали, что вы тут зашились окончательно, так я электрика Лапина вам привёз. Не может же дело встать из-за одного заболевшего человека. Давайте, вводите его в курс дела.
Бруно в сомнении покачал головой.
- Это не так просто! Надо уметь читать чертежи и схемы. Можно так сделать, что всё испортится. Капут может быть!
- Где тут ваши чертежи и схемы? – Говорит Лапин. – Не боги горшки обжигают! Разберёмся!
Пока они разбираются с чертежами, Водяхин отзывает меня в сторону.
- А этого, вашего электрика, как его?
- Курт.
- Вот-вот, понимаешь, Курт. Его кто-нибудь лечит?
- Я не знаю. - Пожал я плечами. - Он у себя в гостинице лежит. В гостиницах врачи бывают?
- Эй, Бруно! У вас в гостинице врачи есть?
Бруно поднимает голову от чертежа.
- Был доктор. Мы купили ему лекарства, как нам сказали.
- Понятно! - Водяхин о чём-то думает. – Пойдём к Ковановскому. У вас тут человек помереть может, а вы ни сном, понимаешь, ни духом!
Через час, нагруженные пакетами, наполненными исключительно всем необходимым для больного человека, мы с Водяхиным стучимся в дверь гостиничного номера
- Хэло! – Раздался слабый хрип за дверью.
Курт лежал в кровати. Бельё было всё смято. Видно всю ночь крутился с температурой. Глаза еле-еле смотрят. Больной совсем.
- Совсем, так сказать, заболел? – Тщательно выговаривая слова, спросил Водяхин.
-Нихьт со гут! – прохрипел Курт – Хэльфен зи мир бите!
- Чего он? – повернулся ко мне Водяхин.
- Говорит что плохо ему, - Объяснил я.
- Так я и без тебя, это самое, вижу, что плохо.
- Вот, мы тут – Закричал Водяхин. – Тебе, так сказать, гостинцы принесли. – Он начал разбирать пакеты. – Холодильник-то у вас есть?
- Есть, - Я показал ему на маленький холодильник в углу комнаты.
- Это, вот, мы тебе, - Продолжал кричать Водяхин. – Фрукты там всякие принесли. Так сказать, яблоки и лимон. Это от горла. У тебя горло болит?
- Я! Я! – Закивал головой Курт.
- Сейчас мы тебя поднимем на ноги, парень. Это вот в банке - крабы. Очень хорошая штука! Есть у нас и шпроты. Они все в масле, а для горла, это то, что надо! А это – сало. Понимаешь? Сало! Шпиг! Ферштейн? Хлеб-то у тебя есть?
Курт отрицательно покачал головой.
- Милое, понимаешь, дело! – Продолжал кричать Водяхин. – Как можно без хлеба? Хлеб, это самое, всему голова! Ты, Левин, давай, дуй за хлебом. У него ничего жрать нету. Как они, иностранцы, живут? Кинули, понимаешь, человека. Валяйся тут!
Русский человек никогда друга в беде не бросит!
Он, видно спохватившись, посмотрел на меня.
– Я, так сказать, имею в виду советского человека. Понял, так сказать?
- Понял, - Вздохнул я. – Пошёл я за хлебом.
- Вернувшись с хлебом, я ещё в коридоре услышал крик Водяхина.
- Ты, давай, до дна! До дна надо, чтобы завтра, как огурец! Это, так сказать, не простая водка, «Казацкая». На травах, понимаешь, вся. Одна польза от неё! Давай, до дна!
В руках у Курта тонкий стакан с остатками золотистого напитка на дне. Глаза, наполненные ужасом, смотрели с мольбой на Водяхина. Увидел меня. Хотел что-то сказать, но безнадёжно еле-еле махнул рукой.
- Молодец! – Кричал Водяхин. – а теперь лимончиком засосём и ещё раз повторим.
