Тугодум. Брут 1

                Анонс: сколько было Брутов?
                http://www.proza.ru/2011/12/12/1306
БРУТ 1
               
– Люций, полей мне на руки!
– «Как ты мне надоел!» – подумал Люций и отозвался, – Сейчас!
 Полить на руки – это значит взять кувшин, спуститься по лестнице, зачерпнуть в мраморной раковине воды, взять посеребрённый таз тонкой меди и подняться в спальню к Аррунту. Помочь ему умыться, промакнуть льняной тканью опухшие после вчерашней поздней трапезы веки и всё для того, чтобы выпить сока, съесть пару виноградных ягод и снова уснуть, теперь уже до обеда.

Люций был недоволен, что его потревожили. Солнце ещё не встало, было светло, свежо и хорошо думалось. Люций любил в эти утренние часы предаваться размышлениям. Сегодня у него хорошо складывался философский трактат «О мужестве, врождённом и приобретённом», он исписал несколько пергаментов и вот, есть, оказывается, проблемы поважнее.
 
Надо идти. Он не сын царя Тарквиния Гордого, а всего лишь племянник, хоть и не бедный родственник, но сирота на воспитании. Ему никто не намекал на его второсортность, но как-то само складывалось, что его слово – последнее.

Сам виноват. Ещё подростком несколько раз помог Аррунту одеться, из дружбы и расположения (да и надо было успеть на рыбалку – компания сверстников могла оттолкнуть лодку от берега без них) и Аррунт воспринял это как должное.

 - Отчего ты не зовёшь раба Авхида, он молод и проворен, – говорил Люций.
– Ну его, – отмахивался Аррунт, – у него запах пота и потом, он смотрит на меня, как на девушку, мне противно.
– Замени.
– Мужчин я не люблю, а из женщин некем – одни старухи; да и не люблю я тратить время на эти мелочи. Выбирать, заменять…

Люций  взял кувшин и спустился во двор.
– Люций, ты куда ? – из южного крыла вышел Тит, второй сын Тарквиния.
– К источнику.
– Пойдём, поможешь мне заседлать Харона. Он злой и кусается. Конюшенные его боятся, он только тебя признаёт.
     Люций подумал о том, сколько хлеба он скормил Харону с драгоценной солью, но вслух говорить не стал. Не только в хлебе дело, понимать надо живое существо.
-  Попросил бы Секста помочь.
-  Сексту больше нравится инспектировать палатки куртизанок при войсках.
– Я не смогу с тобой, Тит, меня царь послал к источнику.
– Какой царь? – удивился Тит, – отец второй день в поездке.
– Молодой, – промямлил Люций, – будущий…
– Какой будущий, что ты плетёшь?!
– Аррунт, – окончательно смутился Люций.
– Ну, ты бестолковый! Не зря тебя в детстве Брутом прозвали -  тупицей! Брут ты и есть. Не обижайся, но ты меня рассердил. Тысячу раз отец говорил, что отдаст власть тому, кого боги сочтут достойным. Может и тебе. Только ты ни с какой стороны не смотришься.
У дверей конюшни Люций сказал:
– Я не хочу ссориться с Аррунтом, – сказал Люций, – пойду.
-  Пойдём, пойдём, успеешь! - Тит обхватил его и почти бегом затолкал в конюшню.
…..
Аррунт, опустив плечи, сидел в постели:
– Ну, где ты ходишь?
– На конюшню ходил с Титом.
– Я тебя куда послал?! – возмутился Аррунт и тут же поправился – я тебя о чём просил? Ты последнее время совсем непонятливый стал, и попросить ни о чём нельзя. Смотри, недоумком прозовут. Тебя уже Брутом зовут, так ты вроде и не возражаешь.

Так Люция второй раз за день назвали Брутом – Тупицей, против чего он нисколько не возражал – с бестолкового меньше спросу.

Более того, он сам вёл к этому дело.
     Он прекрасно понимал, что борьба за наследование власти будет. Она уже идёт за спиной наследников, а он, Люций Юний и отныне, кажется, Брут, –  хоть и наследник второй очереди, но со счетов вовсе не скинут.

Он поднялся к себе и засел за трактат, но мысли его уже текли по другому руслу.
-  Мужество – достойная черта характера,  - подумал Брут, - сейчас время войн, время решений вопросов силой. Мужество хорошо… но оно не главное!
. . .

