Кошмар с улицы Узбекистанской

(Персональный сайт
Ядгара Норбутаева)
Лишь только Луна, разливая по небу тревожный багровый свет, вступала в свои ночные владения, а тяжелые тучи нехотя выпускали из своих объятий ее кровавый диск, в городе наступал час, о котором не писали газеты, не рассказывали по телевидению и который тщательно вычеркивался из всех официальных хроник. Именно тогда просыпались тайны, рожденные страхом, слухами и человеческим воображением.
Все неизменно начиналось на улице Узбекистанской, в самом сердце ночного Ташкента, где даже ветер, казалось, старался ступать осторожнее, а редкие фонари больше скрывали темноту, чем разгоняли ее.
Ровно в полночь засидевшийся в просторных кабинетах «Ок Сарая» президент Ислам Каримов выключал телевизор, раздраженно комкал свежие газеты, которые уже давно перестали его удивлять, и, убедившись, что поблизости никого нет, почти бесшумно направлялся к узкой двери, ведущей в глубокий подвал. Дверь эта всегда оставалась запертой на десяток замков, а охране строжайше запрещалось даже приближаться к ней. Считалось, что туда не спускался никто, кроме самого хозяина дворца. Ходили слухи, будто именно там, под толщей бетона и гранита, проходила граница между миром живых и тем, что разум предпочитал не замечать.

В народе поговаривали, что именно отсюда вершилась настоящая политика — не через указы, заседания и совещания, а совершенно иными, неизвестными человечеству средствами, недоступными пониманию ни политологов, ни дипломатов, ни даже самых опытных сотрудников спецслужб.
Спустившись по крутой лестнице, президент оказывался в сыром помещении, где пахло ржавчиной, старым железом и чем-то таким, чему невозможно было подобрать название. Тусклая лампа лениво покачивалась под потолком, бросая длинные тени на стены, испещренные непонятными символами.
Рябой Исл тревожно оглядывался по сторонам, словно опасался, что за ним следят даже стены.
Затем медленно открывал древний дубовый шкаф. Из него он доставал потрепанный красно-синий полосатый свитер, давно потерявший первоначальный цвет, натягивал его через голову, затем надевал широкополую шляпу так низко, что поля почти скрывали глаза. На ноги обувал грязные, потрескавшиеся ботинки, шнурки которых затягивал с такой силой, будто собирался отправиться не на прогулку, а в преисподнюю.
Наконец наступал главный момент. Из тайника, скрытого за кирпичной кладкой, он извлекал старую кожаную перчатку. Но это была вовсе не обычная перчатка.
Из кончиков пальцев торчали пять длинных стальных лезвий, тускло поблескивавших в свете лампы. Казалось, металл не отражал свет, а сам источал холодное мертвенное сияние.
Президент медленно надевал ее на правую руку. Лезвия тихо звенели. Он поднимал ладонь к потолку. И одним плавным движением рассекал воздух.
Там, где проходили стальные когти, вспыхивали огненные линии, складывавшиеся в странные знаки, не похожие ни на один человеческий алфавит. Символы горели несколько секунд багровым пламенем, после чего исчезали, оставляя после себя запах серы и паленого металла.
В этот момент лицо Ислама Абдуганиевича начинало меняться. Оспины становились глубже. Кожа покрывалась вздувшимися буграми. Скулы заострялись. Губы вытягивались в неестественную ухмылку. Глаза наливались темно-красным блеском, будто внутри них зажигались угли. Казалось, что под человеческой оболочкой медленно проступает нечто древнее, злое и совершенно чужое этому миру.
Если бы рядом оказалась супруга, она, возможно, и не заметила бы этой пугающей перемены, привычка, как известно, сильнее страха. Но любой случайный прохожий, столкнувшийся ночью с подобным существом, вероятнее всего, лишился бы дара речи, а то и сознания.
Каримов медленно провел когтями по старой водопроводной трубе. Раздался чудовищный скрежет. Казалось, будто сразу тысяча ножей одновременно царапала стекло.
Эхо прокатилось по подземелью. Лампочка замигала. Где-то в темноте испуганно запищали крысы.
Президент запрокинул голову и расхохотался.
— Ха-ха-ха!.. Я вернулся в свой настоящий облик!.. Я снова... я!
Смех его долго катался по бетонным сводам, словно ему вторили десятки невидимых голосов.
Затем он вновь поднял руку. Лезвия вспороли воздух. Пространство перед ним задрожало, словно раскаленный летний воздух над асфальтом. Контуры фигуры начали расплываться.
Сначала исчезли ноги. Потом туловище. Потом шляпа. Последними растворились в пустоте пять длинных лезвий...
И через мгновение подвал оказался пуст. Потому что ночная охота только начиналась.

