Скотный двор. Почти по Дж. Оруэллу

В хлеву, как всегда, было тепло и радостно. У большого корыта с отбросами кормилась жирная чушка по имени Рустамжон. Это был откормленный до неприличия боров с лоснящимися боками, маленькими хитрыми глазками, утонувшими в складках сала, и влажным пятачком, который без устали рылся в помоях в поисках самых лакомых кусков. Его короткий хвостик то и дело закручивался веселой пружинкой, а толстые бока ходили ходуном от восторженного хрюканья. Каждый найденный объедок вызывал у него настоящий приступ счастья: он визжал от удовольствия, звонко цокал копытцами по грязному полу, подпрыгивал и кружился в каком-то диком, почти ритуальном танце благодарности корыту.
Позади него терпеливо ожидали своей очереди другие свинорылые. Они нетерпеливо хрюкали, причмокивали, толкались пятачками и сердито повизгивали, требуя своего законного права на пищу. Но никто не осмеливался отпихнуть Рустамжона — тот ел до тех пор, пока не набивал брюхо до состояния, когда уже и дышать становилось тяжело.

Чуть поодаль, за деревянной оградкой, протяжно мычали пятнистые коровы, подзывая телят или доярок. Их тяжелое вымя было полно молока, и они лениво переступали копытами по соломе, время от времени обмахиваясь длинными хвостами.
В другом конце просторного помещения стояли хмурые волы и высокомерные быки. Они грозно покачивали могучими рогами и ревниво охраняли кормушки с сочным клевером, не подпуская никого постороннего. Закон был прост и не обсуждался: сначала наедаются сильные, затем — те, кто сумеет урвать остатки. Лошади, ослы, бараны и прочая живность терпеливо ожидали своего часа, заранее понимая, что богатого пиршества им не достанется. Таков уж был закон скотного двора: всё — сильному, слабым — помои.
Веселее было во дворе. Там сторожевой пес Матлюб, крупный, жилистый кобель с густой рыже-серой шерстью, порванным левым ухом и тяжелым железным ошейником, обходил свои владения с видом единственного хранителя порядка. Его цепкий взгляд замечал каждое движение, а низкий хриплый лай звучал так, будто он ежеминутно предотвращал государственный переворот. Он без устали облаивал гусей и куриц:
— Нечего галдеть без толку! Марш в птичник! Яйца сами себя не нанесут!
Гуси недовольно гоготали в ответ, куры возмущенно кудахтали, но все же торопливо разбегались.
Лишь гордые индюки демонстративно игнорировали Матлюба. Надув важные грудки, распустив веером хвосты и вышагивая с таким достоинством, будто являлись потомственными аристократами птичьего мира, они неспешно прогуливались по двору. Впрочем, даже они никогда не переступали границу ограды: каждый прекрасно понимал, что без особой «выездной визы» покидать пределы хозяйства не дозволялось.

Зато за цыплятами носился котяра Иноятка — долговязый полосатый разбойник с облезлым ухом, янтарными глазами и вечно ехидной мордой. Он крался удивительно бесшумно, затем неожиданно бросался в самую гущу желтых комочков, заставляя их в панике разбегаться во все стороны. После этого Иноятка лениво переворачивался на спину, делая вид, что всего лишь играет. Но по тому, как он облизывался и внимательно следил за самыми упитанными цыплятами, никто так и не мог понять: действительно ли это безобидная забава или же он просто выжидает удобный момент, чтобы кем-нибудь полакомиться.
Короче говоря, утро в хлеву начиналось как всегда — шумно, суетливо и вполне привычно для каждого обитателя этого большого, странного скотного двора.

И тут во двор важно вышел петух Гулом-бачча. Ростом он был невелик, зато держался так, словно каждый восход солнца происходил исключительно по его личному распоряжению. Хвост у него был куцый, будто жизнь не раз ощипывала его за чрезмерное усердие, зато гребешок красовался огромный, ярко-красный, раздутый от собственной значимости. Маленькие глазки непрерывно бегали по сторонам, выискивая, кто что сказал, кто слишком громко вздохнул и кто, не дай бог, задумался о чем-нибудь самостоятельно. Под крылом он всегда носил потрепанную тетрадь, величая ее «социологическим исследованием общественного мнения».
Сам же Гулом-бачча именовал себя не иначе как «социологом-патриотом, специализирующимся в области духовности». Его главной обязанностью было выяснять настроение домашних животных и, самое главное, выяснять, что они думают о мяснике Рябом Исле — хозяине всего хозяйства.