После обеденного сна, когда жара стала спадать, Люций Брут отправился к торговцу финиками Клавзу.
– Привет, Аполлон!
«Аполлону» было за шестьдесят, загорелая лысина сияла, как медный щит. За кривые ноги его прозвали Аполлоном.
Он улыбнулся Бруту, обнаружив хорошо  сохранившиеся  зубы.
– Я рад тебя видеть, мой юный друг! Ты пришёл поиздеваться над стариком?
– Да уж, старик! Ты ещё молодым дорогу перейдёшь! Вот у тебя наложница – и юноше и зрелому мужу на зависть.
– Какая наложница! Грязная, выжившая из ума женщина!
– Ну, ты сочинитель! Прямо Фукидид, только  лысый! Ладно, я к тебе по делу. Предложи горло промочить, вино у тебя хорошее и вода холодная – не поленился, глубокую яму вырыл.
– Я вот о чём, – Брут отпил  разбавленного вина, довольно поморщился, – дела у тебя, как я понимаю, идут неважно. Не спорь! Я скажу, что дела у тебя совсем плохи. К следующему сезону ты разоришься. Если…
Брут сделал ещё глоток, вдохнул аромат:
– «Цизальпийская лоза»! – Капризный сорт, не всякий с ним управится.
-    Ты всегда был хорошим хозяином и расчётливым торговцем. Что-то тебе мешает сейчас. Не похоже, чтобы твой ум потерял живость.
Брут поставил кувшин.
–  Ум твой не потерял живость, - повторил Брут, - а вот разум, похоже, замутился. Борода седа, а кровь играет?
Старик вскинул на Люция возмущенные глаза, насмешек он не терпел.
-  Ладно, ладно, - примиряющее произнёс Брут, - не смотри так. Сам был молодым, понимаю.
Он отпил ещё глоток, потом серьёзно и строго посмотрел на Клавза и жёстко заговорил:
– Слушай и не сбивай меня с мысли. Эмоции оставь на потом. Пока у тебя в помощниках был крепкий и не ленивый раб, ты вполне сводил концы с концами, и ещё на сладости жизни оставалось. Ты обменял с сумасшедшей доплатой работника на юную красавицу, держишь её взаперти, а если ей надо выйти к людям, ты одеваешь её в тряпьё и мажешь лицо сажей из очага. Ты помолодел с ней, но не настолько, чтобы одному плавать за товаром, таскать на спине тяжёлые тюки и управляться в лавке.
Либо ты смиришь свою страсть, либо умрёшь от голода; и тебя бросят в общий ров и едва присыпят землёй, как человека, потерявшего достоинство.

«Аполлон» смотрел в окно с отсутствующим видом.
 
– Я подскажу тебе выход, – продолжал Брут, – я помогу тебе очень выгодно избавиться от эфиопки. На вырученные деньги ты сможешь купить двух рабов и хорошую лодку, чтобы доставлять товар.

Клавз открыл рот, вздохнул и промолчал. Лицо его потеряло живость, глаза потухли. Он пожевал губами, словно пробуя на вкус слова Брута.

– Если не продашь, – голос Люция был лишён жалости, – отдашь даром. Ты думаешь, сборщик налогов к тебе просто так зачастил? Тебя не беспокоит, что он не напоминает тебе о податях? Или ты думаешь, что откупился от него вином и фруктами? Это угощение радушного хозяина. Придёт время, и он заберёт любую часть твоего имущества в счёт долга. И раба, и вола, и самого тебя на принудительные работы. И «выжившей из ума женщиной» не побрезгует. У него найдётся лишний кувшин воды, чтобы отмыть её.

   Клавз вскинул голову и расправил плечи:
– Всё останется как было. Я выкручусь, не впервой. К следующему сезону упадут закупочные цены…
 – К следующему сезону упадёшь ты. И я тебе в этом помогу. Я добр с друзьями, но когда наши интересы расходятся, я становлюсь туп и упёрт. Я опрокидываю вставшего поперёк, как кабан охотника.
    Торговец безучастно смотрел в окно.
 – Я не смогу без неё, – выдавил он, – я умру.
 – Умрёшь, когда боги сочтут это необходимым. Так или иначе, у тебя её отнимут. И ты почувствуешь себя униженным. И клеймо униженного останется на тебе.  А если отдашь сам, ещё и героем себя почувствуешь. Победившим себя! Не жалей о красавице! Будут деньги – будут девочки!
-  Вот тебе золотая монета – купи ей яркой ткани, возьми благовоний, пусть вымоет волосы соком граната и распустит их. И подбери слюни! К вечером я наведаюсь к тебе с приятелем, а она пусть угощает его из своих рук.
…

– Кто эта девушка? – спросил Аррунт, когда они вышли от Аполлона. Глаза его горели восторгом, а ноги не хотели идти прочь от лавки.
– Хороша, – небрежно сказал Брут, – да не про тебя. Хороша айва, да не про наши дерева! Сборщик налогов уже крепко положил на неё глаз, не сегодня – завтра заберёт её за долги.
– Ну ты тупой, ну ты тупой, ну ты тугодум!– возмущению Аррунта не было предела, – кто же посмеет тягаться с сыном Тарквиния?!
– Когда она станет собственностью сборщика и он не захочет продать её, ты будешь бессилен с любыми деньгами.
– Выкуплю её сейчас же!
– Отец не позволяет никому выбирать рабов. Он, в конце концов, не даст тебе денег.
– Ты и правда туго соображаешь! Отец уже начал привлекать меня не только к
семейным, но и к государственным делам. Это во-первых. Во-вторых: ну, неужели ты думаешь, что я довольствуюсь только тем, что имею на развлечения? У меня есть свои дела, свои сделки. В конце концов, один вот этот мой перстень – для твоего лавочника целое состояние.
Вернись и никого не впускай в лавку! Я возьму золото, я надену перевязь с гербом, я возьму колесницу.  Сын царя не может делать дешёвые покупки!

Аррунт резво удалился. Люций Юний Брут посмотрел на купол недостроенного храма Юпитера, освещённого последним лучом заходящего солнца и едва заметно улыбнулся:
«Ну вот, одной заботой меньше. А то - подай, принеси, стой там, иди сюда!»
…..

Пройдут годы и Люций Юний Брут, скрывающий под маской тугодума упорство в достижении цели, использует скандал с самоубийством патрицианки Лукреции, обесчещенной сыном царя, для возмущения народа и свержения царя Тарквиния Гордого.

 Эпоху царствия в Риме сменила республика. /534—509 г. до н. э./

Май 2002 г