Опыт обычной жизни 9

               
                **********
               
               
               Мы сидели на кухне за столом, прямо глядя друг другу в глаза и боясь пропустить хоть малейший оттенок испытанных накануне чувств. Есть такое время, когда двое не могут отпустить друг друга ни на миг.  Боясь не почувствовать или не увидеть а может даже случайно спугнуть что то очень важное и возможно главное в жизни. Это был он, этот самый странный до безумия миг, похожий на оголенный нерв. Когда руки сплетались пальцами до хруста в невозможности отсутствия тактильного контакта. Это было время, когда двое прорастают друг в друга, захватывая в желанный плен полностью все существо близкого человека. Это трудно описать словами, те, кто проходил, тот знает, о чем я говорю сейчас. Это просто форма определенного наркотического неконтролируемого безумия, вызванного непонятной зависимостью от другого человека. Когда даже невозможно дышать одному, потому что воздух без другого человека слишком плотный. Время опять на миг остановилось, оно проросло пиками острых шипов, на которых лоскутным одеялом повседневности повисли реальность, взрывающие нервы чувства , и невыносимая близость рожденная только что. Потом  весенний вечер начал постепенно стирать волшебство утра, зачеркивая его краской простых житейских поступков. А магия аккордного звучания биения сердец наполняться звоном кофейных чашек, шумом автомобильных шин за окном и звуками телевизора.  Время, снялось со стоп крана и бешено помчалось вперед, нещадно перемалывая своими жерновами все то , что сделало этот день необыкновенным. Меня очень удивил наш диалог в рифму, я  даже и не предполагал, что мы можем  так общаться с Бертой. Но порой события жизни складываются так, что реальность кажется фантастической, а фантазии реальностью. Я хочу закрыть поскорее лист этого заблудившегося в моей жизни дня, он слишком яркий в суете поспешно текущего времени. Он похож на яркий цветной фотоснимок находящийся посередине черно-белого фотоальбома. Его сияние будет долго оставлять необыкновенный отблеск в череде серых, правильно устроенных  но скучных дней. И еще, потому, что он меня смущает и погружает как ни странно, в какое то давно забытое, неопределенное, фантастическое состояние.

               
                *********


     Лето пришло внезапно. Я как-то даже, пропустил стремительный  бег главного героя лета по небосклону. Антракт между восходом и закатом солнца  заполнялся  стремительным ходом череды огнедышащих дней. Они как будто были отстреляны  из пулемета и пролетев мимо меня светящимися трассирующими искрами, моментально исчезли вдали, оставив только горькое, послевкусие как от пыльцы попавшей на язык цветущей горькой полыни. Сегодня уже середина Июля- пришла настоящая резко континентальная летняя жара. Термометр показывает тридцать восемь градусов, солнечный зной обдает лицо и руки своим неутомимым огненным дыханием. Иногда кажется, что над городом завис громадный  синий дракон, и раскрыв свою гигантскую пасть неба выпустил из плена солнце и оно, радуясь своей недолгой свободе, горит и сияет изо всех оставшихся последних сил, чтобы отдать как можно больше тепла, оставшимся внизу людям. Вчера температура была сорок два градуса, зной расплавил воздух и растекся тугими плотными воздушными потоками нагрев даже воду в реке до двадцати шести градусов. Люди и машины попрятались под деревьями, в арках домов и за всем, что имеет хоть какую то спасительную тень, люди окончательно разделись, оставив самый необходимый для приличия минимум одежды, и ждут спасительного прохладного вечера. Дети и молодежь стекаются к речке, весь берег, усыпан загорелыми молодыми телами, которые к тому же находятся в постоянном неутомимом  движении. Со стороны пляж больше напоминает улей,  живущий по своим правилам и законам. Мы с Сергеем опять начали свои поездки на рыбалку и ждем очередной пятницы, когда, забыв про все свои дела, и заботы, сможем, спокойно отправится, к вечернему убаюкивающему костру и ранней теплой зорьке.
              Занятия в клубе стали совсем редкие – один раз в неделю. Но иногда они  бывают два раза и только индивидуальные с преподавателем. В зале нашего танцевального коллектива очень жарко и душно, я занимаюсь сегодня без партнерши, один, с Пиковой дамой. Она, почему-то очень капризничает, что с ней бывает очень редко. То ли жара, то ли ее новая работа, расслабили внутренний контроль училки, и она язвит по каждому малейшему поводу. А поводов достаточно потому как за месяц отдыха я довольно прилично все позабыл. Но я терпеливо выслушиваю ее замечания, не пытаясь противоречить, и не показывая малейшей тени сомнения в ее справедливых упреках. По-моему, французская поговорка звучит так:
              Если женщина в чем-то, не права – попроси у нее прощения. Я стараюсь следовать этому простому принципу, но она все равно продолжает весь урок испытывать мое терпение. Дама показывает мне правильное выполнение фигуры из румбы – «скользящие дверцы». Я то думал, что уже правильно делаю их, но искушенная  дама Пик,  посмотрев на мое исполнение, горько вздыхает и показывает снова, как надо делать правильно. Теперь горько вздыхаю я, потому как говорят в Одессе:               
              Это две очень большие разницы.
Затем она рассказывает мне про новую вариацию румбы для С – класса и показывает фигуры и движения,  которые нужно выучить мне. Уже в середине вариации я понимаю,  что работа предстоит нелегкая и надо как следует сосредоточиться в их выполнении. Но без партнерши, без ее реактивного воздействия,  сделать можно очень немного. Тогда она все же манерно дает мне  свою алебастровую крепкую ладошку и танцует со мною изученную часть танца, не переставая каждую секунду возмущаться моей никуда негодной техникой. У меня создается впечатление , что я танцую с китайской бесценной вазой эпохи династии Цинь , с которой нужно обращаться с немыслимой осторожностью. Но, ведя ее за руку, все же отмечаю, как непостижимо четко и плавно  выполняет она наработанные годами движения. Мастер, больше мастер, - вряд ли можно, что- то добавить еще. В который раз испытываю благоговение перед человеком, который  великолепно  танцует, мастерски преподает и в то же время остается умной,  красивой, капризной девчонкой. Наблюдая раньше за процессом выказываемого уважения между мастером и учеником, например в восточных единоборствах, мне казалось, что наверное слишком велико и неоправданно подобострастно  такое чинопочитание, поклоны до земли и т.д. и т.п..  Но в процессе занятий я  понял, что это уважение относится не столько персонифицировано к человеку-мастеру и связано с его конкретной личностью, а именно к  собирательному образу Гуру, несущему на себе знак представителя школы, направленности мастерства, упорства и определенного образа жизни. Я думаю, каждый реально вставший на путь постижения ученик, мечтает стать таким как его Учитель. И однажды, достигнув в процессе обучения  даже больших результатов,  чем Учитель никогда не потеряет к нему своего безграничного уважения. Обо всем этом я думаю пока выполняю поклон, преподавателю, знаменующему о конце урока. Но догнать своих учителей мне пока совсем не светит, да впрочем, это и ни к чему.  И я иду на урок  с Червонной дамой, с которой мы изучаем новый джайв, и новое чачача. Она весела , неотразима женственна, и уже успела загореть и немного поправиться но это только еще больше украшает ее. Фантазии на тему новой вариации джайва просто фонтанируют в ее бескрайнем вдохновении. Она полна новых идей, и творит, как говорится наяву, я только успеваю следить за ходом ее творческого полета. Она за пять минут перестроила всю нашу вариацию, заменив полностью новыми движениями из С класса,  развернула, свернула , вывернула на изнанку . Громко считая такты и молниеносно пролетая фигуры она как в замедленном кино то ускоряет то замедляет скорость движений , проговаривая при этом вслух название фигур и складывая их в танец. Мне кажется,  что танец для нее это, что-то похожее на кубик Рубика. Финал известен, а вот пути созидания могут быть, совершенно различные.


                *******

                Мы с Бертой не виделись уже целую неделю и разговаривали всего пару раз, причем она была как-то необыкновенно холодна. Не пыталась развить тему в разговоре, мало задавала вопросов, коротко интересовалась тем,  что происходит в моей жизни, и быстро прощалась. Наверное, так проявляется загадочный непостижимый  женский характер. А может быть наоборот все так и должно быть? Как правильно – кто разберет? Я стал больше проводить время дома и в один из, длинных, субботних вечеров, мой взгляд случайно наткнулся на жестяную коробку из-под мармелада, которую я нашел в дупле клена растущего на месте нашего бывшего дома в Саратовской области. Я открыл ее, вытащив старые часы отца и мундштук для сигарет. Подержал в руках вещи, которыми много раз при жизни пользовался мой отец, и даже сейчас по прошествии почти тридцати лет почувствовал энергетику их  бывшего владельца. Но я совсем забыл, что на дне коробки лежала, исписанная мелким размашистым почерком коричневая записная книжка с твердым кожаным переплетом . Верхняя половина книжки очень хорошо сохранилась а вот вторая, нижняя половина из за конденсата влаги внутри, и близости днища банки, была совсем испорчена. Листы слиплись и представляли собой единый пласт, разделить который не было никакой возможности.  На ее листах был виден четкий размашистый  след чернил написанного пером письма. Это было письмо. Оно было написано мужчиной и человек, написавший его, обращался к моему отцу. На письме стояла дата – 14 Сентября 1979 г.
         
