Невидимка

Моему отцу
Галкину Игорю Владимировичу
5 июня 1959 – 4 декабря 2004

Я никогда не видела своего папу.

Зачем? Мама порвала отношения с ним еще до того, как я родилась. Диагноз был прост: «Герой не моего романа». Когда мне было четыре года, мама вышла замуж, и все стало «правильно». Я росла в «нормальной» семье. Разве мне нужен был еще один папа?

Я часто плачу. Безутешно и навзрыд. Даже если одна.

Как в детстве. Если обижалась на кого-нибудь. Если мальчик не обращал внимания. Если что-то не получалось. 

Если нет хорошей работы. Если кончились деньги. Если личная жизнь не клеится. Если кажется, что смысл жизни безвозвратно утерян.

Еще, я часто влюбляюсь. Это у меня тоже с ранних лет. В первый раз это было в садике. Мальчик ходил в подготовительную группу, к моей маме. Я была в младшей. И в первом классе. И в шестом. И в десятом. И на каждом курсе университета. И каждые четыре месяца в Москве.

Только чего-то в этих всех влюбленностях мне явно не достает. Или, наоборот, мешает. И даже если начинаются отношения, то они, скорее всего, совсем не складываются. Или не так, как я хочу. И быстро сходят на нет.

Я, когда плакала, всегда представляла, что вот мне так плохо, а тот мальчик, который мне очень-очень нравится, обязательно прискачет ко мне, как Принц на Белом Коне, поцелует меня – и слезы высохнут. Посадит на коня, крепко обнимет – так что я почувствую себя в полной безопасности – и увезет в царство Счастья, Радости и Улыбок .

Помните эту сцену из фильма «Мио, мой Мио», когда герой встречает своего отца в сказочном королевстве?

Два года назад, в новогоднем морозном Питере вновь встретив Володю – свою самую сильную, самую долгую и самую болезненную любовь – я неожиданно для себя призналась ему, что во всех своих любимых искала отца. И в нем – тоже. Он задумчиво спросил тогда: « - А сейчас?».

Перед переездом в Москву мне месяц довелось пожить в том общежитии, где мама «рожала» меня. С родными для меня людьми – поскольку знают они меня еще с пеленок и даже с до пеленок. И маму знают. И отца моего знали. Дядя Саша вечером выпивал и чуть не плакал: «Как похожа-то, как похожа! Вылитая, как две капли воды. И лицо, и фигура, и походка».  Я слышала это с самых малых лет. Сначала шепотом, чтобы «не травмировать ребенка», потом вслух – когда «ребенку пришло время знать правду». Ну и три года назад, перед моим переездом в Москву – с дяди Сашиными слезами на глазах и стопкой водки в его руке: «А Игорь, отец твой, он, знаешь, какой парень был? Он вот такой парень был! Да как же похожа-то ты на него!»

Умываясь перед сном, я тогда очень долго и внимательно разглядывала в зеркале отражение своего лица. 

Вот ведь какое странное дело: я не очень была близка с отчимом, но всегда называла его «папой» и старательно любила – сквозь страх перед чужим, взрослым, не очень ласковым и не очень-то добрым мужчиной, напрочь вычеркнув из памяти, что где-то в соседнем городе живет тот, чья кровь течет во мне, у которого глаза одного с моим цветом и в кого я ростом выше метра-семидесяти удалась.

Мне говорили, что можно позвонить и прийти к нему на работу - познакомиться. Гордо и обиженно я неизменно отвечала одно: «У меня есть отец. У меня есть семья. Больше мне никто не нужен».   

У Володи отец погиб как раз в год нашего с ним знакомства. Нам было по 11 лет тогда. Когда мы, уже взрослые, были в отношениях и ездили друг к другу из Москвы в Питер и обратно, он как-то признался: «Я жалею, что отца нет со мной сейчас. Я так о многом хотел бы с ним поговорить. И спросить его советов».

На третьем курсе первого университета, накануне моего девятнадцатилетия, меня накрыла очень сильная депрессия. Внутри появилась и стала стремительно разрастаться огромная черная дыра. Я не замечала ничего вокруг себя. Я дошла до точки, в которой мои силы были равны даже не нулю, а зашкаливали до минус ста. Я не знала, может ли мне хоть что-нибудь, хоть кто-нибудь помочь. Я тлела, но ничего не могла поделать.

В декабре того года, в самый пиковый момент этого состояния, мне позвонила тетя Наташа. «Енька, у тебя кое-что произошло». «Что такое? Миша женился?» - я отшутилась на братике. Тетя Наташа как-то чересчур утрированно сделала акцент на словах «у тебя, а не у нас». Так я узнала, что папы больше нет. Того, настоящего папы. Чья кровь течет во мне, чьи глаза были одного с моим цвета, и в кого я ростом выше метра-семидесяти удалась.

