Попутчики

  Сентябрь 2025 г.

Поезд был проходящий, но пришёл на станцию «Минеральные Воды» минута в минуту, что было некстати для вечно опаздывающего Эдика. Он, разумеется, всё же успел второпях вскочить на подножку последнего, уплывающего от него вагона, благо из вещей у него с собой был только небольшой рюкзак. Добравшись до своего нижнего места в купейном вагоне, увидел расположившуюся на нём пожилую чету супругов. Два других места тоже были заняты. На верхнем месте спал, громко похрапывая, мужчина. А на противоположном нижнем ложе лежали чьи-то вещи. Эдик быстро оценил обстановку и с досадой решил, что всё равно не удастся спокойно поработать, придётся лезть на верхнюю полку. Мужчина с седыми, кудреватыми, зачёсанными назад волосами сразу взял инициативу в разговоре, обратившись к молодому человеку хорошо поставленным баритоном:

— Добрый день, юноша! Пока вас не было, временно расположил свою супругу на свободном месте. Такая ситуация вышла у нас с билетами. В разных купе пришлось брать места. И только верхние полки оставались. Понимаете, внук у нас родился раньше срока. Вот едем к дочке, одна она у нас, понимаете ли. Не согласились бы вы на верхней полке провести одну ночь? Супруга после операции, ей туда не забраться. Мы выходим в шесть утра.

— Да, без проблем, конечно. Располагайтесь. Я до Волгограда еду, успею ещё отоспаться.

— Спасибо, молодой человек. Вас как зовут? А то как-то неловко без имени.

— Эдик.

— Да что вы?! Мы с вами тёзки, оказывается. Я вот к вашему сведению — Эдуард Анатольевич, а моя супруга — Надежда Александровна, будем знакомы.

— Я, кстати, тоже Эдуард Анатольевич, — невольно улыбнулся молодой человек.

— Вот так встреча! Предлагаю в честь такого случая лёгкий фуршет. У нас всё есть в наличии, правда ведь, Наденька?

Супруги понимающе обменялись улыбчивыми взорами. Надежда Александровна, маленькая и пухленькая, как колобок, тут же зашуршала пакетами. И в мгновение ока на столике выросла аппетитная горка из домашних пирожков, бутербродов, овощей и фруктов, с неизменной жареной курицей в центре. По салону купе поплыл волнующий запах домашней выпечки и специй, такой откровенно возбуждающий, что мужчина на верхней полке сразу перестал храпеть и резко вышел из царства Морфея. Эдуард Анатольевич откупорил бутылку красного южного вина. В этот момент дверь салона отворилась, пропуская в свои недра молодую светловолосую женщину, которая в первый момент с недоумением восприняла представшую перед ней картину.
— А вот и наша прекрасная юная грация. Как вас величать, сударыня? — с
улыбкой обратился к ней Эдуард Анатольевич.
— Татьяна Георгиевна, — мелодичным голосом произнесла девушка, с интересом разглядывая собравшихся попутчиков. Особого смущения на её лице Эдик не заметил. При этом, успев оценить её женственную ладную фигурку и серьёзный взгляд серо-голубых глаз, задержал свой взор на её волнистых светло-русых волосах. Вот какой тип модели ему необходим для его проекта! Естественный славянский тип неброской красоты. Без всех этих накачанных губ, отшлифованных скул и носов, искусственных бровей и ресниц. Штучный товар! Пожалуй, стоит познакомиться поближе.

Эдуард Анатольевич сделал приглашающий жест и произнёс:
— Что ж, кажется, все в сборе. Прошу к нашему столу. Тут всего много, хватит на всех, — его бархатный голос обволакивал и производил умиротворяющий эффект на каждого из присутствующих. Спустившийся сверху бородатый немолодой мужчина в тельняшке представился Григорием, без всякой неловкости дополнив накрытый стол бутылкой водки и помятой шоколадной плиткой. Эдуард Анатольевич, поздоровавшись за руку с Григорием, с излишней для первой встречи внимательностью оглядел его. Григорий, не обращая внимания на его реакцию, деловито и ловко откупорил бутылку «Столичной», не пряча нетерпения откровенно голодного человека. Татьяна выудила было из пакета коробку элитных шоколадных конфет, но добрейшие супруги убедили её в том, что всего и так довольно. Эдику, всегда путешествующему налегке, и вовсе предложить к столу было нечего. Он подсел поближе к Татьяне, вполне удовлетворённый такой возможностью. После первого тоста за знакомство завязался тот непринуждённый, ни к чему не обязывающий разговор, который возможен только в поезде между незнакомыми людьми. Эдуард Анатольевич постепенно вошёл в роль тамады на празднике, попеременно переключая общее внимание на каждого пассажира. Когда очередь дошла до Эдика, обратился к нему с приветливой улыбкой:
— Интересно было бы узнать, чем же занимается в жизни мой уважаемый тёзка?