                « Володя, я долго думал, прежде чем рассказать тебе о той части моей жизни, которую не знает никто, из наших с тобой родственников и о которой я толком  не рассказывал еще никому. Судьба моя устроилась таким образом,  что я просто не мог сообщить кому либо той информации о разнообразных событиях моей биографии и жизни других людей невольным свидетелем которых являлся ранее. Ты понимаешь не хуже меня, в каком времени мы сейчас живем и жили раньше и как строго органы НКВД , СМЕРШа , и современного КГБ относятся к тем кто был с «другой стороны».  А также знаешь о той горькой участи, которая постигла меня в Августе 1942 года, когда в разгар боев перед немецким  наступлением на Сталинград я оказался в  плену. Моя дочери и внуки  много раз просили меня рассказать о том, как это произошло и, что было дальше вплоть до 1945 года, пока нас военнопленных не освободила наступающая  Американская армия открывшая, наконец- то второй фронт высадкой в Арденнах. Я не очень то спешил рассказывать потому как не «каждый имеющий уши может да услышать». Но время, время,- наш верный союзник, и беспощадный неумолимый враг. Оно все ближе и ближе подбирается ко мне со своими неотвратимыми вратами, и я понимаю, что жить мне осталось теперь не так уж и долго, ибо мой враг – время, со своими верными подручными – болезнями, усталостью и старостью вплотную подобрались ко мне. Вот я и решил написать о том, что я видел на «этой»  войне, как «это» было и чем «это» стало для меня. Но не суди строго, это всего лишь отдельный взгляд, отдельного человека, из улитки собственного видения событий. 
                Был конец Апреля 1945 года и я, как и многие из оставшихся в живых узников  концлагеря «Дахау»,  что под Мюнхеном  в Западной Баварии оказался в колонне  «марша смерти» медленно бредущей в сторону Швейцарской границы.  «Маршем смерти» или «Транспортом» мы называли перегоны колонны пленных из одного лагеря в другой на расстояние более десяти  километров. Измученные и истощенные люди, потеряли до половины своего реального живого веса, и практически не имели сил передвигаться, на большие расстояния. Тех, кто падал, немецкие солдаты добивали здесь же на месте, в лучшем случае оттащив в кювет. Конвоиры с овчарками по два  человека на каждые сто  бело- синих «полосатиков» расправлялись с упавшими быстро и беспощадно. Они называли это «жестом милосердия». Или возможностью попробовать «горячего», - горячего дула автомата. В нашем интернациональном «транспорте» было более трех тысяч человек, он состоял в основном  из русских, а также небольшой группы венгров, англичан, поляков, украинцев и французов. Часто пролетавшие английские и американские самолеты обнаружили нас уже на третий день пути и поэтому мы передвигались медленно, так как  нашим конвоирам приходилось прятаться среди деревьев и кустов по обочинам дорог, чтобы быть незамеченными летчиками. Затем внезапно «транспорт» оказался на свободе, это произошло необыкновенно просто и совершенно неожиданно- конвоиры исчезли . Неразбериха и хаос повсеместно присутствовали среди тысяч изможденных обездоленных людей по воле случая оказавшихся на свободе. Десятки и сотни из них доживали свои последние часы, потому как  силы людей были на исходе,  несмотря на то, что фашисты бросили их не расстреляв, напоследок.  Узники уже не могли не только идти, но даже жить и, глотнув последний свободный глоток воздуха, медленно умирали, устремив свой беспомощный, полный надежды и невыразимой тоски взгляд, в сторону восходящего солнца. Это было ужасное зрелище, длинные колонны скелетов в полосатых робах,  с безумными полными отчаяния глазами, автоматически и монотонно переступали ногами по мощеным булыжником, отличным  немецким дорогам, совершенно молча и только под нетвердую шаркающую дробь разбитых башмаков. Но через некоторое время кто–то, периодически все же падал на нагревшиеся за день на солнце камни и больше уже не поднимался. Высохшие руки упавших с наколотыми на коже под  левым локтем синими номерами как указатели направлений показывали дорогу в сторону Востока, в сторону дома, туда, откуда их пригнали на неминуемую погибель, и  они последний раз протягивали руки к дому, последний раз. Иногда казалось, что их руки, как и тонкие стволы деревьев, растут прямо из-под земли. Они шамкали беззубыми ввалившимися ртами не в силах даже произнести слово и их безумные от отчаяния глаза постепенно тускнели, стекленели  и навсегда замирали…  Я много раз видел и смерть и тысячи трупов в выкопанных траншеях и сложенных штабелями перед сожжением в крематориях и просто земляных рвах. А так же  убитых бойцов моего родного 1166 стрелкового полка после тяжелого боя, но ничто так не разрывало мое сердце как эта простая безмолвная смерть среди благоухающей весны 1945 года. Как я уже говорил, были последние дни Апреля,  война уже практически закончилась, ухоженная территория немецких земель цвела буйным цветом, было очень тепло и солнечно. По обочинам дорог располагались многочисленные деревушки с  лубочными картинками сказочно красивых домиков крытых черепичными крышами, разбитыми клумбами еще не распустившихся цветов, палисадников с набухшими бутонами  фруктовых деревьев. Состояние небывалой радости просто разрывало сердце.
                Неужели я остался жив!?
                Неужели мне посчастливилось выжить в беспощадной гигантской мясорубке этой жуткой войны!? И остаться живым, когда надежды были совершенно призрачны и абсолютно напрасны.
                Неужели я смогу увидеть свой дом и жену с детишками, если они конечно живы и не были захвачены нацистами и не умерли от голода в тылу???
               Потом взгляд опускался вниз на дорогу, усеянную полосатыми робами умерших людей, прилегших как будто отдохнуть, на этой теплой  Баварской земле. За немыслимо далекие две с лишним тысячи километров от родного дома,  где одинокие жены, матери и сироты- дети с надеждой ждут, что он лежащий здесь, переживший ужасы плена и  концлагеря, встанет и дойдет до них, до родных и близких. И они повиснут на его широкой груди полной орденов и медалей, обнимут и сплетут  на нем живой ком из рук и ног со всех сторон,  и будут, вдыхать терпкий пот его прострелянной и просолившейся от пота гимнастерки, провонявшей насквозь табаком, порохом и ружейной смазкой. И будет у них счастье, такое счастье, что и описать то его невозможно. Это вымученное горькое неземное счастье быть опять вместе, жить и чувствовать тепло живого человека, того с кем ты жил, живешь, и будешь уже точно жить до конца своей жизни потому, что родней никого просто не может быть на этом свете. И тот нечеловеческий кошмар, что был пережит вами, за  тысячу  с лишним дней войны свяжет такими узами, что и разорвать то их под силу только смерти. И уже ничего не будет страшно и все будет по плечу, потому что есть главное – есть жизнь.
                Но не встанет он, не придет, не обнимет никого. Будут проходить годы и десятилетия. Пройдут лихие, горькие, ужасные сороковые, наступят больные триумфальные пятидесятые, зашумят  весенние молодежные шестидесятые, прорастут стенами новостроек спокойные и сытые семидесятые, а жены и матери все будут ждать, будут выходить на околицу за деревню и смотреть в широкое от края до края поле, не покажется ли их солдат на проселочной  дороге? И тереть высохшие от бесконечных слез глаза и биться в дикой истерике на пашне, чтобы не видел никто, особенно дети, этого ужасного рвущегося наружу обрыдлого одиночества от понимания того, что не придет он уже никогда, не придет. И что  обречена она  жить одна всю оставшуюся свою жизнь, никогда не познав больше или не узнав вообще, ни радость материнства ни тяжесть и ласку  крепких мужских рук – ничего больше вообще , ни-че-го.  Но, не взирая ни на что. Вопреки знаниям, и разуму, на следующий день, она снова побежит за село, посмотрит на горизонт, на бескрайние поля лежащие от одного до другого края неба и бесконечно бегущие безмолвные облака, иногда напоминающие собой его голову или улыбку, и будет ждать, ждать, ждать и  дальше, как и все прошлые годы……..
                Не он ли это вон шагает вдали среди колосьев пшеницы, перекинув плащ палатку через руку и придерживая другой рукой вещмешок цвета хаки.  Выцветшая на солнце пилотка сбилась набок, васильковые глаза играют веселым огоньком, галифе плотно сидят на крепких ногах а добротные юфтиевые сапоги хоть и запылились в дороге но оставляют четкий след на родной земле, как и на всех европейских военных дорогах 1945 года. След советского солдата, СОЛДАТА-ПОБЕДИТЕЛЯ. Вроде точно он, и голова опущена немного набок с соломинкой в зубах, как ходил он всегда дома и красная звездочка на пилотке и начищенный до блеска ремень также ярко сверкают на солнце как на последней маленькой  фотографии, что он прислал в конце 1943 года из-под Курска. Но тает, тает в воздухе образ и уходит солдат по колосьям спелой пшеницы прямо за горизонт, за убывающим солнцем, на Запад, в тьму,  грохот и пламя, уходит не попрощавшись, не помахав рукой на последок, не оставив надежды и не сказав ни слова……..Навсегда.
                И вот уже  двадцать пять лет  прошло с 1945 года, долгих двадцать пять лет, и матери солдат –победителей превратились в беззубых суетливых старушек с неизменными сатиновыми белыми платочками на головах а жены и дочери почернели от горя, морщин и постоянной тяжелой работы на выживание и тоже превратились в строгих большеглазых старух. С озерами не разлитой по молодости любви в печальных глазах и  заполненных теперь смесью  бескрайней тоски, печали и безысходного одиночества. Но они все равно ждут, и неустанно каждый день смотрят в почтовый ящик, вдруг случиться чудо, вдруг долгожданная весточка придет из небытия. Может быть, каким то чудом солдат остался жив,  ведь были же случаи когда пропавший без вести или даже убитый, вопреки всему находился, через десять и даже двадцать лет. Были случаи, были, их было много на этой страшной войне. Но вот лежит, этот, солдат  передо мною на  далекой чужбине, на проклятой немецкой дороге и никакая сила в мире уже не вернет его обратно, не любовь жены,  не зов родителей и не плачь и мольба детей, не поднимут это тощее,  обтянутое прозрачной посиневшей кожей, лишенное жизни тело. И будут ждать его и через тридцать и сорок лет те, кто еще хоть как- то помнил о нем, те, кто будет в живых и не забудет о том кого и что защищал он, отдав свою молодую жизнь на этой проклятой войне. Но  беспощадное время сначала сотрет имена солдат, офицеров и генералов из нашей общей памяти, потом их родителей, потом жен и детей и постепенно доберется до внуков. Уйдут из памяти народной, и растворяться в гуще полей и лесов названия деревень, сел, поселков, городов, бесконечных безымянных высоток и безымянных речек в России и Европе  где оставляли мы свои бесценные молодые жизни. А на широких просторах от Москвы до Берлина останется лишь бесконечная вереница солдатских безымянных и братских могил. И хорошо если на некоторых будет хотя бы деревянный горбыль с вырезанной из жести потемневшей от ветра и дождя тусклой звездой. А в основном, это просто земляные холмики, да курганы, или просто завалившиеся от времени братские могилы и окопы, на дне которых и по сей день, лежат солдаты той чудовищной войны, вместе с невскрытыми сделанными из гильз патронов медальонами. А в медальонах люди, фамилии имена, призывные пункты, названия улиц, сел и городов, имена жен, родителей, адреса,- в медальонах то, что было жизнью. Той прекрасной, полной радости и счастья жизнью из которой ушли они навсегда, защищая свою Родину, свой дом, свою честь. И все что теперь осталось от них  – это гильза ржавого патрона калибра 7.62 мм. с истлевшей бумагой одной трети тетрадного листа в косую линеечку и…..и все.   Даже не знаю, зачем я решил написать о том, что я видел на этой войне и в плену, но знаю точно, что мне обязательно нужно выплеснуть эту жгучую боль,  сжигающую сердце, чтобы и  по прошествии пятидесяти и ста лет мои внуки и прапрапраправнуки не забывали что такое 9 Мая, какой это день. Я пережил это время и видел и вижу яркие картины прошлого, встающие сейчас передо мной - они живут во мне. Мой пятнадцатилетний внук подарил мне красивую записную книжку с тисненой золотом надписью « 9 МАЯ 1945 года» и я решил заполнить ее своими воспоминаниями и мыслями, посчитав, что это будет мой лучший подарок к тому времени, когда он станет взрослым, а меня уже не будет на этом свете,  чтобы рассказать ему о себе и о той ужасной и героической участи выпавшей на горькую долю моего поколения. Пусть он или кто то еще из моих родственников узнает и  захочет прочитать мысли своего деда отступавшего с боями от Смоленска  до Сталинграда и выжившего в «Дулаге 110» и «Дахау» . Я  ездил после войны на место моего последнего боя где 12  Августа 1942 года я контуженный попал в плен. Я долго сидел на берегу тенистой зеленой реки  Жиздры,  вспоминая события того жаркого беспощадного времени. Трудно даже представить сейчас какое разворачивалось побоище на этих золотых плесах тихой и красивой реки полной белоснежных кувшинок. А в памяти как живые вставали картины тяжелейших боев и героизм красноармейцев отстреливающихся до последнего патрона и безрассудочная, фанатичная  ярость политруков и комиссаров  бросающихся под  танки со связкой гранат и криками  «За Родину, за Сталина».
               