- Нихьт! – Плакал Курт. – Нихьт со гут!
- Гут, гут! – Соглашается с ним Водяхин. - Давай сюда, это самое, твою посуду. – Он наполнил стакан до краёв.
- Иван Иванович! А он у нас не помрёт? – Робко спросил я.
- От водки? – Изумился Водяхин. – Так тут всего одна бутылка! Давай! Как тебя?
- Курт. – Подсказал я.
- Давай, Курт, за дружбу между народами и за здоровье. Все люди равны! До дна! Дай ему, Левин, сало зажевать!
Я смотрел, как пьёт водку Курт, и сердце моё сжималось от жалости к нему. Чем я мог ему помочь? Не я ведь тут старший! Не мне и командовать!
- Молодец! – Крикнул в последний раз Водяхин. – Вот что значит пролетарий, хотя и немец!
- По-моему, он заснул, - тихо сказал я.
- Слабак! Два стакана для него, понимаешь, проблема! Мы с тобой тоже хороши! Надо было и себе хоть чекушку, понимаешь, взять. Чего, это самое, так сидеть!
  Иван Иванович! А что вы так кричали? Даже на улице было слышно.
- Разве я кричал? Я что-то не заметил. Ну, это чтобы он лучше понимал, так сказать, меня. Спит?
- Спит. Весь лоб мокрый.
- Это хворь из него выходит. Очень, я тебе скажу, хороший способ! Есть еще «Старка», но она не так помогает. По сравнению с «Казацкой» слаба. Хотя, пишут, что тоже сорок градусов. Но дело не в крепости, а, понимаешь, в травах. Вся сила в травах!
Мы сидели, молчали. Постанывал на своей кровати Курт.
- Ты это что Гришунину насчёт метро говорил, пацан? – Водяхин ткнул мне в грудь указательным пальцем. - Это насчёт помощника машиниста, что он в раскоряку стоит. Ты, так сказать, пугал или серьёзно?
- Серьёзно!
- Да, - Задумался Водяхин. – Надо было нам ещё чекушку брать.- Это из-за того, что Ковановский на тебя косо смотрит?
- Из-за этого. Я ведь знаю, где тут собака зарыта. Чувствую я. Тут обмануться невозможно.
- Ну и где?
Мы посмотрели друг другу в глаза.
- Ну, да. – Сказал Водяхин. – Понятное дело! Это ты про собрание, так сказать, помнишь? Но только Ковановские везде есть, а вот Бескоровайных, Гришуниных ещё поискать надо. Так я понимаю эту ситуацию. Эта, так сказать, проблема старая, а Ковановский, он, вроде как, из поляков, а эти...
В коридоре раздались голоса. Наши немцы приехали.
- Вы его не трогайте, - Посоветовал им Водяхин. – Он выспится и утром, так сказать, как огурец будет. Вы только там, в коридоре женщине скажите, чтобы бельё она ему поменяла. Он же мокрый, так сказать, весь!
Мы спустились с Водяхиным в метро.
- Ты, Левин, сто раз подумай, а потом, это самое, делай.
- Конечно, Иван Иванович. Сейчас мне куда-нибудь уходить, смысла нет. Я и прижился тут. И стаж кандидатский пройти надо. Так?
 А что, Ковановский? Так я же на машине работать буду. Что он может со мной сделать. Гнобить будет? Так с моим характером он только на зад свой приключение найдёт. Какому начальнику скандал нужен? Это ему в минус. То, что косо смотреть будет, да и хрен с ним! Моё оружие главное – квалификация. Печатник всегда работу найдёт, а вот начальник цеха ещё побегает! Так?
- Вроде так, - Согласился Водяхин. - Что-то в горле у меня першит. Такую глупость мы с тобой допустили. Чекушка для профилактики была бы, понимаешь, в самое время.
