Дженни...

               
Крейзи Дженни - так звали меня в прошлой жизни. Я жила в приюте для сирот. В квартале, рядом с цехом, где красили шерсть анилиновыми красителями в черный цвет. Вонь от шерсти и  анилиновой краски стояла везде. Люди, живущие в квартале, уже не замечали ее... Когда из больших круглых чанов выливали жижу, похожую на черную бычью кровь, испуганные вороны с криком взлетали с деревьев, растущих неподалеку.

Пар поднимался над окрашенной в черное землей и мы, приютские  девочки сшибали его синеватые облака палками, с намотанными на них тряпками. Тряпки падали и, тут же, окрашивались в черное. Мы вытягивали их из земляной жижи и продолжали разгонять облака пара. Казалось, что земля варится. Обычно опорожняли пять котлов. Рабочих было трое. Двое вытаскивали котел с раствором от которого шел пар, держа его рваными, грязными рукавицами, а один поддерживал котел сзади, когда они его переворачивали.
В тот день я стояла близко... с палкой наизготове. Мне не хотелось собирать земляную жижу. Нужно было постараться как можно быстрее окрасить ткань на палке, пока рабочие выливали красящий раствор. Если бы у меня все получилось так, как я хотела, то в Рождество, у меня была бы новая юбка. Черную ткань  я раскроила бы и сама сшила из нее простую, широкую юбку с поясом на резинке. Но ты помешал мне. Ты помешал мне, не думая о том, что я могу не получить на Рождество эту чертову юбку!
 
В тот момент, когда я двумя руками силилась удержать палку, с быстро намокающей тканью, один из рабочих не удержал свой край котла и он рухнул на землю. Кипящее варево выплеснулось мне на руки. Боль была такая, что казалось, ядовитая, черная краска растворяет мою тонкую кожу и скоро покажутся белые кости. От боли и истощения я потеряла сознание.
Когда я очнулась и стала кричать, рабочие бросились поднимать меня. Они суетились рядом и как будто не знали, что им делать. Боль была нестерпимой. Я каталась по грязи, махала руками и дула на них. Наконец, один из рабочих догадался принести воды. Но вода оказалась почти горячей. Охлаждать ее было некогда. И у этого великовозрастного дурака хватило ума полить мне обожженные руки горячей водой. Это стало причиной второго обморока. Из него так быстро я уже не вышла...

-Как тебя зовут, девочка? - твое лицо казалось мне расплывшимся шаром с глазами и носом, справа от которого поблескивал монокль...

-Крейзи Дженни, - пыталась выговорить я, настолько громко, насколько хватило сил.
-Как? - переспросил ты, потому что ничего не расслышал в моем хрипе .
-К-рей-зи ...Дже-нниии - протянула я со стоном.

-Прости,дорогая, знаю, что тебе сейчас очень больно...Я наложил повязку с лечебной мазью и скоро боль утихнет. Ожоги пройдут, Дженни. Нужно только немного времени. Ты согласна потерпеть? Я кивнула головой. Терпеть я умела. Терпеть приходилось всю жизнь. С самого рождения, когда меня избивал пьяный отец по поводу и без. Какой повод был нужен для избиения маленького ребенка? Любой! Плач.... Падение на ровном месте. Испачканная одежда. И самый главный повод - его похмелье.

Позже, когда родители отправились на небо и меня определили в приют для сирот - пришлось терпеть еще большее. И боль была не самым страшным испытанием.
-Вот и умница, девочка,- ты погладил меня по волосам.
-Хочешь, я принесу тебе молока ? Я попыталась приподняться. Но сделать это без помощи рук было сложно. А опираться на культи было очень больно.
-Нет-нет-нет! Лежи-лежи, дорогая! Тебе нельзя пока вставать! Обмороки в твоем возрасте очень вредны. Тебе, ведь, лет двенадцать, да, Дженни? - спросил ты, подкладывая мне под голову подушку.

-Пятнадцать, сэр .

-Не утруждай себя излишней вежливостью,-улыбнулся ты , - называй меня просто Энди. В конце - концов, я не так уж, стар. У меня есть два ученика, с которыми я занимаюсь по средам и мне достаточно того, что они бесконечно галдят: Сэр-сэр-сэр. Скажи, Дженни, ты ведь, из приюта Магдалины? Рабочие сказали, что ты пыталась красить ткань, держа ее на палке. Почему ваша мать-монахиня разрешала вам делать это?