…Президент Эмомали Рахмон, которого недоброжелатели за глаза называли «колхозником», медленно обходил грандиозную стройку. Перед ним возвышалась будущая Рогунская плотина — гигант из бетона и стали, символ надежды целой страны. Именно с этим сооружением он связывал свое политическое наследие. Если проект удастся завершить, Таджикистан получит долгожданную энергетическую независимость, дешевое электричество, новые заводы, рабочие места, дороги, города и уверенность в завтрашнем дне.
Он любил представлять, как спустя десятилетия люди будут говорить: «Это построили при Рахмоне». А вместе с электричеством придут тепло, промышленность, достаток и спокойствие. Тогда уже не придется с тревогой смотреть на западного соседа, опасаясь очередного политического давления, экономических ограничений или иных неприятностей, которыми, как казалось Душанбе, Ташкент готов был воспользоваться при любом удобном случае.

Вокруг президента столпились инженеры, строители, проектировщики. На лицах читались усталость и одновременно азарт людей, взявшихся за дело, которое многим казалось невозможным.
— Построим, товарищ президент! — почти хором заверяли они. — Лишь бы финансирование не прекращалось.
Рахмон, сложив руки за спиной, удовлетворенно кивнул.
— Работайте спокойно. Деньги найдем. Пусть хоть весь мир говорит, что это невозможно, мы все равно достроим.
Рабочие зааплодировали.
И именно в этот момент над стройкой произошло нечто странное. Один за другим погасли прожекторы. Исчез гул генераторов. Даже ветер словно перестал дышать. Наступила такая тишина, что было слышно, как где-то далеко по бетонным стенам медленно стекает вода. Люди тревожно переглядывались.
Из густой темноты, словно возникнув прямо из воздуха, отделилась человеческая фигура. Высокая широкополая шляпа скрывала лицо. Красно-синий полосатый свитер казался нелепым для столь официального места. Высокий воротник почти закрывал подбородок.
Незнакомец двигался неторопливо, совершенно не обращая внимания на десятки вооруженных телохранителей. Он подошел к президенту сбоку. И неожиданно схватил его за галстук. Так резко и сильно, что Эмомали едва удержался на ногах.
— Пусти!.. Ты кто такой?! — вскрикнул президент, пытаясь вырваться.
Но хватка была железной. Казалось, руку этого существа невозможно разжать. Телохранители мгновенно бросились вперед.
Кто-то уже выхватывал оружие. Кто-то заслонял президента собой. Но незнакомец лишь лениво поднял правую руку.На кожаной перчатке тускло сверкнули длинные металлические лезвия. Он сделал короткий взмах.
Будто разрезал не воздух, а само пространство. Раздался оглушительный металлический скрежет. Вспыхнули ослепительные искры.
Охранники один за другим разлетелись в стороны, словно их отбросила невидимая сила. Их оружие со звоном ударялось о бетон, прожекторы взрывались фонтанами стекла, металлические конструкции жалобно стонали, а по недостроенному зданию прокатилась жуткая волна, похожая одновременно на раскат грома и чей-то безумный смех.
Над стройкой заиграла неизвестно откуда взявшаяся тяжелая, почти инфернальная музыка. Казалось, сам бетон начал вибрировать ей в такт. Незнакомец приблизил лицо к побледневшему президенту.
Теперь стали видны глубокие оспины, воспаленная кожа и налитые кровью глаза.В них не было ничего человеческого. Лишь холодная ярость.
— Эмомали... — прошипел он. — Предупреждаю тебя в последний раз...
Лезвия медленно скользнули по дорогому итальянскому костюму президента, разрезая ткань так легко, словно она была соткана из паутины.
— Не откажешься от строительства Рогуна — глаза натяну на задницу, а через уши пропущу твои пятки... Не испытывай мое терпение. Оно у меня небезгранично...
Рахмон дрожал всем телом. Он пытался что-то возразить, оправдаться, объяснить необходимость строительства, но слова застревали в горле.
Наконец он отчаянно закричал:
— Хорошо!.. Хорошо!.. Не надо!.. Я все понял!..
...И в этот миг проснулся.
Президент сидел в своем кабинете, тяжело дыша. За окном только начинал сереть рассвет. Несколько секунд он убеждал себя, что это был лишь страшный сон.
Но, взглянув вниз, почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Его дорогой костюм действительно оказался исполосован тонкими ровными разрезами. Галстук был затянут каким-то невероятным морским узлом, которого он никогда не умел вязать.
Дрожащей рукой Рахмон полез в карман. Пальцы нащупали что-то влажное и холодное. Он резко выдернул руку. На ладони лежал стеклянный глаз — очевидно, театральный реквизит, но в полутьме кабинета он выглядел пугающе настоящим.
Президент вскрикнул и отбросил находку. На плечо вдруг мягко соскользнула чья-то резиновая бутафорская кисть, забытая, вероятно, после какого-то представления.
Этого оказалось достаточно.
— Боже... Это было предупреждение... Самого Ислама Абдуганиевича...
Он сорвал трубку правительственной связи.
Через несколько минут по всей стране уже передавались срочные распоряжения о приостановке работ и проведении дополнительных совещаний. А что именно так испугало президента — ночной кошмар, собственное воображение или чья-то искусно разыгранная мистификация, — так и осталось одной из самых невероятных легенд, которыми в политике иногда объясняют события не хуже официальных документов.