- И у меня в горле что-то не то.
- Вот, что значит, ошиблись мы с тобой. Ну, ты, так сказать, молодой, а я-то, старый чёрт, такого маху дал! Старею. Пропустили бы по стаканчику и совсем другой коленкор, понимаешь, был бы!
Подошёл поезд.
- Будь здоров, печатник Левин! Уважаю я тебя за жизнь твою разнообразную. И Мишка Гришунин уважает. Андрей Иванович про тебя говорил. Видишь, какая у тебя защита? Это у нас не каждого человека так принимают, а вот в тебя поверили. Главное – ты пакость никогда не сделаешь. Так? Глотать мне что-то больно. – Пожаловался он. – Может от него заразились?
- Может. И у меня тоже в горле что-то лишнее есть.
- Тебе до Динамо?
- До Динамо.
- Ну, прощай тогда. Я тебя в гости к себе домой как-нибудь приглашу. Придёшь?
- Конечно, Иван Иванович. А что это вы так прощаетесь?
- А сколько мне осталось? Вот, вы монтаж закончите, и отправят меня на пенсию. Буду с правнуками сидеть. Тоже работа. Я, между прочим, тебе подарок приготовил. Ты завтра после работы забеги ко мне на Масловку. Инструменты свои я тебе подарю. Хорошие инструменты. Им знаешь сколько лет?
- Спасибо, Иван Иванович!
Что-то походка у меня какая-то неустойчивая! Может, правда заболеваю?
- Рит! У меня в горле, словно колючая проволока.
- Открой рот! Скажи «А». Сейчас я тебе полоскание сделаю. К Тапоне не подходи! Господи! Нам только этого не хватало!
Во входную дверь позвонили два раза.
- Кого чёрт принёс? Вот уж не вовремя!
Маргарита ушла открывать дверь визитёру. Вернулась с Иосифом.
- Я тут мимо проходил, - начал, было, он. - Эгей, да у него температура. Маргарита! Тебе что-то надо? Молоко есть? А мёд? Ты подумай, а я сбегаю.
- Всё у нас есть, Иосиф. Мне бы самой только не свалиться.
- Я, ребятки, прямо  утром к вам приеду. Ты, девочка, не беспокойся. Тапонечку я в ясли сам отведу, а потом мы что-нибудь придумаем.
- Иосиф! Я Настю в моём доме видеть не хочу. Категорически!
- Ну, что ты, что ты, - Заволновался Иосиф.  – Не волнуйся, пожалуйста, Очень тебя прошу!
Всё, что вокруг меня происходит, видится мне словно через какой-то туман. Я, то просыпаюсь, то опять засыпаю. Вернее, проваливаюсь куда-то.
Люди в белых халатах сидят за нашим столом.
- А как же вы, женщина? За вами-то, есть, кому ухаживать? С ребёнком,  что собираетесь делать?
Это они про Маргариту говорят, соображаю я. Значит и она заболела. А как же Тапоня? Что с Тапоней будет?
Я стараюсь подняться, но сил нет.
- Лежите, мужчина, спокойно! – говорит мне кто-то. – Мы сейчас вам укол сделаем.
Я опять куда-то проваливаюсь. Словно сквозь вату слышу:
- У вас, женщина, родственники-то есть? Этот мужчина, который нам звонил, кем он вам приходится? Может быть, мы вас в больницу отправим?
Опять я провалился куда-то.
Очнулся. Вроде бы, утро. Да нет, день, наверно! Ничего не соображаю!
Голос знакомый.
- Рита! Позвони в ясли, чтобы мне Танечку отдали. Я её к нам заберу.
-  Лежи, лежи!  - Это говорит Иосиф. - Не надо вещи собирать. Что надо – я куплю. А Тапоню мне отдадут. Я же её привел в ясли сегодня.
Может это бред у меня такой? Это же мать моя говорит. Её голос. А рядом с ней Иосиф стоит.
- Здравствуй! – Говорю я матери.