-Мы не только для себя красим ткань, но и для нее, и для других монахинь. Наша основная обязанность - стирка. Мы все работаем в прачечной, но иногда монахини заставляют нас выходить на покраску. Сразу, за один раз, ткань окрасить невозможно. Ее сушат и выходят во второй раз... И так пока она не станет достаточно черной. Эта ткань нужна нам для юбок. (мой голос окреп после молока, которым ты поил меня, держа фарфоровую чашку в одной руке, другой поддерживал мою голову, чтобы мне удобнее было пить)

-Отдавать ткань в покраску - дорого. А, рабочие цеха - выливают остатки раствора в канаву. Вот монахини и заставляют нас красить ткань, держа палки в руках. Не только я обожглась. Многие девочки обжигались паром. Обжигали и ноги, и руки, и лицо. Позавчера две молодые женщины из Дублина уронили бак с кипятком на себя. Их некому жалеть. Они падшие. Все это знают .Таких у нас много в приюте. Есть и те, которых испортили в детстве. Кого отец, кого брат. Эти девочки все немножко не в себе. Такие же, как я. Говорят, что и меня не пожалел отец. Но я ничего не помню. Маленькая была. Какие - то обрывки. А потом все черное. Поэтому я и попала в приют. Только там, все то же самое. Всех некрасивых девушек и девочек определяют в прачечную. А красивых время от времени освобождают от стирки и уводят куда-то.
Те, кто возвращался, рассказывали... что с ними делали монахини или священники. Или те мужчины, что обслуживают приют. Даже те богатые джентльмены, которые дают деньги настоятелям на содержание воспитанниц, не гнушаются  наших «постирушек».
-Ты не должна вспоминать это, Дженни. Я могу устроить так, что ты больше не вернешься в монастырский приют. Я могу удочерить тебя. Ты ведь, полная сирота? Ты хочешь вернуться туда, Дженни?

Нет... я не хотела туда возвращаться... Ты смотрел на меня своими мягкими и теплыми, как мед глазами и мне казалось, что я тебя знала уже давно-давно. Даже твой монокль я знала. И бородку видела... и то, как ходит по горлу кадык, когда ты говоришь, я тоже видела раньше.   И я уже знала твой запах. Ты вкусно пах молоком, табаком, крепким чаем и нафталином.
Ты хранил свой костюм в шкафу и оставлял в карманах, нафталиновые шарики. А я очень хорошо умела их различать. В прачечной мы быстро научались отличать запахи друг от друга... Запах пятен от вина и виски, крови и пота, дерьма и застаревшей мочи...

Я даже, знала как пахнут бело - желтые пятна на мужских кальсонах. Девушки, которые поступили в приют на перевоспитание с улицы, смеясь и кривляясь, объясняли, тем кто младше, что значит каждое пятно.
-О! - это наверняка, подштанники господина О, Рейли - управляющего городской почтой! Жена не стирала ему их со дня свадьбы! Этот старый скупердяй носит их летом и зимой, не меняя! Посетители почты, убегают в ужасе, когда он выходит из своего кабинета в общий зал!

-А эти пятна явно принадлежат мяснику Галлахеру. Эта скотина всегда был вымазан коровьей кровью. Одно из двух, или он еще раз лишил девственности свою худосочную жену, или несчастную коровку!
-А эту рубаху я узнаю с закрытыми глазами,-смеялась одна из новеньких девушек,- Это мой первый клиент - вонючка редкая! У него под мышками было мокро так, что даже фрак промокал и белые разводы соли были такие ,что можно было соскребать их и солить пищу!
 
Они смеялись и смешили нас - маленьких девочек. Но за это нас сурово наказывали. Нам нельзя было разговаривать в течение дня вообще. Работать и все. А те, кого матери-монахини заставали с открытым ртом, - подвергали наказанию. Их сажали в холодный карцер на ночь. С босыми ногами. А мы знали, что в карцере бегают крысы. Одна девочка, которую наказали и посадили в карцер, была очень худая и слабая. Она умерла от страха ночью. И крысы съели ей все лицо и грудь.
Мы плакали на следующий день. А матери-монахини били нас по щекам и заставляли опять работать.

-Тебе трудно вспоминать это. Или ты хочешь выговориться, потому что долго молчала, Дженни? - спросил ты и поправил прядь волос у меня на лбу. И тут же, в волнении, стал щупать мне лоб.
-Ох, что-то ты мне не нравишься! Кажется, у тебя начинается жар! Только бы не инфицированная рана! Полежи пока без меня, я схожу к провизору кое-что прикуплю для тебя из лекарств и сладостей из кондитерской. Ты будешь умницей? Не падай больше в обморок, ладно?!