                Второго  Августа 1942 года вечером  после читки приказов я отошел к небольшой рощице берез и сосен, стоявших на краю лесочка, где находился блиндаж нашего штаба, и  невольно устремил свой взгляд в сторону темнеющего Западного неба  в раскинувшееся широкое ржаное поле под деревней Бело – Камень.   Вторая танковая , вооруженная до зубов немецкая Армия , включающая в себя моторизованные по последнему слову техники мотопехотные  дивизии и корпуса  ,состоящие из 30-45 летних здоровых мужчин ,прошедших отличную боевую подготовку, полностью отмобилизованных, «обстрелянных» во Франции, Испании, Польше и других странах Западной Европы быстро продвигались к нам навстречу для нанесения беспощадного сокрушительного удара.   Это была страшна сила, - железный сконцентрированный ударный кулак бронированных машин наступающих вперед широким клином. И как идущий стеной сильный летний дождь выдавливает перед собой плотный горячий воздух создавая перепад давления и рождая ветер так и эта гигантская сила выдавливала перед своим неумолимым пришествием из пыльного чрева раздолбанных русских дорог длинные колонны отступающих обескровленных солдат из разгромленных под Смоленском, Брянском ,Ростовом на Дону , Ельней  и Воронежом советских армий и почерневших от ужаса, голода и мучений беженцев, населявших ранее эти Южные и Западные советские города и села. Очень быстро менялось все вокруг , голова гудела от мерцания дней наполненных новыми знаниями и ощущениями. Еще год назад я работал на самоходном комбайне убирая созревшие «озимые», ранним июньским утром поймав стреноженного коня выезжал по туманчику на сенокосы а иногда охотился «верхом» на лошади в наших бескрайних степных просторах, богатых птицей косулями и козами а теперь……? Враг стоит у ворот Сталинграда, если он возьмет этот город то уже не будет никакой возможности остановить его триумфальное шествие вдоль всей Волги, он отрежет нам Северный Кавказ, лишит нефти и хлеба, сотрет с лица земли Москву, обезглавив тем самым Советский Союз и загонит оставшееся население за Урал в Сибирь. И воцарится над всей европейской территорией Советского Союза белый нацистский крест с хищным орлом в центре. Сейчас политрук зачитывал нам приказ И.В.Сталина № 227 от 28 Июля 1942 года. Я слушал его очень внимательно и понимал, что теперь у нас окопавшихся на плацдарме вдоль реки Жиздры не остается и малейшей возможности выжить. Отступать нельзя, наши заградотряды расстреляют сзади  если мы попытаемся отступать, стоять придется насмерть. Или умереть в бою или обороняться до последнего патрона, коих и есть то всего тридцать штук на каждого. Сзади Сталинград, город Сталина –его сдавать ни за что нельзя. Чтобы не рассуждать голословно на эту тему, приведу выборочный текст знаменитого Сталинского приказа и ты Володя, сам поймешь, что он значил тогда для трех наших стрелковых дивизий  оставшихся в котле и окруженных со всех сторон  танковыми дивизиями двух танковых немецких армий.   
Приказ Сталина «Ни шагу назад!»
Приказ Народного комиссара обороны Союза СССР от 28 июля 1942 года. (частично)

Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа,  на Дону,  на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа Москвы, покрыв свои знамена позором. Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток. Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения, и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам. Каждый командир, красноармеец и политработник должен понять, что наши средства небезграничны. Территория Советского государства — это не пустыня ,  а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция,– наши отцы, матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг,– это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину. Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.
Из этого следует, что пора кончить отступление.
Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас , в ближайшие несколько месяцев – это значит обеспечить за нами победу. Можем ли выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем , ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов. Чего же у нас не хватает?
Не хватает порядка и дисциплины в ротах, батальонах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять Родину. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование – ни шагу назад без приказа высшего командования. Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками поступать надо как с предателями Родины.
Таков призыв нашей Родины. Выполнять этот призыв – значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага...
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.
Народный комиссар обороны, И. Сталин