НАВЕРНО, ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО

- Ты спишь? – почему-то шёпотом спрашивает Маргарита и дотрагивается до моего лба.
Я открываю глаза. Рядом с Маргаритой стоит какая-то женщина в белом халате.
- Поворачивайся, поворачивайся! – Командует она. – Хочешь, чтобы  твоя жена совсем надорвалась. Ей тебя ворочать, думаешь, легко? К стенке поворачивайся!
Она стаскивает с меня одеяло.
- Холодно, - Жалуюсь я ей. – А вы кто? Медсестра?
- Медсестра, медсестра! – Ворчит она. -  Не умрёшь! Лежи смирно. Сейчас я тебя колоть буду.
- А надо? – Сомневаюсь я.
- Оклемался! – Говорит она и шлёпает меня ладонью по заду. Да так звонко!
- Температуры нет, - соглашается с ней Маргарита.
- А у тебя? – Спрашивает медсестра Маргариту. – Небось, и не мерила. Давай, я горло твоё посмотрю.  Ну, совсем другое дело!
- Я всё время полощу. Вроде, сейчас не так саднит. А голова – чугунная.
- Вот я сколько работаю, - медсестра снимает халат, сворачивает его и убирает в сумку. – Говорю я, сколько работаю, удивляться не перестаю. Это  какие же мы женщины сильные. Твой бугай вторые сутки, считай, без памяти, а ты на ногах и ещё его ворочаешь. Что они без нас делали бы? Ну, точно, вымерли бы!
Давай, вставай! – Поворачивается она ко мне. – Нечего валяться! Иди и горло своё полощи! Чтобы к завтраму как огурец был! Теперь пускай она полежит, а ты повертись!
- Ты чего? – Спрашивает меня Маргарита.
- Стыдно. Здоровый мужик…
- Ты, конечно, мужик, но женщина-то я! Вставай. Ноги не трясутся?
Зазвонил телефон в коридоре.
- Да, - Говорит Маргарита. – Всё хорошо, Анна Андреевна, не волнуйтесь. Сегодня он уже двигается. Я? А что я? Я и не болела. Если так пойдёт, то послезавтра мы Тапонечку возьмём. В воскресенье? А почему в вос…  Ну, хорошо. В воскресенье. Спасибо вам большое.
- Что это у тебя с лицом? – Всполошился я.
- А вдруг они нам её не отдадут?!
К вечеру пришла Ефросинья. От чая наотрез отказалась.
- Некогда мне тут с вами чаи гонять! Я по делу пришла. Новости сообщу и домой побегу.
- Иван Иванович в больнице, - Вздыхает она. – Теперь у нас за главного Ковановский. Он и там, на Хорошёвке, и у нас. Строгости-и-и! Всё приказывает, приказывает! Не приведи Бог!
 Он, было, Самсонова решил послать вместо тебя, но Николай Тихонович сказал ему, что ты мужик здоровый, а день-другой роли не сыграет. Не очень-то это Ковановскому понравилось. Даже лицом скривился.  Но тут нашла коса на камень. Нашего Тихоновича особенно не повертишь! Вот они меня на разведку послали живой ты или как?
- В пятницу приду. - Я посмотрел на Маргариту.
- Если врач разрешит…
Она собралась ещё что-то добавить, но тут раздались два звонка, и ей пришлось идти открывать дверь очередному визитёру.
- Приду, приду! – Заверил я Ефросинью. – Так своему Ковановскому и передай. Прямо на Хорошёвку поеду.
- Это почему же, как ты говоришь, Ковановский мой? – Поджала губы Ефросинья. – Он, можно сказать, ничей. От него все, как чёрт от ладана, шарахаются! Про него знаешь, как сказали?
- Ну?
- Параграф! – Засмеялась Ефросинья. – Теперь к нему этот параграф на всю жизнь прилипнет.
- Привет! – Иосиф остановился в дверях. – Ты ещё заразный?
- Ничего! – Успокоила его Ефросинья, вставая из-за стола. – Можете его не бояться. Что это мужчины все такие мнительные? Умора на вас!
- Не рано поднялись? – Встретил меня  в пятницу Ковановский. – Лучше, ещё бы три дня полежали.
- Нормально! – Успокоил я его.
Чего это он решил заботу проявлять? Вроде бы, не похоже на него такое участие. А может, я к нему придираюсь?
Немцы вылезли из монтируемой машины. Улыбаются. Курт от счастья прямо светится.
- Живой? – Спрашиваю я его. – Выглядишь просто прекрасно! Может, ещё по стаканчику на здоровье пропустишь?
Моргает глазами Курт. Не понимает меня.
 -  Переведи ему, Бруно.
- Нет, - Покачал головой механик. – Нельзя переводить.  Очень он испугался. Столько дней прошло, а он всё боится. Так ему плохо было, что думали капут! Это правда, старый казацкий способ лечить?
- Правда, Бруно. Казаки только так и лечатся. Ты, на всякий случай, рецепт запиши.
- Нет! – Механик испуганно замахал руками. – Мне надо жить! У меня это… - Он приложил ладонь к груди. – Курт молодой, а я уже нет.
- Работать, работать! – Скомандовал Ковановский. – У вас будет время поговорить после рабочего дня. А вы, товарищ Левин, я смотрю, подружились с немцами. Забавно!
И с такой ухмылкой он на меня посмотрел.
Ох, как мне хотелось высказать ему прямо в глаза всё, что я о нём думаю, но он отвернулся от меня как-то так пренебрежительно и вышел из цеха.