Эдику, видимо, импонировал интерес к его персоне, поскольку он по праву гордился своей творческой профессией и собственными успехами на данном поприще. Поэтому ответил охотно и пространно:
— Я занимаюсь фотосъёмкой, работаю в разных стилях: «фэшн», «тревел», «портрет», «реклама». Снимаю в собственной студии. Вот еду из Железноводска, везу награды и яркие впечатления от участия в большом фестивале профессиональной фотографии.

Он успел заметить, что его ответ был воспринят вполне благосклонно Татьяной, для которой, по сути, и предназначался. А ещё он оценил заинтересованный блеск её глаз, когда он обмолвился как бы невзначай о том, что часть его работ у него с собой! Тут же из рюкзака была извлечена папка с фотографиями отменного качества, на содержимое которой каждый из присутствующих реагировал по-своему. Татьяна и Надежда Александровна разглядывали фотографии с оживлённым интересом и восхищением, Эдуард Анатольевич с видом знатока, важно цокая языком, отмечал удачный ракурс и цветовую гамму в кадре. И только Григорий, видимо, дремучий и невежественный в сфере искусства человек, не проявлял заметного интереса к творческим работам Эдика, бросив на них скользящий, поверхностный взгляд. Впрочем, Эдик нисколько не обиделся на откровенное невнимание к его неординарным кадрам со стороны «этого морячка» (так он мысленно успел окрестить грубоватого и не слишком далёкого на вид Григория). Тем не менее, то, что произошло в следующий момент, потрясло не только Эдика, но и других попутчиков. Григорий, до этого ограничивающийся короткими репликами, вдруг заговорил:

— Ты вот мне ответь: цель твоего искусства в чём, парень? Чего ты хочешь показать через свою камеру? Был такой философ-мыслитель в древности — Аристотель. Так вот он прямо так и определял эту цель любого искусства — представлять не внешний вид вещей, а их внутреннюю суть. А у тебя только внешнее одно, красивое, броское, фартовое, но не то, пустое всё… Девочки да юноши лубочные, ненастоящие они какие-то, все эти тряпки, драпировки, фонари, роскошь напускная. Молод ты пока ещё, не отстрадал за свою истину. Вижу, обиделся. Но я не со зла, поверь мне, парень. Искать себя надо в чём-то другом, не твоё это.

Тишину, повисшую после откровенно бестактной реплики Григория, решилась прервать Татьяна, обратив возмущённый взор светлых широко распахнутых глаз на Григория:

— А кто Вам дал право так высказываться о прекрасных работах автора? Вы кто по профессии? Судя по всему, не человек искусства!

Григорий, усмехнувшись уголком рта, с преувеличенно ласковым выражением посмотрел на девушку и ответил примиряющим тоном:

— Спасибо за угощение честной компании, пойду, пожалуй, подымлю в тамбуре, не могу долго без курева, — на выходе подмигнув застывшему в немой позе Эдуарду Анатольевичу, который вдруг произнёс, задумчиво глядя на захлопнувшуюся за Григорием дверь купе:

— Вне всякого сомнения, это он. Надо же, какая встреча!
Сентябрь 1989 года.