Но этим его миссия не ограничивалась. Бачча считал своим долгом создавать исключительно позитивную общественную атмосферу. Он ежедневно убеждал обитателей двора, что уныние вредно, вопросы опасны, а любые разговоры о переменах являются происками соседних ферм. Особенно настойчиво он объяснял, что революции возникают исключительно от недостатка духовности, сепаратизм — от чрезмерного любопытства, а продукция массовой культуры из заповедников и природных парков способна окончательно испортить нравы даже самых порядочных кур.
Каждый вечер петух составлял обстоятельный отчет для хозяина. В нем неизменно говорилось:
— С каждым днем домашние животные всё глубже осознают свою независимость и всё яснее понимают, какого невиданного прогресса они достигли под мудрым руководством Рябого Исла. Если прежний хозяин хотел сломить быкам колени, свиней сделать зависимыми, а индоуток поставить ниже прочих водоплавающих, то теперь всё делается ради того, чтобы каждое животное осознавало свои права и свободы.

Далее следовало еще несколько страниц столь же вдохновляющих выводов:
— Как показали результаты исследования стадного мнения, жители хлева полностью поддерживают внутреннюю и внешнюю политику Рябого Исла. Они высоко оценивают достижения хозяйства за периоды сельхозреформ, включая новые рубежи, достигнутые в прошлом году. Благодаря последовательным стадно-политическим и экономическим преобразованиям, особенно в курятнике, значительно укрепилась вера наседок, цыплят и даже ещё не вылупившихся птенцов в стабильное будущее. Согласно данным опроса, подавляющее большинство птиц с оптимизмом оценивает перспективы развития курятника в текущем году.
Никто так и не понимал, каким образом Гулом-бачча сумел опросить ещё не вылупившихся птенцов, однако этот вопрос в отчетах никогда не возникал.
— Огромную роль в нашей жизни сыграло объявление Рябым Ислом Года Рогатого Скота! — торжественно промычал старший вол Бахром.
Это был могучий, широколобый исполин с отполированными временем рогами и тяжелым взглядом животного, привыкшего соглашаться раньше, чем успеет задуматься. Его густая серая шерсть была тщательно вычищена, а на шее болтался праздничный колокольчик, который он носил с такой гордостью, словно это был орден за особые заслуги перед кормушкой.
— В рамках этого исторического решения будет сделано всё, чтобы мы ощущали заботу и уважение со стороны хозяина! — продолжал он с важностью.
Остальные волы дружно замычали в знак полного единодушия.

— Мы решительно поддерживаем процесс искусственного осеменения! Это освобождает нас от выполнения унизительной миссии так называемого «быка-производителя», которую навязывал прежний коммунистический режим! Теперь мы можем целиком посвятить себя духовному развитию в рамках идеологии животноВЕДческой независимости! Кроме того, мы впитываем в себя уникальную модель развития по пяти принципам, на которых построен весь наш хлев!
После этих слов волы удовлетворенно закивали, словно только что открыли новый закон природы.
Лишь старый осёл, молча жующий сухую солому в дальнем углу, едва слышно пробормотал:
— Странно… чем больше говорят о свободе, тем крепче становятся засовы на воротах.
К счастью для него, эти слова утонули в дружном мычании, хрюканье и восторженном кукареканье Гулом-баччи, уже мысленно дописывавшего в вечерний отчет ещё один абзац о беспримерном единстве обитателей скотного двора.

Петух Гулом-бачча важно расправил крылья, поправил свой внушительный гребешок и, делая вид, будто перед ним не скотный двор, а международный форум, принялся обходить респондентов. Он по очереди подносил к каждому соломинку, которую гордо именовал «микрофоном общественного доверия», и задавал один и тот же вопрос:
— Как вы оцениваете текущее состояние политического пространства нашего передового хозяйства?
Ответы, как всегда, радовали слух социолога.
— С каждым днем пища становится вкуснее, вода — слаще, а воздух — чище, и всё это благодаря разумной реформе укрепления демократических институтов, проводимой нашим хозяином! — дружно захрюкали свиноматки, перебивая друг друга. — Теперь мы вправе выступать оппозицией по отношению к ослам и баранам и на дебатах всегда высказываем свое особое мнение. При старом хозяине это было невозможно, а Рябой Исла дал нам свободу вести самые острые политические дискуссии.

