Кабинет физики

   Человеческая жизнь – это возможность на кратчайшем отрезке времени
скудным сознанием в ничтожной степени постичь – как много зла в этом мире!
А человек – орудие и – опосредованно – источник этого зла. И только Господь
Бог и ведомая Им человеческая Душа способны злу противостоять. Но что
есть Душа для нашего сознания?.. Старея, даже неверующие приближаются
к Богу. Зачастую они сами не отдают себе в том отчёта, но страдание
умирающей плоти проявляет в них голос Души. И уже там, за гранью,
не только груз ошибок угнетает её. Оглядываясь на земное прошлое, Душа
горько сожалеет, что невольно прошла мимо чего-то важного, чему не внял
бренный её хозяин. С каким же опытом предстаёт перед Богом Душа? Какую
котомку на неземную вечную дорогу собирает ей земная жизнь?
   От рождения до смерти жизнь – череда испытаний. Иные неизбежны, иные
только предлагаются судьбой, и человек волен сам принять их или отвергнуть.
Как за «половодьем чувств», при свободе выбора, суметь вовремя услышать
голос устремлённой к вечности Души?..

   Эти, в чём-то наивные, далёкие от моей обыденной жизни размышления
всё ж подстерегли, когда уже немолодым я завернул в городок моего детства
и услышал печальную весть: жаркой летней ночью сгорело здание школы, в
которой учился с первого по восьмой класс.
   Двухэтажное, оно было старым, с деревянными перекрытиями. И пожар,
возникший от случайной, исподволь тлевшей искры электросварки, оставив
кирпичные стены, за какие-то три часа испепелил его дотла. В ту ночь было
несколько возгораний, и пожарные не смогли приехать вовремя. А когда
развернули шланги у школы, заливали уже головешки.
   Но более всего поразило, что шальная искра затаилась до поры
в том классе, кабинете физики, где в 197… году со мной произошёл
случай, воспоминание о котором я спрятал так глубоко, что только закопчённые
стены, да безнадёжно-отчаянный запах пепелища разбудили память. С тех пор,
словно старую рану разбередил. Отравная гарь и чернота белых
ненаглядных стен родной школы саднят во мне. Там многое пережил,
многому научился я. Но не учёба сама по себе, а наука жизни нелегко
давалась мне. И случай в кабинете физики – тому подтверждение.
   Никогда никому не рассказывал о нём. Да и теперь сомневаюсь: стоит ли?
Но всё же попытаюсь. И пусть читатель судит, как хочет.