Молодой, подающий большие надежды художник Эдуард возвращался тогда домой после очередной крымской поездки, загоревший и прекрасно отдохнувший. Отпуск получился приятным и запоминающимся. Не обошлось и в этот раз без романтического приключения. Через пару дней после приезда в Коктебель он познакомился прямо на пляже с симпатичной одинокой девушкой Таней. За всё время их недолгого знакомства фамилией своей временной пассии он так и не удосужился поинтересоваться. А зачем, собственно? Однако Танечка, Танюша — действительно оказалась сущей душечкой. Она с такой первозданной восторженностью ответила на его чувство, что даже такого отпетого ловеласа, как он, начинало беспокоить неведомое ранее чувство раскаяния (ведь он оказался её первым мужчиной!). При этом, ощущая собственную неотразимость, Эдуард всегда умудрялся находить оправдание всем своим интрижкам, будучи уверенным в том, что доставляет счастье женщинам уже самим фактом своего существования.
 Он спокойно и умиротворённо лежал на верхней полке, пытаясь увлечься сюжетом бульварного детектива, когда дверь купе отворилась, и в её проёме Эдик увидел молодого мужчину с обильной щетиной на лице, который показался ему не совсем опрятным. В купе вместе с незнакомцем ворвался чужеродный запах дыма, степных трав, сырой земли и ещё чего-то неуловимого и весьма тревожного.
Незнакомец, в свою очередь, довольно бесцеремонно отсканировав Эдуарда взглядом исподлобья, расположился на нижней полке,  как ни в чём не бывало. Эдуард, с присущей ему сноровкой портретиста, отметил все явные шероховатости его внешнего облика: глубоко посаженные серые, крестьянские глаза, выраженные скулы, слишком широкие ноздри, всколоченную гриву тёмно-русых волос. Однако не уклонились от его внимательного взора внушительная широта плеч и богатырская стать попутчика. Да и выражение его тёмно-серых, насмешливых глаз не оставляло никакого шанса на демонстрацию к нему откровенного пренебрежения, как минимум, за грубое вторжение в жизненное пространство Эдуарда.
Не проронив и слова, незнакомец достал из потрёпанной холщовой сумки хлеб и кусок остро и пряно пахнущего сала, нарезая большим охотничьим ножом внушительные куски. Из той же сумки с логической закономерностью явилась на свет божий бутылка «Столичной». И лишь после завершения этого древнего мужского ритуала, жестом радушного хозяина он соизволил пригласить своего соседа по купе разделить с ним его скромную трапезу.
Эдуард, к своим тридцати с хвостиком, уже успел научиться гибкости и непринуждённости в общении с незнакомыми людьми. Но в данный момент просто подчинился его воле, без особого желания со своей стороны.

— Звать как? — спросил его незнакомец, разливая водку по стаканам. Голос у него оказался с характерной для курильщика хрипотцой, а руки с огрубевшей, до черноты загоревшей кожей и неухоженными ногтями навевали мысли о возможном бродяжничестве их обладателя.

— Эдуард, — суховато и негромко ответствовал он, начиная ощущать определенный дискомфорт. Между тем он всегда любил свое имя и даже гордился его редкостью. Ведь принадлежность к кругам богемы просто обязывала его быть обладателем броского имени. В данный же момент он поймал себя на нелепом желании назваться кем угодно (хоть Иванушкой), но только не своим настоящим именем. Однако губы предательски дрогнули, выдав таки истинное имя, которое было встречено горловым звуком, отдаленно напоминающим хохоток.

— Ну, будь, Эдуард! Григорием меня зовут. Выпьем за знакомство, — продолжил он разговор, поднимая свой чайный стакан и звучно чокаясь со стаканом соседа.