— Мы чрезвычайно довольны состоянием теплообогрева и электроосвещенности нашего хлева! — продолжала самая упитанная из них. — А также нормами выдачи пищи. Мы поняли, что совершенно не следует импортировать желуди и каштаны из-за рубежа. Нужно поддерживать местного производителя! Поэтому мы с удовольствием едим всё, что падает с наших деревьев. Наши желуди — самые желудистые, а каштаны — самые каштанистые во всем мире!
Остальные свиноматки одобрительно захрюкали и застучали копытцами, выражая единогласную поддержку столь глубоким экономическим выводам.
Гулом-бачча удовлетворенно сделал пометку в своей тетради: «Экономическая независимость достигла стадии полного восторга населения».
Затем он подошел к чушке Рустамжону. Тот как раз с разбега плюхнулся в свою любимую навозную купель — теплую, густую и удивительно благоухающую, по его собственному мнению. Навоз нежно обволакивал его необъятные бока, приятно охлаждал разгоряченное после еды брюхо и служил одновременно кроватью, массажным кабинетом и местом для философских размышлений. Рустамжон довольно перевернулся на бок, лениво поболтал копытцами в вязкой жиже, шумно чавкнул пятачком и мечтательно прикрыл глазки.
— Я всегда выступал против «обиженных», хрю-хрю... чмок-чмок... — важно произнес он, лениво пережевывая какой-то особо удачный объедок. — Они хотят свернуть нас с истинного пути, вернуть всех в биорезервации, природные парки и заповедники, где действуют суровые... хрю-хрю... чмок-чмок... и совершенно несправедливые законы джунглей.
Он глубокомысленно шлепнул хвостом по навозу.
— А у нас здесь настоящая цивилизация! Мы совершенно свободно говорим о недостатках нашего развития. Например, недавно я публично обвинил овец в неудовлетворительном качестве шерсти, а коров — в недостаточной жирности молока. Хрю-хрю... чмок-чмок... Разве это не свидетельство полного политического плюрализма?
Рустамжон победоносно поднял пятачок кверху.
— У нас каждый имеет право критиковать тех, кого разрешено критиковать! Вот она — настоящая свобода слова!
Свиньи восторженно захрюкали.
— А «обиженные» — это дикие, неодомашненные звери! Им место в заповедниках, а не среди цивилизованных животных! Хрю-хрю... чмок-чмок...
Гулом-бачча быстро застрочил в тетради: «Согласно результатам независимого социологического исследования, абсолютное большинство обитателей хозяйства убеждено, что уровень свободы слова достиг исторического максимума. Население активно пользуется правом критиковать друг друга, что свидетельствует о зрелости демократических институтов и высокой политической культуре скотного двора».
Петух перечитал написанное, довольно кивнул самому себе и, расправив крылья, отправился искать новых респондентов, заранее предвкушая, насколько единодушным окажется общественное мнение.

Пес Матлюб, не переставая усердно вилять хвостом, вышел вперед и несколько раз громко гавкнул, словно заранее предупреждая всех о важности своего выступления.
— Я веду охрану границ нашего скотного двора, гав-гав, и слежу, чтобы никто не смог без разрешения покинуть территорию. Я также проверяю, гав-гав, процент насиженности и вылупляемости яиц у птиц, отелячивания у коров и выхода шерсти у овец. К нарушителям, гав-гав-гав, применяю административные и уголовные санкции. Демократия не может развиваться без строгих законов и без представителей органов правопорядка, гав-гав. Поэтому я всецело поддерживаю политику нашего любимого вождя — человека Рябого Исла!
Он еще несколько раз грозно пролаял, обвел взглядом двор, удовлетворенно убедился, что никто не собирается никуда убегать, и сел, гордо выпятив грудь.