   Живя неподалёку, почти каждый вечер я пропадал в школьном дворе.
Большой и очень уютный, он располагался в центре городка за высокой
решётчатой из штакетника крест-на-крест оградой, перемахнув через которую,
всякий уважающий себя хлопец, минуя проходы без калиток, во двор
и вступал. Спортивные поля, турник, аллейки, цветники, бузина и сирень –
вдоль забора, ясень, желтая акация, рощица раскидистых тополей, таинственные
кущи на задворках у метеоплощадки и руины недостроенного гаража за кочегаркой
– вся эта благодать привлекала не только юное население, жившее в окрестностях,
но и влюблённые парочки, а так же – выпивох, впрочем, как правило, мирных.
Всем хватало времени и места! Даже единственное тёмное пятно –
туалет, принадлежавший в школе исключительно двору, был по-своему
вожделенным прибежищем. Первый «бычок» в первом классе, азы мата,
начала житейской и политической грамоты, – всё оттуда! Одна надпись:
«Сдесь пахоронин Маоцыдун!» – жирным углём на стенке в мужской половине
и ядрёные дрожжи, лёгкой шаловливой рукой запущенные однажды летом
в очко, чего стоили!..
   В этом дворе, катаясь с горки на санках, я сломал ногу и в первый
раз поцеловался с Маринкой, одноклассницей, опрометчиво «прикреплённой»
ко мне, отличнику, для поднятия её успеваемости. Маринка по-прежнему
училась через пень-колоду, зато дружили мы не-разлей-вода. Обычно после
уроков она приходила ко мне, быстренько списывала уже готовое домашнее
задание, и остаток дня до вечера был в нашем распоряжении. А вечером я
провожал её через школьный двор, рядом с которым она тоже  жила. Там-то,
на тёмной аллейке, вполне невинно, только чтобы узнать, зачем взрослым это
нужно, мы несколько раз и целовались. Но когда в третьем классе, от греха
подальше, родители перевели её в другую школу, Маринка сразу перестала
меня замечать. Даже наш школьный двор обходила стороной.
   А двор – с ранней весны до поздней осени – и в снежные погожие дни
полон был кипучей неутомимой жизни! И оставляя царапины и синяки на теле,
незримо залечивал раны души.
   Та весна едва оттаяла во мне после смерти мамы. Отец умер ещё раньше.
С потерей родителей, большая часть меня, конечно, тоже исчезла. Но, что
осталось, слепо хотело жить и, скажем так, внешне не горюя, находилось
под заботливой опекой бабушки и двоюродной сестры. К тому же, в раннем
детстве тяжко переболев, я был инвалидом. Низеньким, хроменьким,
с горбиком на крестце…
   Счастливо однако так сложилось, что уродство моё сверстники почти
не замечали. В ребячьих компаниях, не будучи изгоем, я, как все, дружил,
дрался, играл в войнушку, курил  – и не без успеха, словно назло
Маринке, кокетничал с девчатами.
   А ещё тёплыми вечерами – весной и в начале лета – любил допоздна сидеть
на лавочке и разговаривать «за жизнь» со школьной сторожихой Егоровной.
  Живая словоохотливая бабка беседовала со мной, как со взрослым.
Вместе мы перемывали кости всей округе, рассказывали друг другу
разные истории. И частенько, увлечённый полётом недюжинной фантазии,
я поведывал ей такое!.. Вот, мол, с девкой одной у меня было!.. Егоровна,
от души сопереживая очередному «роману», со вкусом уточняла детали,
и глаза её были полны затаённого страха и неподдельного доверия. Так
маленькие дети слушают сказку на ночь.
   Однажды, когда подошёл к лавочке, возле сторожихи сидел рыжеватый
мужчина неопределённых лет в выгоревшей, но чистой рубашке, с большими
зелёными глазами на бледном, как после больницы, лице. Ещё издали я заметил,
что он и Егоровна, время от времени покатываясь от хохота, что-то
оживлённо обсуждают. «Анекдоты травят», – смекнул я и поспешил к ним.
Мужчина был явно нездешним: не из нашего города и, возможно, даже
не из нашей области. Что-то северное было в нём.
   Когда я поздоровался, он взглянул прямо в глаза, улыбнулся, словно
старому знакомому и, протянув широкую ладонь с узловатыми, в царапинах и
ссадинах пальцами, представился:
   – Олег. А тебя как зовут, чудо моё большое?.. Ну, садись, слушай!..
   Однако, рассказав пару историй, Олег встал.
   – Пойду, поклепаю на сон грядущий… – потягиваясь, проговорил он.
– Григорич торопит: край за неделю, доску нужно собрать.
   «Григоричем» был наш директор, мужчина добрый, но строгий, которого
иначе, как по фамилии, краткой и мощной – Грудин – никто из местных
за глаза не называл. И этакое свойское обращение ещё больше меня
заинтриговало. Олег, не торопясь, вразвалочку удалялся в сторону
розовевшей в закатных лучах школы, а я с нетерпением, негромко спросил:
   – Егоровна, кто это? Вроде нездешний.
   – Та, шабашник, мастер, радист какой-то!.. – едва не заорала
сторожиха, но тут же осеклась и перешла на шёпот. – Класс физики
ремонтирует. А что нездешний, то да. Он вообще негдешний. Ездиит туда-сюда,
шабашит, но не пьёт. Спрашивала его: «Золотые руки!.. Чего ж не осядешь,
не женишься?» «Та «машинка», говорит, не работает, в армии… этой… рацией
спалил. А кому, говорит, я нужный такой, без «машинки»-то?» – Егоровна
помолчала. – И то правда… Хотя, кто его знает, может, и брешет. Но, что
не курит-не пьёт – точно! Убиралась у него, сама напросилась, бельишко ему
простирнула… Он там же, в «физике» и ночует. Ни окурков, ни бутылок –
и воздух свежий: чистым мужиком пахнет и… ну, вроде, как дровами из печки…
как его?.. – «припуЁм»!
   – Ха! ПрипОем, Егоровна.
   Смеркалось. Несмотря на хорошую погоду, школьный двор в тот вечер
почему-то был пуст. Больше часа, выкурив две сигареты, просидел я со
сторожихой, когда Олег неожиданно вернулся.
   – Учишь физику? – спросил он почти сразу. – Пошли, покажу, что я вам
мастерю.
   Побывать в поздний час в прикорнувшей на ночь, притихшей школе, а повезёт,
мимоходом, подшкодить там слегка или чего спереть по мелочи в кабинете
физики, – кто б отказался?
   – Мы недолго. – кивнул он Егоровне.
   И, опустив ладонь мне на плечо, повёл.
   – Пацаны не обижают? – подлаживаясь на ходу под моё ковыляние,
сочувственно спросил Олег, когда мы отошли.
   – Да нет. – ответил я и отчего-то вздохнул.
   – Мать, отец?..    
   – Умерли. Недавно. С бабушкой живу и сестрой.
   – По-онятно. – протянул он. – Тоже сирота.
   Мы медленно шли к школе, и он, словно невзначай потеребив меня за мочку
уха, враз, как с горы – без разбега – заговорил взволнованно:
   – А я вот, брат, только с вами такими и отдыхаю… Знаешь, один я, как собака
один! Мыкаюсь, места себе не нахожу. Бывает, в интернат какой, или детдом
подряжусь – не за кусок – просто от души, а там вас!.. Встретишь такого вот,
как ты парнишку, подмигнёшь: «Да ты не бойся! После отбоя – воспетка уляжется
– ползи ко мне, никто не узнает!..»
   – И что? – наглости хватило у меня спросить.
   – А ничего! – он снова слегка потянул меня за ухо и укоризненно вздохнул.
– Я ж разве обижу?
   Откровение Олега дорогого стоило, и решимости моей «подшкодить» явно
поубавилось. В сознание закрадывалось сожаление, что я пошёл с ним. Себе
на уме, я кое-что уже знал, слышал и, по-мальчишески, чётко определясь,
уж и не помыслил бы, с бухты-барахты, расползаться в квашню. Тем более,
перед незнакомым мужиком. Ну, деваха там сунется приласкать от широты
душевной – куда ни шло – можно было б подыграть, в нехитром расчёте...
Но жгучий «что же дальше?..», круто замешанный на отроческом неутолённом
чувстве пробуждения интерес, охвативший меня, заставил поддаться.