...Глава Белоруссии в этот вечер пребывал в редком для себя состоянии благодушия. День удался на славу. Утром по его личному распоряжению ОМОН столь вдохновенно разогнал очередной митинг, что мостовая еще долго звенела от разлетевшихся по ней демократических лозунгов. Через час суд, работавший с производительностью мясокомбината, уже вынес организаторам приговоры, а после обеда вчерашние борцы за свободу дружно осваивали торфяники, перевоспитываясь ударным трудом на благо государства. Александр Григорьевич любил порядок. Особенно тот порядок, который устанавливался дубинками, автозаками и статьями уголовного кодекса. По его глубокому убеждению, если гражданин доволен властью, он молчит; если кричит — значит, его еще недостаточно убедили.
Теперь можно было и расслабиться. Президент неторопливо прошел в просторную ванную комнату своей резиденции, где все сияло стерильной чистотой. Он выдавил на зубную щетку внушительную полоску пасты и, заглянув в огромное зеркало, принялся старательно драить крепкие колхозные зубы, одновременно довольно мурлыча себе под нос какую-то бодрую песню о хлеборобах, перевыполнивших пятилетний план. В голове уже складывались завтрашние речи. Предстоял саммит президентов СНГ в Москве, где он намеревался устроить настоящую показательную выволочку своему узбекскому коллеге. Текст был подготовлен заранее: с крепкими выражениями, суровыми намеками и обязательными поучениями о том, как следует жить соседям. Лукашенко даже несколько раз репетировал наиболее эффектные интонации перед зеркалом, представляя, как присутствующие восхищенно замолчат после его очередного грозного пассажа.