Я ничего не поняла. Не осознала. Не почувствовала. Не подумала даже: «Как жаль!» Вы что, издеваетесь?! Это был человек, которого я ни разу в жизни не видела, которого я никак и никогда не называла, и о котором я даже самой себе не позволяла думать целых 19 лет.    

В детстве я любила мечтать. И мечты мои все носили прелестный тщеславно-абсурдный характер. Например, я мечтала попасть в книгу рекордов Гинесса как обладательница самых длинных (до пят) и в то же время кудрявых волос.

Бабушка Миля, оказалось, кудрявая. И тетя Таня, ее младшая дочка, кудрявая.

На одной-единственной фотографии, которую я бережно храню (спасибо дяде Саше!), высокий плечистый мужчина в джинсах и кожаной куртке на фоне зимнего пейзажа. Шапки на нем нет, зато голова покрыта кудрями.   

Бабушка Миля была очень удивлена, когда, спустя всего полгода после его ухода, на пороге ее квартиры возникла двадцатилетняя девица со словами: «Здравствуйте, я ваша внучка». 

В ту депрессию я очень много плакала. И после нее тоже много плакала. Поводы всегда находились. А часто их и не нужно было. Да, часто я и не понимала, в чем причина.

Только два года спустя, в какой-то момент, корчась на полу ванной, изрыгивая из себя рыдания и стоны, я ощутила присутствие. Я вдруг почувствовала, что я не одна. Наверное, я была в каком-то полутрансе, вне себя от слез и неизбывного, непостижимого горя, не до конца отдавала себе отчет в том, что происходит, но я вдруг почувствовала то, чего не могла почувствовать двадцать с лишним лет до этого момента. Я почувствовала, что он – рядом. Я попросила простить меня. За все. За гордыню, за глупое упрямство. За нежелание хотя бы раз в жизни увидеть его. За все, за все.

Он дал мне имя тогда. Ева. Я еще переспросила: «Что я должна сделать, чтобы ты простил меня? Хочешь, я возьму твои отчество и фамилию?» Взамен данных мне матерью. Придуманных. Ненастоящих. Не моих. Он согласился. И дал мне имя: «Ева».

И тогда ко мне вернулось все, что я так долго отвергала, не признавала, подавляла в самой себе. Тогда я разрешила себе быть собой. Тогда я решила, что мне не нужно больше ждать Принца, который спасет меня от тоски и увезет меня в страну Счастья, Радости и Улыбок на своем белом коне. Ведь у меня появился Папа: настоящий, мой, родной и любимый Папа.

«Пап, я не могу уснуть что-то. Поговори со мной».
Он подходит к моей кровати и медленно, нежно проводит своей невидимой рукой по моим волосам.
«Пап, ты здесь уже, да? Ты только не уходи никуда. Обещай мне, ладно!» Он садится на краешек кровати и кладет мою голову себе на колени.
Мне снова шесть лет. Он гладит меня своими огромными ручищами.
Я забираюсь к нему на колени и ёрзая, щебечу:
«Пап, пап, у тебя такие огромные руки. Смотри!»
Прикладываю свои маленькие шестилетние ладошки к его рукам. Мы играем в ладушки. Я задорно верещу от смеха. Потом изворачиваюсь, встаю у него на коленях и обнимаю его за шею детскими ручонками:
«Пап, пап, а я на тебя очень похожа?»
Он улыбается добрыми карими глазами.
Обнимая его за шею, я щебечу:
«Пап, пап, а правда, у меня такие же глаза, как у тебя?»
Он улыбается и кивает. Я целую его в глаза. Хлопаю его ладошкой по носу и продолжаю щебетать:
«Папа, а нос у меня такой же?»
Он смешно морщит нос и щекотит им мой. Я радостно смеюсь:
«Папа, а я ведь совсем как ты? У меня глаза такие же, нос такой же, уши такие же».
Начинаю дергать его за кудряшки. Задумываюсь:
«Только волосы не такие же…»
Хлопаю его по обеим щекам:
«Все равно мы с тобой по-хо-жи».
Он поднимает меня на руки, кружит.
Я задорно гогочу.
Мне всего несколько месяцев. Я и говорить-то не умею. Он подкидывает меня вверх и ловит. Я смеюсь. Потому что мне это ужасно нравится!

Я лежу на подушке. Свернувшись калачиком и плачу:
«Пап, мне так жаль, что все у нас так получилось!»
Его невидимые руки все также гладят меня по волосам.
«Я тебя очень-очень-очень люблю. Ты знай это, ладно. И, пожалуйста, больше не уходи никуда, хорошо?»
Он вытирает слезы с моих щек.
«Евочка».
Я успокаиваюсь:
«Пап, побудь со мной здесь, пока я сплю. Посиди со мной, а».
Я вкладываю свою руку в его огромную ручищу, укладываюсь на бок и засыпаю.

Может быть, сегодня, я все-таки увижу его. Хотя бы во сне.

23.11.2011