                И наступило утро 11 Августа , немцы в ходе выравнивания линии фронта и запланированного срезания «Сухиничской дуги» начали выполнение  военной операции получившей кодовое  наименование «Смерч» (Wilberwind) и нанесли мощнейший удар по обороне 61-й армии П.А.Белова в центре ее построения.  В первый же день наступления они сосредоточили значительные силы, включающие в себя LIII армейский корпус (9, 11, 20-я танковые дивизии, 25-я моторизованная дивизия, 26, 56, 112-я и 296-я пехотные дивизии, часть сил 4-й танковой дивизии) и с боями продвинулись к северо-западу на 25 километров, выйдя к реке Жиздра на участке Восты, Бело-Камень. В результате 346, 387-я и 356-я стрелковые дивизии армии П.А.Белова оказались отрезанными от основных сил. Одновременно другая группировка войск 2-й танковой армии немцев нанесла удар на участке левофланговой 322-й стрелковой дивизии 16-й армии И.Х.Баграмяна. Немцы верные своей проверенной стратегии «канн» т.е. клешней,  первоначально дату  «Смерча»  назначили на 7—9 августа.  Они предполагали ударами по сходящимся направлениям силами 2-й танковой армии Шмидта с юга и 9-й армии Моделя с севера срезать «Сухиничскую дугу» и тем самым, во-первых, нанести поражение советским войскам, а во-вторых, выпрямить фронт правого крыла группы армий «Центр». Обе армии получили в свое управление по четыре армейских и танковых корпуса. Слабый центр предполагавшихся «канн» должна была образовывать 4-я армия Сальмута (временно замещавшего генерала Хенрици) из трех корпусов. Однако верное стратегии «удара правой» советское командование начало в августе Погорело-Городищенскую операцию. Возникший в связи с этим наступлением кризис лишил «Вихрь» северной «клешни». Не желая отказываться от спланированной операции, немецкое командование решило проводить ее 2-й танковой армией, рассчитывая добиться срезания выступа только ударом с юга. И поэтому начало операции было смещено на 11 августа. Все эти подробности я узнал уже позже  ,после войны,  копаясь в доступных исторических документах Министерства Обороны СССР. Я пытался представить себе что же это такое, немецкая танковая дивизия ? С кем воевали мы ? Сколько было их, этих бесчисленных танков и бронетранспортеров идущих на наши окопы снова и снова. В немецкой танковой дивизии времен 1942 года насчитывалось 11800 человек включая 394  офицера и 1962 унтер –офицера ,324 тяжелых танка и 412 бронетранспортеров ,1289 мотоциклов из них 711 колясок с ручными пулеметами, 561 автомобиль, 1402 грузовика, 228 пулеметов а также противотанковые орудия и минометы, гаубицы и прочее.. На участке фронта протяженностью всего в несколько километров, эти железные, лязгающие гусеницами как хищные аллигаторы, чудовища, неотвратимо приближались, грозно рыча моторами и отплевываясь огнем пулеметов и пушек.  Их было много ,дистанция между танками составляла  тридцать- пятьдесят метров . За ними следовала пехота. Мы тоже припасли свои «подарки» для «Гансов».   Для борьбы с танками   полк был вооружен  14,5 мм. ПТР системы Симонова и слава богу, что это был не 1941 год когда пехоте бороться с танками  было вообще нечем кроме связки гранат или бутылки с зажигательной смесью «Коктейля Молотова». Прицельная дальность у ружья была полторы тысячи метров, но мы никогда не стреляли с таких дистанций жалея патроны и понимая что бронебойно –зажигательная пуля БС-41 хоть и хороша но стрелять нужно наверняка и для этого желательно подпустить танк поближе. И теперь  имея в каждой роте по девять противотанковых ружей,  уже можно было достаточно успешно бороться с бронированным врагом. Все таки стреляя со 100- 300 метров , было больше шансов наверняка попасть в танк и  остаться живым после танковой атаки. Лобовую броню эти пули не пробивали, и нужно было стрелять либо по гусеницам, либо в район двигателя, но немецкие танкисты прекрасно знали об этом и редко подставляли свои борта они обычно шли вперед клином и прикрывшись лобовой непробиваемой броней.  Мы очень хорошо держались в этом бою, подбивая один танк за другим ,и вскоре уже двенадцать танков дымилось возле наших позиций. Хорошую поддержку оказывал артиллерийский дивизион истребителей танков, прямой наводкой из противотанковых пушек  расстреливающий закованных в железо незваных тевтонских рыцарей. Прямой наводкой, прямо по белым крестам которые они очень любили рисовать на лобовой броне своих  железных монстров.  Я много раз замечал как мне было страшно перед началом боя, руки и ноги дрожали от страха и возбуждения , спина постоянно покрывалась холодным липким потом , движения становились суетливыми и быстрыми. Хотелось закопаться поглубже в окопе , чтобы только не видеть и не слышать эти плывущие в жарком мареве раскаленного августовского воздуха смертоносные машины . И не вдыхать горький с примесью солярки, бензина, и пороха раскаленный воздух, который стал плотным и тягучим  от работающих на всю мощность  двигателей и нечеловеческого страха обороняющихся солдат . Особенно когда ты остаешься один на один с танком до которого осталось 20 -30 метров и он подходит все ближе и ближе и пулеметчик из двух крупноколиберных танковых пулеметов буквально просеял землю вокруг твоего бруствера,  а ты сидишь на дне окопа не имея возможности даже высунуть голову, чтобы посмотреть  где танк,  и только гул сотрясаемой  и прыгающей под его тяжеловесной сорока тонной поступью земли извещает, что он уже над тобой и сейчас обрушиться сверху неминуемой тяжестью и превратит в порошок и тебя и оружие и окоп. И в этот момент нужно сжаться в комок, и молится всем богам на свете, чтобы не завалило землей и не раздавило и еще потому что командир взвода крикнул:
               « Назар , пропускай  через себя» .
  И пока с флангов твои сослуживцы, отрезают пехоту идущую вслед за танками нужно ждать пока рычащий мастодонт проедет через тебя оставив около метра пространства на дне грязного окопа, в котором ты лежишь,  умирая от страха и  сразу же встать потом и бросить сзади на него связку гранат  или одну тяжелую противотанковую гранату. Затем упасть  раскрыв рот и зажмурить глаза, чтобы близкой взрывной волной не повредило уши, не контузило  и не лишило тебя слуха. И содрогнувшись вместе со взрывом через пару секунд вскочить и расстреливать оглушенный и контуженый, экипаж выскакивающий  из железного чрева горящей машины. И в этот момент уже нет страха, нет тряски, а только одно желание стрелять и стрелять в этих не званных гадов, пришедших отнять наши жизни. Бой затихал и останавливался и потом снова закипал гулом новых моторов, ружейных выстрелов и взрывов. Артиллерийский дивизион уже накрыло прямым попаданием и взрывной волной разметало все вокруг, искореженная пушка валялась с согнутым дулом, а снаряды в беспорядке торчали по краям глубокой воронки как большие желтые желуди, упавшие с гигантского дуба. Весь расчет погиб и лишь один командир расчета  с вывернутой неестественно ногой пытался перетянуть ремнем от портупеи кровавое месиво оставшееся от его ноги. Танки обошли нас с флангов , перемахнули через линию обороны и начали утюжить наши окопы  давя своими гусеницами оставшихся в живых бойцов и добивая их огнем из пушек и пулеметов.  Периодически раздавались мощные взрывы,  это  отчаявшиеся бойцы бросались прямо под танки со связками гранат. Как в замедленном кино я услышал свист и почувствовал вибрацию пролетающего  рядом снаряда  и через миг  понял, что уже лечу над этим бранным полем  усыпанном воронками разрывов, многочисленными трупами солдат, десятками смердящих черным едким дымом танков и мирно журчащими водами тихой Калужской реки. Не знаю,  сколько времени я лежал оглушенный и контуженный взрывом, что- то ярко мерцало перед глазами, выплывая то сценами из моей  мирной жизни то видениями кошмаров из прошлых кровопролитных боев и потом плотную завесу тишины стал медленно наполнять низкий гул ревущих моторов и выстрелов пушек. В этот момент я осознал, что жив и невредим, а  взорвавшийся рядом снаряд был,  видимо  бронебойный и не разлетелся на тысячу мелких осколков уничтожая и выкашивая все живое вокруг. Танки прошли через наши окопы и верные своей стремительной тактике наступления ушли далеко вперед. Из роты бойцов в живых осталось всего семнадцать   человек , остальные погибли в неравной схватке , немногие  оставшиеся в живых раненые доходили в жуткой агонии истекая последними каплями крови. Противотанковые пушки и орудия были расплющены и размотаны широкими гусеницами тяжелых танков. Место боя представляло собой месиво из человеческих тел, оружия, земли, расщепленных досок и бревен, боеприпасов. Немецкие танкисты не жалели обороняющихся,  и использовали  все свои механизированные преимущества. Окровавленные, черные от пороха и грязи , оглушенные боем живые солдаты с трясущимися руками и на ватных непослушных ногах начали быстро пробираться к густой рощице соснового леса, мимо торчащих из земли вспаханной гусеницами танков  рук , ног  или голов бывших боевых товарищей оставшихся здесь уже навсегда. Нужно было спешить,  за танками шла пехота,  зачищая захваченное пространство  и убивая всех кто остался в живых. Уже были слышны крики немецких солдат и легкие трескучие звуки мотоциклетных моторов и автоматов добивающих оставшихся в живых раненых красноармейцев. К счастью автоматчиков  было немного , не больше двух взводов и побоявшись лезть вглубь леса где можно было напороться на встречный огонь они мудро предпочли обойти густую чащу леса и двинулись  вслед за танками. Ночью невозможно было двигаться, куда либо потому, как было неизвестно, где же теперь находится, штаб и расположение нашего полка и дивизии. Впереди на Востоке были наступающие части немецкой танковой дивизии, сзади расположились на марше несколько мотопехотных и бронетанковых  дивизий вермахта. Справа на реке инженеры возводили понтонный мост для скорейшего перебрасывания наступающих  моторизованных и бронетанковых частей. Четыре автомобиля с мощными прожекторами ярко освещали процесс сборки железных наплывных громадин. Они периодически освещали местность вокруг боясь диверсии и понимая что на другом берегу,  возможно есть оставшиеся живые советские бойцы.   Весь противоположный берег был усеян огнями сотен машин и танков, расположившихся на ночлег у реки и поджидающих своей очереди для переправы. . Потом двигатели машин и танков стали глохнуть и в темноте остались стрекотать только несколько бензин-генераторов штабных машин связи и прожекторов освещения. Ночью звучала музыка, заводной аккордеонист играл веселые мелодии парижских кафе и тирольских предместий, а затем  хриплый голос Лили Марлен характерно поскрипывая иглой патефона,  гулко разносился над сырыми просторами тенистой реки. Казалось нет никакой войны, а дневной бой это всего лишь приснившийся кошмар, и стоит только проснуться и весь этот хаос сразу же бесследно исчезнет на всегда.  Женский голос проникновенно звучал играя обертонами звуков и растекаясь по воронкам, окопам ,трупам людей и лошадей вперемешку разбросанных на поле боя, над коптящими до поздней ночи остовами танков , бронемашин и двух неполных десятков живых красноармейцев чудом уцелевших в бою.  Почти девяносто мертвых товарищей застыли в непостижимых позах, крепко прижавшись к родной земле. Когда они использовали последние гранаты им оставалось только  вжаться в землю  так сильно,  чтобы немецкий танкист не рассмотрел их беззащитных и напуганных, вооруженных  одной лишь винтовкой Мосина. Но у немецких танкистов было отличное зрение, и теперь уже не отличить в оставшемся мокром комке земли, что же здесь было человеком а что землей под ним. И никто уже не придет убрать их тела , никто не узнает где и как погибли они отдав последний долг своей Родине. Они останутся в списках боевых потерь, как пропавшие без вести и будут ждать, когда лет через пятьдесят или сто досужие следопыты,  возможно, найдут чудом сохранившиеся военные медальоны и сообщат оставшимся потомкам о том,  где полегли они. Но вероятнее всего уже некому будет сообщить о находке потому как тех, кто помнил живым солдата, или знал его ранее, уже давно не будет в живых. И быстрее  всего никто и никогда не найдет ничего, все канет в лету как в миллионный раз на этой проклятой войне.
              Нужно было действовать, хотя бы набрать воды из реки, напиться и омыть тело. Мы решили ходить к воде парами,  чтобы не засветиться часовым боевого охранения собираемого понтонного моста. Последними пошли сразу три человека и на выходе из воды, сержант Терентьев не удержавшись подскользнулся,  и шумно упал в воду расплескивая тысячи брызг воды. В место падения тут же был повернут прожектор ,он высветил сержанта тщетно пытавшегося выбраться по скользкому склону берега. Ослепленный ярким светом он  беспорядочно метался вдоль берега ищя более пологого склона, но длинная пулеметная очередь быстро прекратила его поиски, вода вокруг вскипела от пуль и окрасилась алым цветом, сержант упал и тело медленно поплыло по течению. Мы были обнаружены. Но к нашему  удивлению артиллерия и танковые орудия молчали. Немцы не предприняли никаких мер для прочесывания лесного массива. Видимо посчитали спасшегося солдата единственным оставшимся в живых, и ночью пытавшегося выйти из окружения. Решено было утром выдвигаться на поиски оставшихся далеко в тылу подразделений нашей 346 Ст.дивизии. Я забылся чутким нервным сном, предчувствуя поджидающую в будущем опасность, исходящую из нелепого нашего положения. Если нам не удастся выйти из окружения в ближайшие пару дней, то особый  отдела дивизии будет рассматривать наше отсутствие как предательство. Ибо в соответствии с новым приказом № 227 который я приводил ранее мы должны были погибнуть, но не уйти ни шагу назад с охраняемых рубежей. Это понимали все солдаты. Ефрейтор  Николай Ивушкин, которого я знал еще с призывного пункта в г. Вольске в котором формировалась наша дивизия предложил искать партизан, которые однозначно должны были быть,  где то рядом. Он говорил:
              Посмотрите братцы сколько разбитых войск сейчас драпает назад на восток ? Немецкие танковые дивизии идут быстро и неотвратимо и проходят в день по 20-60 километров ломая  и круша наше отчаянное сопротивление, оставляя за собой  десятки тысяч пленных советских солдат. Наверняка многим удается бежать и они прячутся в лесистых зарослях этих мест,- как мы, например.
              А может быть все же попробуем пробиться к своим ? Неуверенно предложил я. Через боевые порядки моторизованной немецкой  дивизии ? Спросил с укором Николай.
              Ты хоть понимаешь,  Назар   о чем говоришь? Они нас размажут как масло по хлебу. Ты видел какая силища находится с той стороны реки? А ведь утром они начнут переправляться  на нашу сторону. Там только одних танков я насчитал около двухсот штук,  не считая бронеавтомобилей, мотоциклов и солдат. Августовские ночи не так уж и длинны,  как хотелось бы нам и ровно в шесть утра в воздухе сыром от обильной росы и тумана послышались звуки заводящихся двигателей танков, громкие рвущие уши своей резкостью, голоса готовых к действиям отдохнувших немецких солдат.  Зря мы надеялись на то, что ночное происшествие с сержантом Терентьевым прошло незаметно. Первые же пятнадцать танков,  пройдя переправу, устремились в сторону нашего естественного укрытия. Они выстроились на расстоянии пятисот метров от переднего края стоящих сосен и открыли беглый огонь по месту нашего предполагаемого нахождения. Вокруг стали рваться снаряды,  ломая , выворачивая и подбрасывая высоко вверх многометровые деревья с оголившимися узлами корней и земли , наступил кромешный мрак. Меня накрыло взрывной волной, контузив еще раз.  Я очнулся от того, что кто- то сильно бил меня по правому боку и,  открыв глаза,   увидел перед собой красивую выплывающую из синей дымки разлапистую зеленую  ель. Она была раскрашена красными блестками ярких гирлянд накинутых поверх ветвей . Я успел подумать:
               Как это я успел попасть на Новый Год , ведь сейчас же Август. Потом мой взгляд опустился ниже, и я увидел разорванное взрывом  тело одного из шестнадцати оставшихся в живых красноармейцев. Внутренности его тела раскидало взрывом  по соседним деревьям прямым попаданием осколочного снаряда. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть этой страшной картины, но в поле моего зрения возникло конопатое, лицо рыжего солдата в немецкой  форме тыкающего в меня стволом от Шмайссера. Он был спокоен , серьезен и сосредоточен а увидев что я открыл глаза –сказал :
                Shteit auf Russich schwain, schnell, schnell.*      
               