И ты потрепал меня по щеке, теплой ладонью. Когда ты вернулся, я опять была в обмороке. Теперь уже от жара. Началась инфекция. Обожженные участки кожи на руках ты осторожно открыл и стал обрабатывать каким - то раствором. Брызгал на кожу из пульверизатора и предупреждал меня, что будет больно и нужно терпеть. Я терпела, как могла. Потом ты ссыпал горькие порошки в ложку и мне в рот, и давал запить теплой подслащенной водой, чтобы не так горчило. А потом, сразу же давал кусочек пирожного из кондитерской О, Доэрти, что на углу между шляпной мастерской и магазином ошейников и поводков для собак.

У тебя тоже была собака. Смесь ирландского волкодава и дирхаунда. Это косматое чудовище обладало на редкость добрым нравом. И имя у него было добрейшее:-Мирта .
Мирта - была девочкой . Ты взял ее щенком и, так же, как и меня вырастил в породистую суку. Кажется, так ты называешь теперь меня за глаза? Я получила это хлесткое имя через десять лет, после того, как ты привел меня в свой дом. Девочкой из монастырского приюта. В свое царство книг, журналов и склянок со всевозможными лекарствами.

Я быстро пошла на поправку тогда. Девочка - репейник, мои жизненные силы при твоем уходе и внимании - быстро окрепли. Когда я смогла что-то брать в руки, я попыталась взять в них кусок мыла.

-Зачем тебе мыло? - спросил ты .
-Я постираю тебе сорочки...

-Не выдумывай, пожалуйста, Дженни! Твои руки больше никогда не будут возиться в грязной воде! Я отношу белье прачке, а мелкие вещи, типа платков - стираю сам.
Я разучилась стирать белье очень быстро. За год я забыла что такое удушающий запах щелока и грязного чужого белья. Ты пах одеколоном, кофе и чем - то неуловимым, от чего у меня полыхали щеки и уши. И даже увеличивалась грудь... Мне кажется, ты замечал это. Ты не мог не замечать метаморфоз, происходящих в теле шестнадцатилетней девушки... Но для тебя, я все еще была ребенком.
По средам к тебе по - прежнему приходили заниматься ученики - два дурашливых щеголя, старше меня года на три - четыре. Они поглядывали с нескрываемым интересом, но ты не видел этого. Или делал вид, что не видишь. Иногда, вечером ты устраивал ужин и приглашал две семейные пары. Мы играли в вист.  Вы пили вино, а мне ты предлагал такого же цвета гранатовый сок. Сок был кислый и мне не хотелось от него так же весело смеяться, как вам от вина. И однажды я подменила бокалы, пока раздавались карты.

-Что - то Херес кислит сегодня - сказала одна из дам.
-Не придумывай, дорогая, Херес никак не может кислить!- ее супруг продолжал пыхтеть сигарой. Я, тем временем, торопливо осушила свой бокал. Вкус Хереса приятно удивил своей сладостью. Я выпила его на одном дыхании. И пока вы сдавали карты, то же самое незаметно проделала и с другим бокалом.
-Да, ты права, родная...Херес кислит и это странно!

Когда ты отпил из своего бокала сладкого Хереса, и внимательно посмотрел на мое разрумянившееся лицо, ты сразу понял, почему кислил Херес...
-Дженни, детка, можно тебя на минутку? - и ты вывел меня из зала.
-Что это значит ? Подыши на меня, пожалуйста!

Я дохнула тебе прямо в нос, легко коснувшись его губами и еще... и еще, а потом сама ткнулась тебе в губы неумелым ртом и разревелась.
-Я...Я...Я...- пыталась что-то сказать, но никак не могла выговорить единственное слово, которое выражало то безкожее, бестелое, нематериальное, что маялось пятируким, трехголовым и шестиногим чувством внутри меня...

С того самого момента, когда я увидела над собой твое лицо, после обморока. Каждая из этих голов, смотрела во все глаза, куда и с кем ты уходишь, когда ты собирался вечером, предварительно орошая себя одеколоном.
Каждая из пяти рук - выглаживала бархат старого кресла, собирая невидимые частички твоего запаха на батистовый носовой платок и любовно прятала под подушку. А ночью накрывала лицо и опускала по шее до груди и ниже... Пока он не ложился на холмик лобка... И приминая волоски, наполнял его моим ароматом. А утром - делала тебе подмену. Ты знал, что происходит с твоими платками? Неужели, ты не чувствовал, как шесть моих ног  раздвигались ради одного платка?
-Лю...лю...люб...  Люблю тебя! - наконец, смогла выдохнуть я. Понимаешь? Лю - блю! - и я прижалась к тебе, обняв всеми пятью руками и вцепилась в твои глаза, с темными радужками всеми шестью глазами! Ты должен был ослепнуть ! Я испепеляла тебя взглядом...

-Скажи... Ну, скажи! Что ты молчишь! - стала трясти я тебя, как сонную куклу... Херес придавал силы и смелости.