Э, нет, уважаемый Владимир Иванович! Не спрячетесь  вы от меня с заботой вашей. И совсем я к вам не придираюсь! К великому сожалению, чутьё моё меня не подводит. Вы сказали «забавно». А что тут, собственно, вы нашли забавного? Еврей с немцами подружился после того, что они натворили с моим народом?
 А ведь вы, Ковановский, член коммунистической партии, и плешивый «техника безопасности» тоже член партии нашей партии, и особняк Назаров коммунист.
Но и Водяхин, и Гришунин, и Бескоровайный, и Иванова Анна Андреевна…
Конгломерат.
Таково, если я правильно понимаю, значение этого, любимого Бескоровайным, слова.
Опять я этого деда из Сегежи вспомнил. Как он говорил, что половина народа нашего сидит, а вторая его охраняет. И только она, эта половина размножаться будет. Может случиться так, что эти потомки охранников нашу партию задушат?
Запросто!
Про «такое мнение» это ведь не особняк Назаров придумал. Не посмел бы. Эту позицию ему сверху спустили.
Вот с такими паршивыми мыслями спускался по лестнице нового типографского корпуса Красной Звезды, а навстречу мне поднимался мой друг Ковановский и придерживал за локоток Анастасию.
- Здравствуй, - сказала мне Анастасия.
- Здравствуй, - ответил я ей. – А что ты тут делаешь?
- Вы знакомы? – Удивился Ковановский.
- И даже очень, - Улыбнулась ему Анастасия. – Много лет. С самой юности. Аркадий был самым первым моим учителем. Я у него помощником была.
- Вот как! – Ковановский  радостно рассмеялся. – А теперь он у вас в подчинении будет.  Справитесь? Левин – мужчина с характером.
- Я знаю. Вы, Владимир Иванович, разрешите, чтобы он мне цех показал.
- Да ради Бога! Только сразу должен вас предупредить Анастасия Ивановна. Ваши прежние отношения никоим образом не могут влиять на работу. Этого я не потерплю. Никакой семейственности!
- Причём тут семейственность? – Не понял я.
- Ну, что вы, Владимир Иванович! Конечно, - Анастасия опять ему улыбнулась. – Вы не волнуйтесь. У меня на прежней работе муж в подчинении был и ничего, претензий ко мне у руководства не было. Опыт у меня в этом отношении есть.
- Хорошо! – Ковановский отпустил локоток Анастасии. – Показывайте, Левин, товарищу Пушкиной хозяйство.
Я открыл дверь в цех и пропустил Анастасию вперёд.
- Впечатляет?
- Да, - Согласилась она. – Солидно!
- И кем же ты собираешься у нас работать?
- Заместителем начальника цеха, Аркаша. Но этот вопрос ещё не решён. Я ещё думаю. Меня пригласили, но согласия окончательного я ещё не дала. У меня много других предложений.
- Выбираешь, где лучше?
- Это же естественно.
- А то, что ты рассказала Маргарите о Розе и  Вене тоже естественно? Это что, в порядке вещей? Для чего тебе это понадобилось?
Мы подошли к монтируемой машине. Немцы галантно раскланялись.
- Да, - Твёрдо сказала Анастасия и посмотрела мне в глаза. – Это естественно и мне понадобилось! Свою жизнь я строю сама. У меня помощников нет.
- Ну, - Я позволил себе чуть-чуть усмехнуться. – Пока ты, на сколько я знаю, жизнь свою не строишь, а ломаешь аш щепки летят!
- Аркашенька! Для того, чтобы новое что-то построить, старое сломать приходится. Ты ведь умный человек! Почему я должна тебе объяснять очевидные вещи? У меня есть цель. Вот я к ней и иду. А всё, что по дороге мне мешается, я убираю. А судить меня ты не имеешь права!
- Почему? Витька мне друг.
- Ты работу на сегодня кончил?
- Кончил.
- Иди, переодевайся и подожди меня в проходной. Я с Ковановским прощусь. Как он?
- Дерьмо! Только ты знай, если ты придёшь сюда работать, я уйду.
- Подожди меня на проходной. – Спокойно сказала она и повернулась, собираясь идти к Ковановскому.
- Не буду я ждать тебя. После того, что ты сделала…
- А что, собственно я сделала? - Она  Сказала ей что у тебя ребёнок есть в Израиле? Так это правда. А как она на это будет реагировать – её дело! У неё свои интересы, а у меня свои! Ну! Что замолчал? Договаривай!
- Дерьмо!
Маргарита поставила передо мной тарелку супа и ушла на кухню. Она не села напротив меня, а ушла на кухню. Почему она не села напротив! Она что, ведьма? Она что, знает про Анастасию?
Скрипнула дверь. Никак не могу её смазать. Всё руки не доходят!
- Ты опять кого-то встретил, и теперь будешь молчать?
- Встретил, но молчать не буду.
- Ты мне скажешь, кто это был?
- Нет, ни к чему это. Немцы говорят «плюсквамперфект». Давно прошедшее время. Сядь напротив, а то что-то кусок мне в горло не идёт.
- Всё будет хорошо, Аркуля! Всё будет хорошо!
- Наверно.