                Я прочитал часть письма написанного как я понял, моим дедом Назаром. Затем долго сидел задумавшись пытаясь вспомнить каким он был в жизни и представить каким он был в молодости в период войны , ему тогда было тридцать пять лет. Я не видел ни одной его ранней  фотографии, но моя мама часто говорила мне, что я с ним очень похож внешне, особенно походкой и глазами. Помню что ходил он часто в полосатом темно бордовом костюме с планками орденов и медалей на груди, всегда был уравновешен и спокоен. Я ни разу не слышал чтобы он ругался употребляя нецензурные выражения  или был пьян. Дед умел делать руками все. Мог сложить печь, собрать деревянный сруб и поставить дом, очень хорошо разбирался в оружии и любых машинах. Дед запросто читал электрические  схемы и часто помогал отцу ремонтировать  моторы, он был отличный механик. Всегда был собран и предупредителен, очень пунктуален и совершенно добр. У него были строгие внимательные глаза, они  пронизывали и оценивали собеседника насквозь. Зачастую он приходил к отцу, они садились  с ним на бревнышко возле дома и о чем- то долго- долго тихо разговаривали, выкуривая по целой пачке «Беломора». И когда я подбегал к ним они сразу же замолкали и переводили разговор на темы доступные для понимания ребенка. Дед любил нас  и мы платили ему тем же. Иногда приходя из школы я видел как он сидит за столом покрытым белой скатертью а моя мама с удовольствием угощает его только что испеченными блинчиками или пирожками. Когда наступал, какой ни будь праздник или просто приходило воскресенье, то мама обязательно звала деда к нам домой на обед. Она ласково звала его «Папаня», он был для нее  хорошим отцом, верным другом и мудрым советчиком. Для моей матери дед являлся духовной опорой и наставником, он рассказывал ей разные поучительные истории из жизни, приводил примеры, подсказывал решения различных бытовых вопросов. Они прекрасно ладили и всегда с полуслова понимали друг друга. И мама очень трепетно и с большой любовью относилась к нему. Для нее он был безусловной истиной в последней инстанции. И это было совершенно оправданно, потому что дед был воистину мудр и многое знал. Я помню,  как  меня он однажды поразил хорошим знанием немецкого языка. Услышав как я читаю вслух упражнения на немецком языке дед вдруг  легко и просто заговорил на нем, и увидев мое не понимание улыбаясь сказал:
           Я тебе сейчас буду говорить  пословицы на немецком языке. Попробуй понять и перевести, что ни будь? Но когда он начал говорить немецкие выражения и поговорки, его глаза вдруг стали жесткими и холодными, лицо заострилось, резко проявив желваки на щеках, а руки сжались в кулаках так, что костяшки пальцев посинели от напряжения.               
            «Besser zweimal messen als einmal vergessen».
            Лучше много раз измерить и один раз отрезать, перевел я .
            Молодец,  похвалил дед  ,это называется
            Семь раз отмерь –один раз отрежь.
          «Dem Gl;cklicher schl;gt keine Stunde». Опять спросил он.
            Счастливые не следят за часами.
            Да, «Счастливые часов не наблюдают».
         «Junges Blut hat Mut».
         Молодость бесстрашна ???
         Нет, сказал он . Она звучит так- «Молодость не ведает страха».
         Hinter dem Gitter schmeckt auch Honig bitter ? Опять спросил дед.
        Я не знаю, как перевести эту поговорку, ответил я.
        Эту поговорку я прочувствовал всей своей кожей в немецком плену – а звучит она так:
        За решеткой и мед горек. А вот теперь я скажу тебе любимую поговорку твоей матери сказал он , переведи попробуй.
         Billig stinkt , teuer blinkt ? Осилишь, улыбнулся мне он ?
         Нет , не знаю, ответил я.
         Тогда слушай. – Дорого да мило – дешево да гнило.
         Да, эту поговорку я часто слышал от матери. Она и жила то всегда по такому же принципу. Домашнее хозяйство, имущество, состояние дел, которыми она ведала, должны были быть всегда в полном безусловном порядке. Такого же отношения к жизни, делам и вещам  она требовала и от нас, с ранних  детских лет приучая быть прилежными и трудолюбивыми. Но больше всего меня  поражало то, что мой дед практически никогда не смеялся. Он лишь улыбался слегка и смотрел на нас серьезным проницательным взглядом. Мне казалось, что он видит в нас детей малых играющих в свои детские веселые игры. Или в своей жизни видел, что-то такое по сравнению, с чем вся остальная наша жизнь – игра в салочки. Бывали и особенные дни, например девятое мая каждой весны, каждого года. В этот день мы с матерью обычно ходили поздравлять его с победой. Дарили деду нехитрые подарки в виде сувениров, цветов и обязательно новую рубашку которую он потом долго носил, радуя нас тем что подарок пришелся ему по душе. В этот день дед сначала бывал очень серьезен, он даже не мог  улыбаться – видимо воспоминания о прошлом очень сильно мучили его. И затем после официальной части всех поздравлений он приходил к нам домой, и садился с моими родителями за стол , они выпивали водки и тогда деда прорывало. Он рассказывал нам о войне и слезы обильно текли из глаз  этого мужественного человека, он плакал одними глазами не всхлипывая, и не вздыхая как обычные люди. Многократно повторяя при этом:
                Не дай бог никогда вам испытать и сотой доли того, что мы пережили на войне и в плену. Не дай бог.               
                Мне до сих пор  с трудом вериться, что я остался жив. Эта такая счастливая случайность - она равносильна чуду. Смерть десятки раз смотрела мне в лицо своим ледяным взглядом. Я десятки раз прощался с жизнью понимая, что наступил предел моим человеческим возможностям, но непостижимым образом живу до сих пор. Это великая случайность , совершенно непонятная мне. Я даже не могу объяснить , что же ведет меня по жизни оберегая от тысячи смертельных опасностей ? Какова сила этого «Господина Случая» или Провидения или даже не знаю чего еще …??? Я до сих пор не могу понять какие ангелы перевели,  нашу большую группу пленных по тонкому хлипкому мостику  между жизнью и смертью и оставили жить вопреки всем несчастьям. Ведь  немецкие конвоиры концлагеря «ДАХАУ» охранявшего наш интернациональный «транспорт» из, более чем трех тысяч человек, уже взорвали мост через реку в Тирольских горах, чтобы обезопасить и отрезать  себя и нас от наступающих американских войск и налетающих самолетов. Они получили от своего командования приказ уничтожить весь «транспорт» и подыскивали подходящее место для этого мероприятия, но американские летчики обнаружившие нас по полосатым робам и длинным колоннам на дорогах не улетали, они сменяли  друг друга изредка расстреливая из пулеметов придорожные кусты и деревья  в которых прятались наши охранники . Самолеты пролетали так низко, что было видно даже лица летчиков приветливо улыбавшихся нам. Такое противостояние продолжалось целый день, мы висели между жизнью и смертью понимая, что пулеметы охранников нацелены на нас и в любой момент может открыться огонь. Потом прилетел самолет, который разбросал листовки на английском и немецком языках о том, что  регулярные войска уже движутся к нам на помощь и скоро будут.  Это был достаточно примитивный ход американцев, но он сработал. И когда стемнело мы вдруг обнаружили что охранников нет, они бросили нас и растворились в лесистой  горной местности западной Баварии. И тогда мы медленно пошли в обратную сторону, мы шли ночью очень тихо и молчаливо, слышен  был  только ритмичный шаркающий шаг, прерываемый изредка легким стоном упавшего и не имевшего возможности идти и  жить человека, его относили к обочине и шли дальше. Яркая луна освещала нам путь. Так продолжалось до середины ночи, потом когда стало совсем холодно мы разбились, на большие группы, человек по пятьдесят и плотно прижались, друг к другу чтобы было теплее. Спать никто не мог, даже самые ослабленные, все были возбуждены и понимали, что наступил самый решительный момент в их жизни. Первый американский механизированный десант из танков и автомобилей с улыбающимися лицами молодых , веселых солдат мы увидели только ближе к обеду следующего дня. Практически все кто мог, плакали от радости, в этих измученных скелетах еще оставалась жизнь и эмоции, чтобы радоваться. Это было непередаваемое счастье. Война практически окончилась, советские войска уже штурмовали  Берлин , я был жив и даже сам боялся признаться себе в этом. Как можно забыть такое? Я иногда просыпаюсь ночью и боюсь открыть глаза, потому что боюсь опять проснуться в немецком бараке концлагеря «ДАХАУ» или подземной норе пересыльного лагеря «Дулаг 110», что под Псковом. Но сразу же быстро встаю, потом как ослабевших  узников, которые не могли подняться с земляных нар барака, отправляли прямиком в газовую камеру. И постоянно вижу лица,- лица людей навсегда оставшихся в ямах, рвах, железнодорожных вагонах «транспортов смерти»,  на колючей проволоке, сваленных как дрова на снегу, сожженных и повешенных, утопленных и удушенных. Разве можно забыть это?