   В кабинете физики было уже темно. Олег включил настольную лампу и
поставил на электроплитку чайник.
   – Чайку хлебнём? У меня краснодарский. И... если хочешь, кури – не
стесняйся. Сам-то я давно бросил, но дымком подышать люблю.
   Он стал увлечённо показывать физические приборы, стоящие на полках
в подсобке, отгороженной от класса, подробно рассказывал о том, какую
доску из матового шершавого, под мел, стекла с зеркалом и кинопроектором
задумал, а я, слушая вполуха, украдкой оглядывал разобранный класс: рейки,
швеллера, инструменты на полу; матрас, наискось, небрежно брошенный на четыре
сдвинутых стола в дальнем углу класса, – с рюкзаком в головах...
   На учительском столе, возвышавшемся над остальными, двойниками
из шпионского фильма пыжились два чемоданчика – проигрыватели для пластинок
«Юность».
   – А это тебе зачем? Тоже ремонтировать? – без особого интереса, скорее,
чтобы поддержать разговор, спросил я.   
   – Гляди, сейчас будет стерео! – как фокусник, засуетившись, Олег хитро
подмигнул.
   Он открыл чемоданчики, достал из рюкзака два совершенно одинаковых,
необычного вида, розовых, а не чёрных, прозрачных миньона и, поставив их на проигрыватели,
подкрутил тембр и звук. Затем прицельно, с прищуром, опустил звукосниматели.
Диски завертелись, бодро про утреннюю гимнастику запел Высоцкий. Но по иронии,
скорости вращения у проигрывателей уходили в несинхрон. Посмеиваясь, Олег
указательными пальцами правой и левой руки, как заправский диск-жокей, подгонял
то одну, то другую пластинки и совсем по-детски, казалось, напрочь про меня
забыв, притоптывал в такт от удовольствия.
   Чай был заварен и выпит. Мной – вприкуску с сигаретой.
   В процессе чаепития выяснилось, что у нас похожие вкусы. Олег так же, как
я, не разбавлял крутую заварку, пил без сахара и по чуть-чуть. Это сразу нас
сблизило, и разговор полился приятельски непринуждённо, словно мы давно,
по-доброму знакомы. За какие-то полчаса я не только поведал всю свою
недолгую автобиографию, но услышал и рассказ Олега.
   Родителей он не знал, подкидыш. Воспитывался в кировском детдоме, учился
в ремеслухе, служил в войсках ПВО, попал под излучение и с тех пор,
как выразился, «совсем осиротел». Грустное по сути повествование, Олег
сопровождал, впрочем, такими занимательными, а порой, и смешными
деталями, что это не могло не располагать.   
   За окном, между тем, совсем стемнело. В гулкой тишине большого здания
послышалось, как внизу, на первом этаже, в вестибюле Егоровна скрипнула дверью
подсобки для уборщиц, в которой ночевала. Пора было идти домой, но я всё медлил.
Уют дружеской мужской компании не отпускал меня. Но не только. Не давала покоя
игривая змейка, закопошившаяся в душе, после признания Олега, когда мы шли к школе.
Надо полагать, и он почувствовал некоторую неопределённость моего настроения. И
чтобы как-то разрядить ситуацию, вдруг предложил обучиться ремеслу пайки
радиодеталей. Что из этого вышло, как искатель приключений, видимо, я
подсознательно хотел. Поэтому никакой вины Олега в том не усматриваю. Он лишь
по-своему разгадал моё сомнительное, надо сказать, желание до конца разобраться:
что же в самом деле у него в душе? Потому, что в моей, в соответствии с
возрастом, творилось чёрт-те что...
   Стол, на котором стояла лампа, был завален всяким электронным хламом.
Олег присел к нему, включил паяльник, а я стал рядом, плечом к плечу.
   – Как ручку держи паяльник, как ручку – и не напрягайся, а то «сопли»
развезёшь! – охватывая мою руку своей, наставлял он.
   Сосредоточенно припаивая конденсатор, в какой-то момент я покачнулся,
потеряв равновесие, и Олег, желая поддержать, легонько подтолкнул
к себе на колени. От неожиданности я и не сопротивлялся.
Хотя, почему «от неожиданности»? Знала ведь, на что шла, чуяла
бiсова душа! Сама и напросилась!..
   Я уже почти прильнул к Олегу, «поплыл»! Но вдруг усилием какой-то
сторонней, не своей, воли с досадой для себя дёрнулся, вскочил! Острый
позыв к мочеиспусканию овладел мной.
   – Сейчас!.. – пробормотал. – Только поссу.
   И бросился вон из класса.
   – Ты придёшь? – потерянно вскрикнул он вслед.
 