 
 

 





В КОНЦЕ КОНЦОВ ИДИЛЛИЯ

ОГЛАВЛЕНИЕ

Первый забег с препятствиями 3
Про самое страшное, и опять
забег с препятствиями 14
Не имей сто рублей 25
Кто решил,
что одного скандала нам достаточно 34
Бои местного значения. 43
Телевидение. Распутье. Сюрприз 54
Цель оправдывает средства 64
Будни. Тётя Соня возвращается в Одессу,
Я разговариваю с Игорем 79
Однодневная стоянка. Весна. Иосиф
хмурится, а Маргарита рыдает. 95
Наши действия, определенные ситуацией
Калейдоскоп на Банном переулке,
а Маргарита оказывается интриганка 108
Самсонов Николай Тихонович
и такие заманчивые перспективы
Беспроигрышный вариант 119
Смотрины. Водяхин соглашается,
что поспешать надо было не торопясь. 129
 Если бы мы только знали, если бы мы
только ведали, что из этого выйдет. 139
Тётушка Ефросинья. Состоялось. «Зингер». 151
Совершенно неожиданное предложение. 162
ЭЖ 80-20. 168
 Здравствуйте, девочки мои! 173





КОНГЛОМЕРАТ

ОГЛАВЛЕНИЕ


Будни молодого папаши. 179
Анна Кондратьевна и руководящая роль
мужчины. Вариации на тему Нового года. 187
Беда. Вторая рекомендация.
Она сказала «папа». Письмо 199
Меня принимают кандидатом в члены КПСС
Письмо Хрущеву 216
Ясли. Параллельные миры
Вариации на тему Первого мая 223
Вот пришёл Гайдар 228
Сарафанное радио. Тотошники.
Я отправил письмо Хрущеву 233 Ковановский. Немцы. Великая сила поэзии
Военный дознаватель 240
Телефонный звонок. Во, как дело
обернулось!  Первый день 253
Старый казацкий способ лечения ангины,
Здравствуй 261
Наверно всё будет хорошо 266












Литературно-художественное издание

Аркадий Вениаминович Левин

По дороге к себе

Издатель АО «Левин, дочери и Ко»

Художественно-техническая редакция
Кац А. Ф
Гулин В. Б.
Борковая Т. А.
Попов В. А
Сектор обеспечения
Бороковой В. И.
Бороковая А. В.
Скрябина А. М.
Коноплёв Д. А.

Гарнитура «Arial Narrow»
Формат 60х84\16
29,5 уч. Изд. Л.

Москва
1911