                Деду явно не хватало собеседников, и не с кем было обсудить все то что он видел на войне и в плену, было такое время когда люди пережив ужасы войны, старались уже не думать о ней а пытаться жить себе в удовольствие, спокойной сытой жизнью не размышляя и не рассуждая о прошлом. И выросло уже третье поколение людей, которые про войну знали только из книг, фильмов и рассказов ветеранов - как я, например. И только  став совсем взрослыми, почувствовали желание попытаться понять, почему мы живем так, почему наш жизненный уклад так сильно отличается от европейского или американского и где же находятся корни всего современного жизнеустройства и почему они таковы? И о том, что надо обязательно знать и помнить свою историю, учится на ее жестоких уроках, что бы делать правильные выводы в будущем, не сбиваться с правильного пути и не давать другим возможности водить тебя за нос пользуясь твоим невежеством. Когда я вспоминаю деда, мне его образ почему то всегда  ассоциируется со стихотворением Б.Слуцкого «Хозяин». Как будто это мой дед говорит  словами поэта и фронтового разведчика Б.Слуцкого.
А мой хозяин не любил меня — Не знал меня, не слышал и не видел,
А все-таки боялся, как огня, И сумрачно, угрюмо ненавидел.
Когда меня он плакать заставлял, Ему казалось: я притворно плачу.
Когда пред ним я голову склонял, Ему казалось: я усмешку прячу.
А я всю жизнь работал на него, Ложился поздно, поднимался рано,
Любил его. И за него был ранен. Но мне не помогало ничего.
А я возил с собой его портрет. В землянке вешал и в палатке вешал —
Смотрел, смотрел, не уставал смотреть. И с каждым годом мне все реже, реже
Обидною казалась нелюбовь. И ныне настроенья мне не губит
Тот явный факт, что испокон веков. Таких , как я, хозяева не любят
           Пришел Август  , сегодня 11 Августа 2009года, это как раз шестьдесят семь лет прошло с того Августа когда мой дед лежал контуженный на поле боя в Калужской области а немецкая военная машина все быстрее набирала свой ход на Москву. Я еду утром на работу в потоке машин на немецком новом Мерседесе, добротной хорошей машине сделанной в Германии, наверное там же где и раньше делались танки с которыми воевал мой дед. Ну уж если не танки то грузовики и бронеавтомобили  для вермахта  собирали точно на мерседесовских заводах.  Странные сравнения, ведь с тех пор прошло не так уж и много времени, если рассуждать с исторической точки зрения и целая человеческая жизнь если рассуждать с позиции одного конкретного человека. Все временно, каких то 67 лет и все кануло в лету, нет противостояния двух воюющих государств. Как будто и не было никогда 8 500 000  Красноармейцев и 9 000 000 немецких солдат столкнувшихся и погибших в военном конфликте на территории государств, границы которых были даже временно стерты со всех карт мира. И 18 000 000 мирного населения Советского союза убитого, сожженного, повешенного и умертвленного каким то еще другим путем. И мы уже не помним  ничего из нашей трагической истории, продолжаем себе спокойно жить, пить, есть, ссорится по мелочам, грызть друг другу горло за копейки или полновесные баксы. Пытаясь быть успешными, до буржуазности респектабельными и обязательно иметь машину, дом, и положение лучше, чем у всех в твоем районе  или городе,  в котором ты живешь. Или еще, как ни будь выделиться из общей массы сограждан, с удовольствием демонстрируя свою уникальность, успешность и избранность. Мы не помним уроки истории, мы не помним и не знаем и не хотим знать всех тех, кто сложил свои головы и отдал свои жизни за то, чтобы мы были счастливы и свободны сейчас,… мы не помним. А они такие же реальные, как и мы, возможно,  живут с нами параллельной жизнью здесь же, на этой земле но в другом измерении и смотрят на нас наглых и бессовестных, и судят нас своим немым, не прощающим судом за все то, что мы сотворили со своим государством, своей Родиной, нашим общим домом. А они  защищали ее до последнего капли крови, до последнего вздоха, до последнего биения разорванного пулей сердца. А мы продали и предали и нашу землю, и нашу память и свое будущее. И уподобившись зомби, не видим,  не слышим и не замечаем, что многочисленные местные и заморские авторитеты уже загоняют наше безмолвное стадо ближе к стойлу, в котором уже приготовлены острые ножи и прочные веревки. А крепкие молодцы ждут не дождутся когда же, наконец, можно будет приступить к кровавой вакханалии восторга сильных мира сего. Фашистский  военный план «Barbarossa» от 1941 года в отношении Российского населения никто еще не отменил. Он просто претерпел сильные изменения в следствии, ортодоксальных контрмер бывшего Советского Союза. Но битва за восточное экономическое пространство продолжается, только методы  и подходы изменились в соответствии с современными историческими реалиями, она переместилась от горячих  и холодных войн в сторону экономического и политического противостояния.
                Но,…. Я сейчас поеду за город, остановлюсь, где ни будь у  неубранного  пшеничного поля, посмотрю на бескрайние русские просторы, пытаясь понять и почувствовать, каким он был этот день  11 Августа 1942 года? Теплым ? Солнечным или хмурым и пасмурным?  О чем думал солдатик с «Максимом»  в пулеметном гнезде на переднем рубеже обороны, прекрасно понимая, что сегодня его последний бой и последний день жизни. Кому молился он? Каким богам? О каких материальных благах мечтал он? Кого вспоминал,  доставая последние две «Лимонки»,  три пулеметные коробки, с лентами спасительных патронов? О том, наверное как мать будила его рано утром, и быстро выпив, теплого с утреннего подоя молока он во всю прыть мчался на рыбалку к знакомому с детства пруду? Или может о том как с отцом укладывали в копны подсохшее ароматное сено, которое  накосили неделю назад , до восхода солнца. О том как ходили босыми ногами по свежевыпавшей обильной росе, пропахшей медовым запахом разноцветья? А может о соседской девчонке, что уже подросла и в свои шестнадцать лет  была красавицей и пристально засматривалась на него двадцатилетнего и усатого, смущаясь и опуская пушистые ресницы. Или в этот день лил дождь, и дождевые потоки мутной грязной воды стекали на дно окопа,  неся траву и жирный чернозем с растянувшимися розовыми шнурками длинных дождевых червей? И он гнездился, в этом сыром окопе, пытаясь застелить его промокшей травой и ветками, чтобы не смешивать с грязью оружие и все свои нехитрые пожитки? Это был его последний день. Последний. Пели птицы ,ветер доносил запах спелых созревших хлебов, и ароматных наливных яблок. От полевой кухни тянуло запахом свежесваренной каши- а день был последний. Он знал об этом. Попробуй почувствовать этого солдатика мой дорогой читатель, посмотреть его глазами на мир окружающий тебя, попробуй поставить себя на его место. Ведь день то последний.
                Но …., день был очень теплым, и стройные ряды осин и березок уже тронула первая осенняя желтизна, а в воздухе появилось нечто неуловимое, говорящее о скором приближении осени. Это чувство даже и не природное явление, а скорее психологическое ощущение. Когда проживешь достаточно много лет, то как то особенно тонко и интуитивно чувствуешь этот незримый переход лета в осень. Наверное,  так же люди более зрелого возраста чувствуют момент, когда годы начинают катиться, под горку уже безвозвратно унося с собой частичку всего самого лучшего, что было в их жизни. Того по чему всегда есть светлая нерастраченная грусть. Я стоял у машины, съехав с оживленной трассы по которой в сторону Москвы неслись длинные караваны с арбузами, дынями, яблоками и чем-то еще. Жизнь продолжается, но слов как всегда мало, чтобы точно описать, насколько она хороша, и безумна одновременно. Рассказ деда разбередил во мне какую то давно дремлющую боль, даже не знаю по чему и по кому. То ли по прошедшей юности, то ли чувство одиночества и грусти по ушедшим родителям . А может быть ностальгию по тем временам когда я жил в совершенно другой стране, в которой было много неустроенности – но было еще и главное, было чувство гордости за свою героическую страну и мужественных славных людей населяющих когда то ее, - за Родину.  И радость от понимания того, что ты гражданин своей необъятной многонациональной Родины обычно переполняла сердце восхищенным трепетом. А теперь? А теперь я живу в бандитском государстве, в котором куплено и продано все. Начиная от лоббирования процесса принятия государственных законов и до применения этих законов исполнительными органами власти. Особенный шик остроте момента придает тот факт, что все вокруг прекрасно понимают, что же происходит на самом деле и по каким отработанным технологиям творится мирный произвол, саботаж, совершеннейший развал и разграбление государства, геноцид населения. Но словно в вакууме никто ничего не слышит и не замечает. Воистину очень трудно заметить, что король голый, если все считают его одежды настолько совершенными,  что они просто невидимы.  Так же судя по всему идеально  наше современное российское государственное устройство, что его положительная системообразующая роль в обществе стала совсем уже  прозрачной.