«Кто б сомневался!» — мысленно парировал Эдуард, вливая в себя содержимое стакана и брезгливо морщась. Ему, привыкшему смаковать элитный коньяк из наперсточных стопок, пришлось делить компанию с каким-то сомнительным типом странной наружности, который, к тому же, имел наглость подсмеиваться над ним. Григорий тем временем поглощал пищу с завидным аппетитом. После второго стакана зелья настроение Эдуарда стало радужнее. Григорий уже не казался ему таким уж суровым и грубым. А некая мужиковатость его попутчика даже в чем-то импонировала его художественному чутью. Глядя на него, Эдуард невольно выбирал ракурс для нового эскиза картины или портрета, который, вполне возможно, прославит его в дальнейшем. Как-то незаметно для себя самого художник перешел от сдержанного молчания к красноречивому и ни к чему не обязывающему разговору, тема которого вертелась вокруг понятий, о которых Григорий не мог иметь никакого представления. По этой причине, следуя логике Эдуарда, этот мужик просто обязан был проникнуться к нему подобострастным уважением. Но этого не случилось. Эдуард все более хмелел и глупел от количества выпитого, Григорий, напротив, оставался в той же поре. Лишь взор его становился более пристальным и пронзительным. Мужчина  закурил, приоткрыв окно и приняв расслабленную позу. А затем произошло нечто такое, к чему он (Эдуард) оказался совершенно не готов. Прервав пьяный монолог Эдуарда, рассуждающего в тот момент о преимуществах экспрессионизма в живописи, Григорий попросил у него альбомный лист и карандаш. До этого Эдик, не без бахвальства, успел продемонстрировать ему часть своих эскизов крымских красот и графический портрет Тани. Он, разумеется, выполнил его просьбу, задаваясь вопросом, к чему такому неучу средства для рисования.
Григорий, бережно расправив желтоватый, плотный лист, на миг замер над ним, словно всматриваясь в некий невидимый и призрачный чей-то образ. Затем взял карандаш и начал рисовать, не обращая на своего соседа по купе внимания, не утруждая себя какими-либо объяснениями. Он явно держался так, будто рядом с ним никого не было! Однако шокировало Эдуарда совсем иное. Он заворожено наблюдал за движениями руки Григория, буквально с открытым ртом…
Григорий рисовал, уверенно нанося линии и штрихи так, как это свойственно мастеру, без суеты и излишней медлительности, словно освобождая из безликого, бумажного плена свое творение. На поверхности листа постепенно проступал удивительно органичный женский образ. Эдуард пристрастно вглядывался в черты этого образа, отчаянно пытаясь выискать в них элементы дешевого, лубочного промысла, примитивного и ограниченного, дабы заклеймить Григория званием какого-нибудь ярмарочного «мазилы», набившего руку на быстрых портретах прохожих зевак. Однако его недобрым предположениям не суждено было оправдаться. Портрет неизвестной женщины притягивал к себе внимание ясным ощущением редкости. Незнакомка сидела в пол-оборота к зрителю, слегка откинувшись на спинку стула, чуть склонив голову к плечу. На первый, поверхностный взгляд, в ней не было ничего необычного, поражающего воображение: миловидное лицо сердечком, гладко зачесанные и заплетенные в тугую косу волосы. Черты ее полуосвещенного лица не отличались строгой пропорциональностью и чистотой линий. Однако было в ней нечто такое, что заставляло пристально и долго рассматривать ее. Может быть, нечто неординарное таил взгляд ее широко распахнутых глаз с растворенной в их глубине задорной лукавинкой. Губы, тронутые нежной усмешкой, казалось, вот-вот вымолвят слова радостного приветствия. В правой руке она держала глиняный горшок, а жест её левой руки характерно доказывал чьё-то неожиданное появление, заставшее её за привычным домашним занятием. Одежда её была намечена контурно, но шаль, накинутая на плечи, была любовно и тщательно прорисована Григорием, словно с натуры.
Всё это вызывало жгучее любопытство в душе Эдуарда и предвкушение интересной истории, которую просто обязан был рассказать сам Григорий. В этом он нисколько не сомневался, едва сдерживаясь, чтобы не забросать его наводящими вопросами и убедиться (как минимум) в ординарности его любовного приключения. Между тем он жадно вчитывался в его стиль, со знанием ценителя и рисовальщика отмечая лаконичность, чёткость и волевую контрастность графики Григория, наряду с нежным, тончайшим ворсом штриха, оттеняющего нарисованный им лик. Эдуарда мучил вопрос: кем может приходиться эта молодая женщина автору портрета? Возлюбленной? Сестрой? Матерью? Ответа он не знал. Но очевидным для него было то, что дороже её в жизни его попутчика никого не было. С такой любовной бережностью был передан характер и привычный уклад этой простой женщины, как будто художник стремился изобразить