Именно в этот момент вода в кране внезапно зашипела, словно внутри труб проснулся вулкан. Через секунду она закипела. Из смесителя с оглушительным треском вырвался столб раскаленного пара. Ванная мгновенно наполнилась густым белесым туманом. Зеркало запотело, а затем на его поверхности одна за другой стали проступать алые капли. Сначала редкие, словно роса, потом их становилось все больше, пока вся гладь не покрылась багровыми пятнами, похожими на разбрызганную кровь. Горячий воздух обжигал лицо, полотенца начали дымиться, пластмассовый стаканчик медленно оплавился, а помещение больше напоминало парную преисподней, чем президентскую ванную.
— Что за черт! — раздраженно буркнул Лукашенко, решив, что опять сантехники где-то схалтурили.
Он схватил полотенце и широким движением стер кровавую испарину с зеркала.
И тут сердце у него провалилось куда-то в пятки. Из зеркальной глубины на него смотрело вовсе не собственное отражение. Там стоял кто-то другой.
Высокополая, потрепанная шляпа скрывала половину лица. Красно-синий полосатый свитер был прожжен в десятках мест, словно его владелец не раз выбирался из самого ада. Кожа казалась покрытой глубокими язвами и оспинами, из которых сочилась густая темная кровь. Рябое лицо искажала улыбка безумца, а мутные глаза светились таким холодным бешенством, что даже опытный диктатор почувствовал, как по спине медленно пополз липкий ледяной пот.

Не успел Лукашенко отшатнуться, как незнакомец сделал невозможное. Он шагнул прямо сквозь зеркало. Стеклянная поверхность разошлась кругами, будто была жидкой ртутью, и из нее медленно показались руки. Одна мгновенно ухватила президента за ворот халата.
Другая была облачена в старую кожаную перчатку, из пальцев которой торчали длинные, отполированные до зеркального блеска стальные лезвия. С чудовищной силой незнакомец рванул Лукашенко к себе. Лоб белорусского президента с глухим треском впечатался в зеркало так, что по стеклу побежала сеть мелких трещин.
— Эй, ты чего, хлопчик?! — взвизгнул Лукашенко, машинально схватив первое, что попалось под руку.
Это оказался флакон шампуня. Он с размаху ударил им по запястью чудовища. Ответ последовал мгновенно. Лезвия с тихим свистом скользнули у самого горла президента.
Фьють... Фьють... Фьють... Сталь едва касалась кожи, но этого было достаточно, чтобы на ней проступили тонкие красные полоски. Лукашенко отчетливо ощутил ледяной холод металла и понял: стоит этому существу дрогнуть хоть на миллиметр — и его кадык вместе с трахеей останутся висеть на когтях, словно кусок праздничной колбасы.

Ноги президента предательски задрожали.
— Ч-чего... н-надо?.. — пискнул он таким тонким фальцетом, что сам себя не узнал.
Существо медленно приблизило обезображенное лицо почти вплотную. Запахло гарью, болотной сыростью и чем-то еще — словно десятилетиями не проветриваемым партийным кабинетом.
— Лукаш... сука... — прохрипело оно так, будто разговаривало одновременно всеми мертвецами кладбища. — Не вздумай играть с Узбекистаном... Иначе я тебя так оформлю, что в морге будут инструкцию читать, как твои останки складывать... Понял, Лука Мудищев?
За его спиной вдруг распахнулась бездонная черная пустота. Из нее медленно выплывали лакированные гробы, траурные венки с черными лентами, кресты, катафалки, кладбищенские ограды и похоронные оркестры, игравшие настолько фальшиво, что волосы вставали дыбом. Между венками лениво кружили летучие мыши, а где-то далеко раздавался звон лопат, будто уже копали персональную могилу.