                *******

    
                Сегодня 30 Октября , я ничего не писал с Августа месяца этого года  , не чувствовал потребности и желания выплеснуть свои черные мысли на белоснежную скатерть бумаги нетронутой черными каракулями букв . Как то очень пусто внутри и нет желания говорить или обсуждать что либо. Я даже начал замечать, что стал намного меньше говорить при общении со знакомыми. Такое состояние непривычно для меня, но оно есть и ничего здесь не поделать. Я так же продолжаю ходить на занятия в наш танцевальный коллектив, и мы разучиваем с партнершей новые вариации танцев.  Но записанные моим дедом и прочитанные мною, его воспоминания о войне и о  жизни вообще  оказали сильное воздействие на мое современное мировосприятие, несколько сместив оценку сложившихся годами ценностей. Я постоянно пытаюсь сравнивать мою и его жизнь. Тяжелейшие, ничем не обоснованные испытания, выпавшие на его голову и мое праздное существование. Его борьбу за выживание и мои «мирные» танцы, устроенный мещанский быт с фикусом на окне и неспешным чаепитием под воскресный сытый пирог . И хотя я прекрасно понимаю , что сейчас другое время, и давно канули в прошлое  люди, события, страны , героизм и трагедии прошлого времени, я все равно сравниваю. Сравниваю людей прошлого времени с нами настоящими . Сравниваю людей созидателей прошлого , с нами, современными Конан-Варварами.   Мы совсем другие , почему то мы несерьезные. Даже в острейших вопросах где дело касается жизни или смерти людей мы надеемся даже и не на «русский авось» а вообще непонятно на что. Мы юморим по каждому поводу, пытаясь свести на нет острейшие проблемы жизни, утверждая что в веселом настроении проще выживать в любых передрягах. Упорно юморим не теряя самообладания и силы духа, но ничего не делаем при этом, чтобы устранить существующие проблемы. У нас разбиваются один за другим пассажирские и военные самолеты , загнулась военная и легкая промышленность, на грани полной гибели  наука и образование, умерла  медицина. «Почило в бозе» на корню сельское хозяйство, продолжают погибать в мирное время на «направлениях» заменяющих собой автомобильные дороги, тысячи водителей и пассажиров наземного транспорта - а  мы юморим , нам смешно. Мы не теряем духа , мы смотрим, «ДОМ- 2» и Комедии –Клаб , нам все по одному не цезурному месту. Мы герои нового времени, мы не слезем с ветки, даже если невзорвавшаяся ядерная бомба придавит нам яйца и будет крайне больно, но мы оптимисты пофгисты,  нам по фигу- мы не станем двигать бомбу, мы будем юморить. Мы будем «коробчить себе потихоньку» в угоду сугубо личных  интересов, - надо же покупать себе Мерседес побольше, и голубой камзол с золотыми галунами от педераста Версаче, которых он возможно вообще никогда не кроил. Но у итальянских то пацанов  есть такие  камзолы , а мы что? - Лыком шиты что ли? Иногда мне кажется что я живу среди кукол которые однажды  утром завел ужасный Карабас –Барабас и со временем забыл об их существовании .И вот куклы продолжают играть предназначенные им сценарием роли – методично, пусто и бессмысленно. А правила игры заданы кукловодом и не меняются на протяжении длительного времени и повторятся с каждым днем вновь и вновь. Сейчас постучу по своей голове и прислушаюсь – я ведь тоже кукла из папье-маше и ситца - только наверное сумасшедшая.


                *******

                О перемены настроения , как же сильно порой они меняют нас. Вся жизнь сплошной ломаный график функции зависимости поступков от настроения. Сейчас размышлял ,  как мне назвать все то, что я уже написал. Потому как если все же вынести  свои письменные размышления на суд широкой публики   надо же как-то назвать это творчество. Мне вот очень нравится название - «Опыт обычной жизни». Очень даже скромно и современно. Вот, например , как в рекламе стирального порошка. Есть порошок, скажем «Ариэль», очень он такой, хороший и замечательный и все то отстирывает моментально и свежесть придает белью и необыкновенную мягкость, и т.д. а вот есть порошок «обычный» в безымянной серой коробке  и стирает, так себе, – обычно. Вот , я как раз такой обычный, среднестатистический , серый, российский гражданин. Да и жизнь то моя тоже «обычная» - ну а какая же еще может быть жизнь у обычного человека ? Правильно , такая же как и название  «обычной» книги которую он написал.