икону, а не обычный женский портрет. В душе Эдуард прекрасно осознавал силу дарования и мастерства Григория. Его собственный талант, которым он нередко прилюдно гордился, тут же скукожился и померк, как проколотый воздушный шарик. В тот момент он вдруг отчётливо осознал, что в его собственной жизни произошла совершенно случайная встреча с большим художником. А перед самим собой он предстал жалким и смехотворно бездарным. Хотя, справедливости ради, следовало отметить ординарную серость многих его знакомых на фоне Григория, который, возможно, не осознавал значимости и величины собственного таланта. Отложив в сторону карандаш, его попутчик оглядел свою работу с удовлетворением, затем убрал его в свою сумку, предварительно обернув какой-то плотной тканью, напоминающей мешковину. Слова заготовленных вопросов застряли в горле у Эдуарда, когда он столкнулся с его замкнуто-угрюмым взором, в котором прочитал абсолютный отказ и нежелание дальнейшего общения. Всё, что Григорию требовалось от него, он уже получил. Сосед по купе его больше не интересовал, более того – перестал существовать для него. Он прилёг на голый матрац, закрыл глаза и буквально через считанные мгновения уснул, о чём-то тяжело и гулко вздыхая в своём сне. Оскорблённый до глубины души Эдуард ещё долго и суетно ворочался на своей верхней полке, злясь и негодуя на грубую породу своего неблагодарного попутчика, который не оправдал ни его ожиданий, ни его надежд. Растоптал и принизил его персону, не прилагая к этому никаких усилий, изощренных приемов, изящных картинных жестов, с помощью которых он сам нередко насмехался над другими людьми, принижая их достоинство и козыряя собственной безнаказанностью. О, как же он был зол на Григория, понося его последними словами, когда тот спокойно и мирно похрапывал во сне, как обычный неотесанный мужик. Хмель у Эдика почти прошел, но начала надсадно и мерзко болеть голова. Все это вынудило его обратиться за помощью к пухленькой и курносенькой, веснушчатой проводнице, которая уже давно строила глазки и улыбалась понравившемуся ей молодому пассажиру, демонстрируя аппетитные ямочки на щеках. Пока она спасала его крепким чаем с домашними булочками под учтивый речитатив  дежурных комплиментов смазливого пассажира, пролетел остаток вечера, наступила глубокая ночь. Девица уже готова была упасть в объятия Эдуарда, но ему внезапно стало непривычно тоскливо и противно продолжать эту игру. Найдя какой-то предлог, он ретировался в свое купе и завалился спать в полном отчаянии от всего произошедшего сегодня с ним. Сны его были сумбурны и тревожны, прерываемые усилившимся, раскатистым храпом Григория. Крепко он смог заснуть лишь под утро, когда молочный рассвет залетал первыми бликами в вагонное окно. Снилась ему незнакомка с портрета. Только не нарисованная, а живая, во плоти. Сидела она примерно в той же позе на месте Григория и смотрела на Эдуарда с лукавой усмешкой, словно все давным-давно о нем знала и видела его душу. Ее молчание было красноречивее всяких слов. Эдуард внезапно стал изливать ей свое горе, не скрывая перед ней собственной никчемности, лжи и грязи, накопившейся в его душе. Ему казалось в этот миг, что если она выслушает его откровения, все в его жизни наладится вновь. И он снова обретет приятную легкость и уверенность в собственных силах, а также таланте и очаровании, коими не мог не обладать по праву. Но она молчала, не утешая, не поддакивая ему, как это делали все его многочисленные пассии. Как будто озаряла своим чистым, все понимающим взором Мадонны его мятущуюся душу, оставаясь безмолвной. И тогда он зарыдал во сне, как малое дитя, ощущая свою полную беспомощность. Сквозь судорожные рыдания он внезапно почувствовал легкое прикосновение к своим волосам. Так мать бережно и нежно гладит свое дитя, расплакавшееся от внезапного детского горя. В порыве благодарного экстаза он встал на колени перед незнакомкой, вглядываясь в ее черты. Но что это? На него смотрела и нежно ласкала его кудри его недавняя знакомая Танечка, которую он так подло соблазнил и оставил в Крыму. Ему стало ужасно стыдно и гадко от своего поступка. Но Таня смотрела на него с таким неподдельным восторгом и теплом, что сердце его успокоилось и прониклось к ней встречным, светлым чувством.
— У нас будет мальчик, любимый мой! Такой же, как ты, красивый и умный, — услышал он тихий её шёпот и тут же проснулся. Открыв глаза, он с удивлением наткнулся взглядом на круглощёкое лицо проводницы, которая уже несколько минут будила своего заспавшегося пассажира. Поезд уже подъезжал к месту назначения. Он стал торопливо собирать вещи, не сразу отметив отсутствие своего вчерашнего попутчика, наверняка сошедшего перед рассветом, как раз во время его удивительного сна.

