Лошадь задурачила

Давно я не слышал таких слов. Не могу сказать, почему они мне вспомнились? И о конях не думал, и о дурости чьей либо тоже не было повода соображать, но как будто кто-то шепнул. И полагаю, не каждый поймет вдруг, о чем речь. Хотя, в общем-то понятно же?
Но когда подрастал, в нашей деревне это был основной тягловый элемент, так что в нашей подростковой среде, можно было слышать часто и о лошадях и о том, как они иногда протестуют. Но больше, конечно, лошади были покорные и жаль их было, особенно в зимнюю стужу, когда ранним утром их впрягали в дровни, и ехали за десяток километров за возом сена.

Полез по сайтам искать, а там больше про людскую дурь пишут. Однако и про конскую тоже сказано. ..."Лошадь и не малА, да обычаем пропалА: ты с хомутом, а она и шею протянула!" Толковый словарь В. Даля.
 А в колхозе был отдельный двор для них. Отец присматривал за ними, и перед холодами утеплял его по возможности. Перегораживал постройку пополам, временной конструкцией из высоких кольев и  соломы. Кормили в основном сеном,так что даже не помню, по какому графику им доставался овес. Помню торбы из мешковины, которые надевались на их головы. Но Сколько работ делалось гужевым тяглом! Смотришь бывало на животину, тащит воз в три раза больше самой себя, жалко станет и подумаешь: глупое, безответное существо. Вот сейчас отвезет сено в коровник,Потом подпустят к проруби в реке напиться, и в стойло к яслям с сеном. И все стоя, я даже не припомню, чтобы которая-то из них отдыхала лежа.Утром же опять впрягут. \

   Но, бывало, что и артачились, особенно молодые лошаденки. Вскочит надыбы, перед тем, как ее объезжают: заржет, потом грохнется опять на ноги, и, давай, задними копытами по оглоблям, по головяшке дровней да полозьям бить. Взгляд безумный, шея колесом, пена у рта. Так и норовит из хомута и оглобель вылезти. Да, если шлеи нет, так и вывернется так, что оглобля окажется у нее на спине. Может и дровни перевернуть, а седока вытряхнет.  "Ну,- думаешь,- что и будет!" Так-то страшновато с непривычки. А потом уймется, опять побежала, как и не было этого ее бунта.
 
 Однажды везу я воз сена издалека с пустоши за двумя деревнями. Километров восемь считай, что без дороги по снегу чуть не в цело, после одного-двух следов. Тянемся мы с Кучумом в хвосте колонны из четырех подвод.  Кони все изрядно устали, но подъемчик напротив сенного сарая преодолели все и пошли дальше, а  мой красный мерин вдруг споткнулся и привалился поджав под себя ноги. Да и на бок лег, а мне то страшно стало. Соскочил с воза, иду к морде, а вожжи в руках.  Думаю: Нет бы соскочил раньше, чтобы полегче ему было, так вот, досиделся. Он глядит перед собой, виновато, но  промелькнула и хитринка в его глазах. Я обнял его голову, одной рукой, так что макушка оказалась у меня под левою подмышкой, говорю тихонько: "Кучум, что такое?". А понимаю, что не ответит бессловесная животина.
 Будто сам не видишь, что снег смешан с сеном укатан и утрамбован, так, что полозья не скользят по нему, а напротив, тормозят.
Конь в глаза не смотрит, лежит себе, я вижу, что Коля Павлов что ехал впереди меня на Голубке, которая значительно моложе моего, уже скрылся за поворотом, думаю, помощи ждать не откуда и осторожно вкрадчиво говорю:
  "Ну, Кучум, давай, немного осталось-то". Натянул вожжи, встряхиваю их и понукаю.
 "О, чудо, бог есть",- думаю я видя, как он, как будто из жалости ко мне, встал, , поднатужился, поволок тяжкую поклажу.
  Ох уж и радости у меня было. А то же я все передумал за эту минуту, что он лежал.
 "- А ну, как он вообще больше не поднимется, хорош же я буду,- Тою зимой я работал в колхозе первый год после школы. Ждал призыва в армию, как избавления, чтобы выбраться из того места.
 -"Запалил лошадь, не мог слезть с воза когда пустые-то дровни не катятся по такой дороге. А тут сена  триста кило, дровни тоже весят, и сам в одежде"-, думалось мне.Что теперь будет? Могут и наказать как-нибудь. Не меня, так отца, по голове не погладят...

  Все-таки, тревога моя не скоро унялась. Ведь впереди было еще два километра пути. Коровник стоял за рекой, но чтобы туда попасть, надо было объезжать полынью выше  Ключика. Она начиналась выше деревни, и тянулась километра два по всей мелководной части реки с быстрым течением. В  деревне лед не вставал даже в сильные морозы. Потому и переправа для конной тяги находилась выше громадного родника, который расположился за изворотом реки, возле самого берега.
 Один склон к воде был относительно пологий, а вот второй, где надо было выбираться со льда, был короче и круче.
 
 Это препятствие каждая лошадь брала по разному. У Кучума была своя манера. Мы еще школьниками наблюдали, этот бег. Ускорялся он прямо со спуска и к моменту толчка об сушу, Мишка- сидя на корточках на возу сена, даже голову опускал чтоб не дуло в лицо.
 Он как будто форсил и гордился своею лошадью,  голову поднимал только тогда, когда воз оказывался на горе и конь переходил на ровный шаг. Другие мужики придерживали своих кляч до середины спуска, и отпускали на бег уже ближе к поверхности реки. Там надо было пробежать еще метров сто, и взять подъем довольно крутой, и длиной метров двадцать. Когда воз касался берега его подкидывало изрядно, так, что дай бог удержаться и не слететь назад, под ноги другой лошади.
Однако, все обошлось и на этот раз. Мы догнали обоз, потом свернули с дороги на спуск. Опять он поджал уши и помчался опрометью под кручу, бежал всю длину поверхности льда, и выволок воз наверх без остановки. А куда же ему было деваться? В другие разы я был более внимателен, и не сидел на сене, когда скольжение было затрудненным. А потом судьба избавила меня от столь примитивной жизни и работы.