Следующим слово взял котяра Иноятка. Он лениво потянулся, выгнул спину, пригладил лапой усы и произнес с таким видом, будто открывал величайшую истину.
— Моя задача — выявлять недовольных, мяуууу... И могу отметить, что таких в нашей стране уже не осталось. Реформы привели нас к поистине райской жизни в скотном дворе. Заявляю это с двойным мяу: мяууууу... мяууууу!
После чего он довольно замурлыкал и незаметно бросил взгляд на перепуганных цыплят, которые поспешили спрятаться за наседку.

К вечеру Гулом-бачча подвел итоги своего масштабного социологического исследования. Согласно окончательным результатам:
99 процентов опрошенных животных полностью довольны результатами реформ в хлеву, особенно машинизацией дойки молока и укреплением роли местной валюты — гнилых помидоров и заплесневевших огурцов — в системе жрачкооборота.
99,7 процента были убеждены, что жизнь за пределами скотного двора ужасна, а в зарубежных заповедниках и природных парках творятся совершенно невообразимые вещи: среди волков процветает анималсексуализм, медведи предаются садомазохизму, еноты поголовно страдают наркоманией, а пчелы окончательно погрязли в распутстве.
98 процентов заявили, что их вера в Светлое Будущее, изложенное в бессмертных учениях Рябого Исла, значительно окрепла.
И наконец, ровно 100 процентов респондентов выразили убеждение, что новый хозяин является их единственной опорой и надеждой на счастливую жизнь, а потому пожелали ему оставаться бессменным главой скотного двора как можно дольше.

Гулом-бачча старательно вывел в своем отчете: «Показателем отношения домашних животных и птиц к изменениям, произошедшим в хлеву в годы независимости, служат их социальные настроения. Исследование показало устойчивый рост числа кроликов, пребывающих в состоянии удовлетворенности и спокойствия. Согласно данным опроса, почти девяносто процентов ишаков и баранов полностью довольны своей жизнью. По мнению индюков, глава скотного двора является главным гарантом того, что на протяжении всех лет независимости в хозяйстве обеспечиваются мир, межптичье и межзвериное согласие, порядок, устойчивое социально-экономическое развитие и постоянный рост благосостояния всех его обитателей».
Прочитав написанное, петух удовлетворенно поставил жирную точку.

Во дворе же каждый старался перекричать остальных. Свиньи хрюкали громче обычного, волы мычали особенно протяжно, индюки распускали хвосты еще шире, а куры усерднее кудахтали о счастливой жизни.
Каждому хотелось, чтобы именно его голос оказался самым преданным.
Не потому, что они действительно верили в сказанное. А потому, что боялись.
Каждый понимал: если хозяин услышит недостаточно восторженный отзыв, если кто-то замнется, не проявит должного энтузиазма или, того хуже, задаст лишний вопрос, то вечером может скрипнуть дверь сарая. Рябой Исла молча войдет внутрь, выберет очередную жертву, схватит ее за шкирку, за рога или за ноги и уволочет в темноту.
После этого несчастного уже никто никогда не увидит. Разве что однажды на веревке будет сушиться знакомая шкура, а возле мусорной кучи случайно обнаружатся чьи-то копытца, рога или перья.
И никто из животных не осознавал самого главного. Их судьба была решена задолго до первого социологического опроса. Для хозяина они никогда не были гражданами, участниками реформ или строителями светлого будущего. Они были всего лишь свининой, говядиной, бараниной, колбасой, яйцами, шерстью, пухом, молоком, сметаной и будущим обедом.
Не имело никакого значения, кто громче славил хозяина, кто чаще вилял хвостом, кто убедительнее говорил о свободе и процветании. Нож мясника одинаково остер для всех.
А скотный двор существовал вовсе не для счастья своих обитателей. Он был всего лишь хорошо организованной фабрикой по заготовке пищи. Социологические же опросы служили не для того, чтобы узнать мнение животных, а для того, чтобы постоянно напоминать им одну простую мысль: хозяин слышит каждого, хозяин знает каждого, хозяин помнит каждого.
И главное — чтобы никому даже не пришло в голову перелезть через забор.
 
 
Примечание:
Рассказ написан под впечатлением от статьи «УзА» «Узбекистанцы с оптимизмом смотрят в будущее», Анна Иванова.