   
   С промокшими до кед штанами, под звёздным майским небом опомнился я
лишь у себя во дворе. Дыхание сбилось. Прислоняясь к воротам, сгоряча подумал:
«Так! Скорее менять штаны и…» Но немного погодя, поостыв, вдруг усмехнулся
про себя: «Ну, ты попал! А ведь знаешь, и чести мог лишиться…»
   Невесть откуда, в юной забубённой голове возникшее, хлёсткое, как
пощёчина, слово «честь» стряхнуло остатки оцепенения. Но поутру я то
сожалел, что не вернулся, то уговаривал себя, что поступил правильно.
Здравое стремление не распуститься, не дать волю страстям, боролось во мне
с нелепой, сиротским, душевно-беспризорным отрочеством разве что объяснимой,
досадой, что не доверился – будь, что будет! – Олегу до конца.
   Тем же утром, подходя к школе, я увидел, что он стоит у входа. Хлопая
дверями, мимо проносилась беззаботная мелюзга, а Олег отрешённо, никого
не замечая, глядел перед собой. Воровато кивнув ему, я тоже прошмыгнул мимо.
Он и меня не заметил.


   И вот теперь с горечью вспоминаю тот случай. К сожалению, в наше разнузданное
время – первое, о чём подумалось бы в похожей ситуации, потянуло бы
на уголовную статью... Но ни тогда – на уровне чутья, ни ныне – по зрелому
размышлению, мне не в чем Олега упрекнуть. Одиночество волком выло в нём, но не
превратило его в зверя! Вероятно, сама тогдашняя жизнь, полная светлых надежд,
а так же – Бог, в любую годину незримо живущий среди нас, были оберегом
отрочески гибкой моей и неприкаянной – Олеговой души. Потому, что
в каждом мужчине – пусть, обделённом судьбой, но с добрым сердцем – не умирает Отец и Сын.
   Года через три после пожара я снова побывал в том городке. Забор вокруг
школьного двора давно исчез. И саму сгоревшую школу разнесли по кирпичику. Теперь
там пустырь. И только несколько уцелевших тополей, да наклонившийся от старости,
как от огня, ясень напоминают о прошлом.

23.12.2007 г.

P.S. Данный рассказ – художественное, а не документальное произведение.
Все совпадения (и несовпадения) с реальными событиями случайны.


Рецензии
Доброго дня, Игорь! Побывал в Вашем "Кабинете физики". Незримой нитью через "пустырь" пришел в свой кабинет памяти.
С уважением,
Юрий Березин

Юрий Березин 2   11.01.2016 12:26     Заявить о нарушении
В детстве и юности тоже ведь немало горечи порой. Но если доброго больше, есть что взять с собой в дорогу...
Спасибо за отзыв, Юрий! Удачи!

Игорь Ивашов   11.01.2016 16:22   Заявить о нарушении