И снова перед самым носом Лукашенко просвистели когти. Фьють... Фьють... Фьють... Воздух разрезался так легко, словно был шелковой тканью.
Только теперь белорусский лидер, всмотревшись внимательнее, различил знакомые черты. Рябое лицо. Тяжелый подбородок. Прищур. И тот самый взгляд человека, который привык пугать целые государства.
— Ислам... Абдуганиевич?.. Это... вы? — едва выдохнул он.
— Я... А кто же еще? — прошипел призрак.
И разразился таким жутким хохотом, что задрожали стены. Зеркало мгновенно стало обычным.Лишь долго еще по ванной катилось гулкое эхо:
— Помни, хоккеист кривоногий... Смерть умеет играть без правил...
Лукашенко дико закричал...

...и резко проснулся. Он сидел на холодном полу собственной ванной комнаты.
Все было тихо. Из крана спокойно текла вода. На кафеле валялся опрокинутый флакон шампуня.
Президент облегченно перевел дух и поднял глаза на зеркало. Через секунду облегчение исчезло. Из зеркала на него смотрел совершенно безусый человек. Его знаменитые усы были сбриты. Причем криво, клочьями, словно неизвестный парикмахер работал в полной темноте тупой бритвой.
Лукашенко медленно ощупал верхнюю губу дрожащими пальцами.
— Матерь Божья... — прохрипел он. — Так это... не сон...
Уже через десять минут президент, забыв про ночь и сон, мчался в рабочий кабинет. Первым делом он собственноручно разорвал заранее подготовленную обвинительную речь.
Затем продиктовал новую. В ней Ислам Абдуганиевич назывался выдающимся государственным деятелем, мудрым политиком, тонким стратегом, надежным союзником и великим другом братского белорусского народа. В завершение Лукашенко распорядился срочно подготовить торжественный поздравительный адрес, памятную медаль, богато украшенный белорусский рушник и корзину лучших колбас.
— И цветы... — пробормотал он, нервно поглядывая на зеркало. — Обязательно цветы... А то вдруг... опять приснится...

...Президент Соединённых Штатов стоял перед огромным звёздно-полосатым флагом и с торжественным выражением лица допевал последние строки государственного гимна:
"O say, can you see, by the dawn’s early light,
What so proudly we hailed at the twilight’s last gleaming?
Whose broad stripes and bright stars, through the perilous fight,
O’er the ramparts we watched, were so gallantly streaming?"
Последний аккорд растворился под сводами Овального кабинета. Президент удовлетворённо кивнул самому себе, поправил галстук и направился к письменному столу. Он уже потянулся к телефонной трубке, собираясь вызвать помощника, как внезапно аппарат тихо зажужжал, хотя никто не звонил.

Из щели между корпусом и трубкой медленно выползла чёрная, словно обугленная, рука с неестественно длинными пальцами. Она сама подняла трубку, будто всю жизнь только этим и занималась. Затем из динамика медленно показались два мутных чайного цвета глаза, испещрённые густой сетью кроваво-красных прожилок. Они вращались независимо друг от друга, внимательно разглядывая хозяина кабинета.
— О боже... Что это такое?.. — едва слышно прошептал Барак Обама, машинально отступая.
— Ошибся, Барашка... — прохрипел скрипучий голос. — Я вовсе не боженька... Хо-хо-хо...
Телефон затрещал, начал вытягиваться вверх, словно был сделан из горячего воска. Корпус выгнулся, кнопки расползлись по сторонам, провод превратился в позвоночник, трубка — в голову. Через несколько секунд перед президентом уже стоял человек в широкополой чёрной шляпе и нелепом красно-синем полосатом свитере, выглядевшем так, словно его сняли с манекена магазина ужасов.

Лицо незнакомца было испещрено оспинами и буграми, кожа казалась серой, как старый цемент, а губы растянулись в неприятной усмешке. На правой руке поблёскивала странная перчатка, из пальцев которой торчали длинные металлические лезвия. Они нетерпеливо царапали друг друга, издавая мерзкий визг стали.
— Подарочек тебе принёс, — прохрипел пришелец.
Он лениво щёлкнул пальцами. Из воздуха одна за другой выплыли три головы — Саддама Хусейна, Усамы бен Ладена и Муаммара Каддафи. Они были живее живых: вращали глазами, кривили физиономии, перебивали друг друга и одновременно выкрикивали проклятия, угрозы, политические лозунги и советы мировому империализму. Головы с глухим стуком запрыгали по столу, словно футбольные мячи, споря между собой, кто именно виноват в мировом беспорядке.