-Скажи, кто я? Я-ребенок, да? Ребенок? Маленькая глупая девчонка? Ты только это видишь? И больше ничего?
Твои ученики, как бы невзначай, уже задевают своими мокрыми ладонями мои бедра, а ты так и будешь мне совать под нос гранатовый сок, вместо Хереса?
Ты молчал и пристально смотрел мне в глаза. И тут, я изрекла нечто, повергшее тебя в гомерический хохот.
-Я нашла твою книгу с голыми женщинами! Ты забыл убрать в сейф! Ты же, все прячешь от меня в сейф. Пистолет, сигары, лекарства, морфий, шприц и эту книгу. Но ты все-таки, оставил ее однажды не убранной!
Скажи, а почему ты никогда не прячешь от меня свой бумажник? Ты так доверяешь мне? Ты доверяешь мне деньги, но не доверяешь мне самое себя? Оригинально! Мои последние слова утонули в приступе твоего смеха.

Это отрезвило меня. Я, как будто, пришла в себя. Отстранилась, и, слегка пошатываясь, пошла в свою комнату...
Ты пытался придерживать меня за руку, но я вырвала ее.
-Дженни, не сердись! Я не знаю, почему я смеюсь... Ты рассмешила меня не своими словами, поверь, это - нервное. Мне даже хочется сейчас  выпить чего-нибудь. Ты оставила хоть каплю вина, дорогая, или все опорожнила одна? - опять рассмеялся ты.

-Думаю, тебе стоит лечь спать, а я вернусь к гостям, неудобно оставлять их так надолго одних. Ты уложил меня в постель и поцеловал в щеку. Я пыталась подставить губы, но ты не промахнулся...

-Спокойной ночи, детка! Завтра поговорим... И ты ушел к гостям. Когда за тобой закрылась дверь, я сняла с себя всю одежду и стала танцевать голая. Без музыки... Я напевала себе, услышанную из окна соседнего дома, фортепианную пьесу... Мне было легко и весело. Херес действовал ! Я так развеселилась, что стала напевать слишком громко, не боясь, что меня услышат...наверное, я хотела, чтобы ты услышал меня.

-Дженни, ты не спишь? - ожидаемо-неожиданно ты вошел в комнату...
Я даже не пыталась прикрыть свое обнажение...
Стояла перед тобой, как перед расстрелом. Опустив руки и смотрела прямо в глаза...

Если бы ты смутился тогда и спешно прикрыл дверь, то я не была бы сейчас «породистой сукой»...
Но ты не смутился и не вышел...

Ты медленно подошел ко мне. И, сняв, фрак, закутал в него и поднял меня на руки. Мое сердце колотилось, как у Мирты, когда она умирала, отравившись крысиным ядом, который разбросал где попало мясник у своей лавки.
Мне казалось, что я сама умираю... Твое лицо было так близко, ты дышал неровно...Чувствовался запах вина и сигар.
Ты держал меня на руках и, как будто, не знал куда деть свою ношу...
-Что ты напевала, Дженни, какая красивая мелодия - попытался повторить ее. но голос выдавал твое волнение...Ты врал безбожно...Тогда, я стала напевать вместе с тобой... Но мой голос больше напоминал срывающийся, птичий писк...
Моя уверенность вмиг куда-то улетучилась. Я молила бога, чтобы ты поставил меня на пол и ушел...

Но бог не слышал моих просьб... В окнах соседнего дома погасили огонь. Уличные фонари тоже погасли. Темнота на улице делала комнату, со слабо горящим фитильком лампы теплой и таинственной...
Я прижалась к тебе. Обвила шею руками и дотронулась до завитков бакенбардов. Они были мягкие, и я стала накручивать их на указательный палец.
-Ты не сердишься на меня, за подмену Хереса, Энди? Мне тоже хотелось смеяться с вами. Ты смеешься всегда над глупыми шутками леди Коннер! А она и рада стараться, готова из юбки выпрыгнуть, чтобы рассмешить тебя!
-Какая ты глупышка, Дженни! Это просто мое гостеприимство!
И ты закружил меня с такой силой, что перед глазами все поплыло...

-Нам весело вдвоем, правда? - спросила я.
-Правда!
-И нам никто не нужен, да?
-Абсолютно!
-А что с гостями?
-Я проводил их... Все ушли...
-Мы одни?
-Одни?
-Совсем-совсем?
-Да, моя девочка…Спи, моя сладкая…
И мы уснули… На десять лет...

А когда мы проснулись, - я была уже породистой сукой... И снова – крейзи Дженни из приюта.

Как быстро это произошло...Странно правда..?