Сентябрь 2025 г.

До тамбура для курильщиков, расположенного через два вагона от их купе, он шёл с участившимся сердцебиением. Шёл, пытаясь собраться с мыслями и всё ещё не зная, с чего начать разговор с человеком, который много лет назад умудрился всего лишь за пару часов общения резко и бесповоротно изменить его судьбу. Сам Григорий, разумеется, об этом едва ли догадывался. Но сегодняшний эксцесс с этим молодым фотографом моментально вернул его на несколько десятков лет назад. Григория он узнал, как только тот спустился с верхней полки и протянул ему руку для приветствия, глянув на Эдуарда Анатольевича с лёгким прищуром глубоко посаженных глаз. Конечно, время не пощадило никого из них. Но в отличие от раздавшегося вширь Эдуарда Анатольевича (этот проклятый диабет и аритмия!), Григорий был так же подтянут и вполне крепок, как и тридцать шесть лет назад. Только вот седые, тронутые плешью волосы, сильно выступающие жилы на почти старческих руках да изрядно прибавившиеся борозды морщин на лице выдавали его года. Но это была старость вполне фотогеничная и благородная, во всяком случае, с его режиссёрской точки зрения.
Увидев вошедшего в тамбур Эдуарда, Григорий протянул ему сигарету и дал прикурить.
— Лет двадцать как бросил, и всё же тянет иногда, — признался Эдуард, с удовольствием втягивая в себя терпкий, горьковатый дым.
— Я тебя не сразу вспомнил, только когда парнишку-фотографа увидел. Принял сначала его за сына твоего, уж больно вы с ним похожи. А потом уж разобрался, что и как. Ты сюда бежал через два вагона, что ли? Чего запыхался так?
— Сердце, одышка, никуда не денешься, время такое настало, — уныло промолвил Эдуард.
— Ну, ничего, сколько Бог даст, проживём, печалиться не стоит, — попытался утешить его Григорий.
— Можно вопрос? Кто ты по профессии, Григорий? Я тот эскиз женского портрета на всю жизнь запомнил. Искал что-то подобное по каталогам. Ничего не нашёл.
— Чудной ты человек, однако. Чего меня искать? Я всю свою жизнь прожил в маленьком городе. Работаю, сколько себя помню, в местном кинотеатре художником-оформителем, афиши сам пишу — это сейчас эксклюзивом считают, — да с детишками в художественной студии занимаюсь. Мне, как пенсионеру, много суетиться вредно. Да еще вот и огородное хозяйство на мне, с кошкой Маркизой да с дворовым псом Тимкой.

— Так ты что, все-таки не имеешь образования художественного?
— Учился я тогда, в молодые годы, в художественном институте, успехи делал, хвалили меня. Да так вышло, бросил. Горе в семье случилось, мать сильно заболела, понадобились деньги большие и срочно. Стал работать днем и ночью, не до учебы было. Да только вот не помогли деньги. Умерла матушка моя.
— Не она ли была на том портрете, Григорий?
Григорий ответил не сразу. Достал из пачки очередную сигарету, зажег, затянулся и вдруг резко закашлялся, хватаясь за грудь. Потом в сердцах затушил ее и ответил, слегка изменившимся голосом:
— Она меня тогда из детдома взяла. Рос я до тринадцати лет в детдоме. Родителей не помню. Дразнили меня подкидышем ровесники, обижали сильно. Никто ко мне не ходил. Малышей тогда охотнее усыновляли. А я был переросток, характер вздорный, угрюмый. Рисовать стал рано сам, легче мне от этого становилось. Никто меня не учил. А она сразу заметила мои способности. Учительница наша школьная, самая молодая и красивая. Вела она литературу, музыку и рисование. Мария Павловна. Она же меня и усыновила. Детей у нее своих не было. От мужа-алкоголика убежала в наш город, получила бесплатное жилье и обосновалась вполне удачно. Я ее любил всем сердцем, как родную мать. Ангельский у нее был характер. И меня она тоже приняла как родного, даже баловала слишком, долго к этому привыкнуть не мог.
— Получается, умерла она молодой? От чего?
— Мне было двадцать два года, а ей тридцать девять, когда ее не стало. Порок сердца. Тогда еще не умели справляться с этой бедой. Ладно, чего ворошить прошлое. Пойдем, супруга уже тебя потеряла, должно быть.
Эдуард чуть не рассказал Григорию о том своем сне, но удержал себя от этого шага, боясь вызвать недоумение у человека, не посвященного в его историю с Татьяной. Он ведь тогда пытался разыскать Таню сразу после встречи в поезде. Ездил в Волгоград, но тщетно. Слишком мало сведений у него оказалось: ни фамилии, ни отчества, ни адреса. Только имя и описание внешности. Кажется, она работала лаборанткой в каком-то НИИ. Ну и что? Не мог же он обивать пороги научных учреждений в поисках некой девушки без адреса и фамилии? Словом, из затеи с поисками ничего путного не вышло. С профессией художника тоже было покончено. Он вдруг посмотрел на себя и на собственное окружение другими глазами и решил найти себя в другой области искусства, поступив на режиссерский факультет театрального института заочно. И не ошибся. Очень быстро нашел работу в одном из городских театров. В штате сотрудников театра сразу приметил молодую и хорошенькую хохотушку Наденьку, которая работала там декоратором. Поженились они через несколько месяцев. Долгожданная дочь Арина появилась у них только спустя пять долгих лет ожидания и хождения по врачам. И вот уже и внука первого дождались они с Наденькой от доченьки. Все бы ничего. И вот опять эта встреча с прошлым, от которой у него вновь предательски защемило сердце.