— Я к тебе, видишь ли, по делу явился... — спокойно сказал незнакомец.
— По... какому... делу? — едва выговорил президент, не сводя взгляда с говорящих трофеев.
— Ты ведь собираешься выводить войска из Афганистана?
— Собираюсь...
— А про старого друга забыл.
— Про какого ещё друга?
В этот момент голова бен Ладена ловко подпрыгнула и, клацнув зубами, вцепилась президенту в брючину.
— Да отстань ты!..
Обама схватил её за уши, с усилием оторвал и метнул в мусорную корзину.

— Америку не победить! — завопила корзина.
— Всё равно победим! — донеслось оттуда спустя секунду.
— Да заткнитесь вы уже! — раздражённо прикрикнул президент.
— Как это кто? — обиделся незнакомец. — Я — Человек, определивший эпоху!
Лезвия на его перчатке описали перед самым носом президента несколько сверкающих дуг.
— А-а... Ислам Каримов... Кажется, про вас действительно что-то писали...
— Не "что-то", а слишком мало! История вообще несправедлива к великим людям.
Он расправил плечи.

— Так вот. Всё вооружение, которое вывозишь из Афганистана, оставляешь мне. До последнего болта. До последней гайки. До последней канистры.
— Простите?..
— Не "простите", а "будет исполнено". За это Великий Ислам Каримов продолжит обеспечивать стратегическую стабильность... как он её понимает.
Лезвия снова негромко свистнули в воздухе.
— А если нет...
Он щёлкнул пальцами. Из-под его ног фонтаном высыпали десятки говорящих голов — террористов, диктаторов, контрабандистов, полевых командиров, всевозможных политических авантюристов и международных прохиндеев. Они катались по ковру, сталкивались лбами, спорили, свистели, хохотали и наперебой выкрикивали:

— Неудачник!
— Опять всё испортил!
— Верните мой бункер!
— Где мой нефтепровод?!
— Кто унёс мой жёлтый шатёр?!
Особенно настырной оказалась лысая голова неизвестного полевого командира, которая всё время требовала вернуть ей какой-то загадочный «жёлтый шатёр», уверяя, что без него мировой баланс сил окончательно нарушится.
В кабинете поднялся такой политический балаган, что президент уже не понимал, где кошмар, а где очередной международный саммит.

... Обама резко проснулся. Он всё так же сидел в своём кресле. В кабинете было тихо. Только телефон лежал на столе аккуратно распиленным пополам, будто его действительно кто-то обработал стальными когтями, а важнейшие государственные документы оказались странным образом изжёваны, словно их всю ночь пережёвывал голодный бобр с дипломатическим образованием.
Президент долго молчал. Потом тяжело вздохнул, снял очки, потёр переносицу и нажал кнопку вызова. Через минуту в кабинет вошла Хиллари Клинтон.
— Господин президент, вызывали?
— Да... Подготовьте заявление о нашей неизменной поддержке стратегического партнёрства с Узбекистаном... И ещё...
Он подозрительно посмотрел на телефон.
— Отправьте в Ташкент генерала. Пусть обсуждает всё, что захотят обсуждать. Желательно без лишних вопросов.
— Даже если речь пойдёт о передаче техники?
— Особенно если речь пойдёт о передаче техники.
— А причины?
Обама ещё раз взглянул на распиленный телефон.
— Скажем так... у меня появились очень убедительные аргументы в пользу конструктивного диалога.

...А в это самое время, пока президенты великих держав просыпались в холодном поту, судорожно переписывали речи, меняли внешнеполитические планы и с подозрением косились на собственные телефоны, зеркала и водопроводные краны, в подвале «Ок Сарая» вновь сгустилась вязкая, почти осязаемая темнота.
Из неё, словно возвращаясь из далёкой командировки, медленно выступила знакомая фигура. Ислам Каримов.
Он устало вздохнул, снял с головы широкополую шляпу и небрежно бросил её на старый деревянный стул. Затем двумя пальцами стянул с лица жутковатую маску, под которой вновь проступило привычное, строгое президентское лицо. Красно-синий полосатый свитер отправился на плечики в массивный дубовый шкаф, рядом с которым висели ещё десятки точно таких же — аккуратно выглаженных, рассортированных по размерам и годам эксплуатации. Следом Каримов бережно снял знаменитую перчатку с длинными лезвиями, тщательно протёр каждое из них мягкой бархатной тряпочкой, словно коллекционер, ухаживающий за старинными кинжалами, после чего положил её в бархатный футляр с золотой надписью: «Для особо важных государственных мероприятий».

— Однако... возраст уже не тот... — проворчал он, растирая затёкшее плечо. — Эти международные визиты через потустороннее пространство совсем суставы разбивают...
Он привычным движением поправил галстук, стряхнул с пиджака несколько прилипших искр адского пламени, посмотрелся в маленькое зеркало и удовлетворённо кивнул своему отражению.
— Вот теперь можно и президентом становиться.
После чего неторопливо поднялся по узкой винтовой лестнице, тихонько пританцовывая и негромко напевая себе под нос старую узбекскую мелодию:
— Ёр кетаман энди... ёр кетаман энди...

Со стороны могло показаться, что глава государства возвращается после удачного банкета или особенно плодотворного совещания. Наверху всё было по-прежнему спокойно. Адъютанты вытянулись по стойке «смирно».
Офицеры охраны сделали вид, будто вообще не заметили, что президент только что вышел вовсе не из рабочего кабинета, а из таинственного подземелья, существование которого официально отрицалось.
У главного входа уже ожидал тяжёлый бронированный лимузин, сиявший свежей полировкой.
Водитель поспешно открыл дверь.
— Домой, — коротко бросил Каримов.
Машина бесшумно покатила по ночному Ташкенту. Дома его ждали супруга и дочери, ненадолго прилетевшие из Парижа и Мадрида навестить любимого папу. На столе уже дымился плов, заваривался зелёный чай, домашние оживлённо обсуждали европейские новости, моду, выставки, концерты и покупки, совершенно не подозревая, что глава семейства всего полчаса назад успел провести весьма своеобразные «переговоры» одновременно с несколькими мировыми лидерами.
— Папа, как прошёл день? — поинтересовалась одна из дочерей.
— Да так... Рутина, — устало улыбнулся Каримов. — Немного международной политики.
Он сел за стол, взял пиалу с чаем и как ни в чём не бывало принялся расспрашивать о жизни за границей, словно его рабочий день действительно состоял исключительно из подписания указов и официальных встреч.

Никто из домашних даже представить себе не мог, какими экзотическими способами их отец, супруг и глава государства, по собственному убеждению, обеспечивал международную стабильность, мир и уважение к своей стране. Для них он оставался просто строгим, молчаливым человеком, много работавшим и редко отдыхавшим.
А где-то далеко, в Вашингтоне, Минске, Душанбе и других столицах, президенты ещё долго просыпались среди ночи, испуганно заглядывали в зеркала, прислушивались к телефонным звонкам и старались не вспоминать человека в полосатом свитере и чёрной шляпе.
Потому что мировые политические кризисы, как выяснялось, далеко не всегда рождаются в Белом доме, Кремле, Елисейском дворце или штаб-квартире ООН.
Иногда они начинаются в тихом ташкентском подвале на улице Узбекистанской.
И если глубокой ночью вам вдруг покажется, что телефон зазвонил сам по себе, зеркало стало отражать кого-то постороннего, а из темноты донёсся едва различимый металлический скрежет, — не торопитесь объяснять это усталостью.
Возможно, где-то уже открылась очередная потайная дверь. И очередной мировой лидер получил весьма убедительное приглашение к конструктивному диалогу.