В купе было тихо. Надежда Александровна дремала, накрывшись пледом. Татьяна с Эдиком сидели достаточно близко друг к другу и негромко общались между собой, не выпуская из рук свои телефоны. Было видно невооруженным глазом, что им легко и приятно дается взаимное общение, которое в итоге вполне может преобразоваться в нечто большее. Григорий, многозначительно глянув на молодого Эдуарда, весело подмигнул Эдуарду старшему и, по-дедовски кряхтя, взгромоздился на верхнюю полку, позевывая и ворочаясь. Через пару минут он уже блаженно похрапывал, вновь погрузившись в сладкие объятия Морфея. Эдуарду Анатольевичу не хотелось спать, хотя вечерние сумерки давно окрасили темным тоном вагонное окно. Он украдкой посматривал на Эдика, действительно находя определенные черты сходства между ними. А  что если вдруг именно он окажется  родным отцом этому красивому, бравому парню? Спросить или не спросить о том, как зовут его маму? Есть ли у него родной отец? Едва ли он решится на этот шаг. Да и  не обязан никто отвечать едва знакомому человеку на вопросы личного характера.
Затренькал мобильник Эдика. На дисплее высветилось имя абонента: «Мама».
— Мам, привет. Да, все хорошо у меня. Завтра буду дома. Деду привет! Передай ему, что просьбу его выполнил. Какую? Секрет. Ну, ладно, скажу. С хорошим человеком познакомился, с девушкой. Как зовут? Так же, как тебя – Таней. Скоро познакомлю. Ладно, пока, до встречи.
Эдуард Анатольевич улыбнулся очередному дивному совпадению в своей жизни, ощутив пенящуюся волну радости в душе. Прежде чем пожелать спокойной ночи двум счастливым влюбленным и удалиться в соседнее купе, он обратился к Эдику с просьбой:
— Можно визитку, Эдик? Буду в Волгограде, обязательно сделаю заказ в твоей студии. Думаю, повод для будущей встречи обязательно найдется.
— Конечно, всегда рад встрече с хорошими людьми. Приезжайте! — добродушно ответил ему Эдик.
— Спасибо тебе, сынок, — негромко, слегка дрогнувшим голосом промолвил Эдуард Анатольевич и быстро вышел из купе, боясь показаться излишне сентиментальным.

До самого рассвета он так и не сомкнул глаз, вновь и вновь пересматривая кадры своей собственной жизни, тасуя все её поворотные моменты, как карты, словно пытаясь выпрямить извилистую линию собственной судьбы.
Григорий, привыкший вставать рано, помог супругам выгрузить сумки с гостинцами на перрон, помахал им рукой добродушно и вполне дружески, крикнув на прощание:

— Внуку поклон от меня и до новых встреч, Эдуард!

Поезд набирал ход, а над тонкоствольной берёзовой рощицей уже вставало малиновое солнце, озаряя окрестности волшебным сиянием раннего сентябрьского утра, готовящего торжественную и радостную встречу наступающему новому дню.