               
                *******


               Весь Октябрь и Ноябрь стояла теплая сухая погода, как будто зима потерялась где то там на Северном Полюсе , или в снежных пустынях Антарктики. И утро начинается совсем не так как у  Маэстро Пушкина – «Мороз и солнце день чудесный…….» в нашем случае – «мороз и пыль, но день чудесный». Как всегда странно видеть город и горожан,  тепло по-зимнему, одетых, но без снега на улицах. Не правильная погода. Что-то нарушилось, видимо в небесной канцелярии, если до середины Декабря нет снега. Снег теперь роскошь, и в Москву его возят грузовиками с Кольского полуострова , кому конечно по карману. Но меня отсутствие снега не страшит, Зима  крадучись на мягких пушистых лапах , все равно придет, что в принципе не так уж и плохо.
              И она пришла . давно уже таких зим не было. Завалила снегом как в старобылинные древние времена. Накануне Нового года снег целую неделю укрывал белоснежным кружевом прошлогодние грехи. Воздух был опьяняюще чист и при глубоком вдохе слегка кружил голову. Выходишь на улицу и погружаешься не только в снег, но и в состояние  далекого счастливого детства. Я закрываю глаза и вижу себя двенадцатилетним пацаном, весело бегущим с замерзшей до белого инея речки. Первый лед обычно был очень прозрачным, он вставал в конце Ноября, удивляя своим появлением больше всего белоснежных тонкошеих гусей. Они по выработанной летом привычке разбегались и пытались в полуполете весело заскользить по темным прохладным водам. Но увы и ах!  С разбега гуси шлепались на лед,   смешно перебирали красными перепончатыми лапами, и встревожено непонимающе гогоча, сбивались в шумные белые кучи. По этому тонкому трескучему льду мы тоже подобно спасителям Рима ,  лихо перескакивали с ноги на ногу с конька на конек  и восторженно до одури вопили. Нужно было обязательно отыскать большие белые пузыри газа, что возникали  прямо подо льдом и, пробив коньком маленькую дырочку моментально поджечь его спичками. Затем можно было несколько минут с удовольствием греть руки над синим пламенем текущем, прямо изо льда, удивляясь такому непостижимому соседству как вода-лед и обжигающее горячее пламя. И мы уезжали вверх по речке, на подкрученных к валенкам сыромятными ремнями «снегурках», вдоль заснеженных белоснежных берегов . Когда река сужалась до 50-100 метров было странно необычно наблюдать за берегами  со стороны зеркала воды. Берега были заросшие ивами и ракитами и их длинные ветви вмерзали прямо в лед и сверху были присыпаны снегом.  Получалось что ты просто ехал по совершенно гладкой ледяной дороге которая извиваясь открывала за каждым новым поворотом совершенно новые картины и новые композиции . Иногда это было похоже на ожившую сказку. Все вокруг блестело, искрилось и переливалось синими, фиолетовыми и розовыми тонами. Деревья в больших снежных шапках, принимали черты причудливых великанов и протягивали гигантские ветви руки, как бы предупреждая не званных путников от опасности впереди. Я замечал, что просто бывал, околдован природным великолепием и медленно двигаясь вперед с удивлением, рассматривал все вокруг. Лед звенел, и искрился местами потрескивая и пугая своей тонкой хрупкостью, иногда в совершенно прозрачной воде можно было рассмотреть стоящих подо льдом рыбин или вмерзших в него рыбок, ракушек или раков. Мир удивлял своей многогранностью,  наполняя зимние дни своей новой необыкновенной жизнью.   Когда все это было? Как будто вчера, как будто только что. Я чувствую сейчас этот свежий,  непостижимо родной воздух детства с примесью дымка березовых смолистых сучков и хрустящего под ногами снега. И вижу ребят стоящих возле небольшого костерка разожженного среди высоченных пухлых степных сугробов снега. Пламя  весело разбегается по сухим веткам потрескивая и стреляя угольками, оно отбрасывает причудливые тени на лица обступивших огонь мальчишек, дым беззлобно слезит глаза и подобно многоголовой Гидре растекается во все стороны. Будущего нет, еще ничего нет, мы просто дети играющие в свои бесхитростные игры. Мы еще ничего не знаем о жизни и ничего не умеем. Мы просто набегались по снегу и морозу до алых яблоков на щеках и подставив руки смолистому дымному огню греем руки. Жизнь такая прекрасная штука, особенно сейчас, особенно когда тебе двенадцать лет и ты сам даже и не осознаешь своего беззаботного детского счастья. У всех нас стоящих здесь у огня, впереди еще целая длинная жизнь и тысячи возможных вариантов построения своей собственной вселенной. Но сейчас нас больше всего волнует случайно прожженная дырка на штанах или потерянные в катании с ледяной горки – варежки. А дома меня ждут мои заботливые добрые родители и добежав быстро до дома,  выскочив в коридоре из промокших окаменевших валенок  я вбегаю в дом, и  погружаюсь в обалденный запах  млеющего в чугунке гуся с картошкой . О , этот ни с чем не сравнимый запах !!! Кто знаком с ним- никогда его не забудет . Это настоящий запах, настоящего, беззаботного, счастливого детства. Он со мной всегда, как и многое другое из детства , что я бережно храню в памяти , потому что только в моей памяти оно еще продолжает жить.

                *******


               Берта совсем пропала из общения со мной, ее просто нигде не было. Телефон не отвечал. Мне она не звонила. А когда я позвонил Монике и спросил :
            Где же  Берта? Все ли у нее нормально ? Куда она вдруг пропала ?
Моника грустно сообщила мне ,что Берта уехала в Санкт-Петербург ,у нее вдруг там появились какие то срочные дела. И большего она сказать мне не может ,потому что сама не знает подробностей.
            Она перезвонит тебе Антон, успокоила меня Моника. У нее сейчас трудный период. Я тебе не скажу большего, но ты ее сейчас не ищи. Просто подожди немного.
            Сколько ? Это «немного», спросил  я Монику.
            Не знаю Антон, я не знаю.
Я выключил телефон и сидел задумавшись как и все обескураженные нелепой , непонятной информацией люди. Которой невозможно дать какую либо выраженную оценку. Неизвестность тем и страшна ,что ты просто не знаешь как реагировать на события.

 
                *******
             
                Сегодня вечером я опять продолжил читать написанное моим дедом Назаром письмо. В книжке осталось всего с десяток не слипшихся страниц которые с большим трудом еще можно прочесть, и то если только попытаться  очень осторожно отделять друг от друга истлевшие страницы. Я приведу ниже остаток письма , которое неумолимое время смогло сохранить целым  и представило теперь передо мной:
                Пройдя в пешем марше не менее семидесяти километров под конвоем немецких автоматчиков наша колонна пленных прибыла на железнодорожный вокзал г. Жиздра В колонне было около двух тысяч человек, мы шли трое суток и на протяжении всего перехода нам не давали еды и только разрешали иногда напиться воды в местах  переправы через реку. Немцы специально не кормили военнопленных, чтобы сознательно сломить волю попавших в плен людей а также ослабить их физически. Через три дня постоянного голода , изнуряющей ходьбы и отсутствия сна сознание стало медленно затуманиваться  и постепенно ускользать из реальности. Мысли были  только о еде и отдыхе. Немецкий унтер-офицер отобрал в  голову колонны самых сильных   и здоровых  красноармейцев. Он задал им быстрый темп движения- оставляя всем прочим  только подстраиваться под их быстрый  ритм. Пройдя около десяти километров слабые, легкораненые и пожилые люди начали неумолимо отставать. Сначала конвоиры хлестали их стеками , резиновыми дубинками, били прикладами карабинов, ширяли штыками по мягким тканям тела и в конце концов просто добивали из автоматов, произведя так называемый «акт милосердия и облегчения от мучений». Постоянные крики о помощи и последующие за ними выстрелы только сильней подгоняли тех кто шел впереди ,они не оглядывались назад а только упрямо шагали и шагали вперед. В конце третьего дня измученные и сломленные  мы стали подходить к железнодорожной станции города № . На станции шла выгрузка из вагонов прибывших из Германии новых  воинских частей. Дороги подходящие к станции хорошо охранялись . Через каждые триста метров стоял мотоцикл с коляской и пулеметчиком. Через переводчиков всем было приказано следовать в четко очерченном коридоре дороги и не выходить за его пределы. Но измученным людям уже было не подвластно собственное тело и многие выходили за границы коридора. Тут же раздавалась очередь из пулемета и несколько человек находящихся с краю дороги падали замертво. Так фашисты при помощи пулеметов равняли стройность рядов колонны. Все обочины дороги были завалены трупами советских солдат и мирных граждан. Они валялись в перемешку со своими скорбными пожитками  – солдаты, женщины, дети, старики. Ветер развевал  их светлые русые волосы, носил листы каких то бумаг выпавших из сумок и чемоданов,  везде валялись документы советских людей , так как документы и фотографии  граждане обязательно брали с собой . Фотографии с мирной размеренной жизнью, фотографии с бородатыми из прошлого века родителями, фотографии с детьми на отдыхе в Крыму, на Кавказе и Черном море. Но людей больше не было, остались только фотографии жизненной нити  , протянувшейся через века,  из далекого прошлого - цепочки родственников которую безжалостно оборвали немецкие солдаты. Было уже достаточно холодно и трупы двух-трех дневной давности не успели еще испортится. И нам казалось, что люди просто прилегли отдохнуть на обочине ,да так и остались здесь  навсегда. При пересчете прибывших на станцию  в живых осталось около одной тысячи человек, остальные  - неизбежные потери в пути. Еще более страшную картину я увидел в пересыльном лагере « Дулаг 110» под Псковом. Там находился АД. Это был настоящий ад, наполненный настоящими немыслимыми страданиями, - это был ад на земле и сотворили его высококультурные , совершенно гуманные, высокообразованные люди. Воспитанные на трудах Шиллера и Гете, уважающие Ницше и Фрейда , наслаждающиеся великолепными творениями  Баха, и Вагнера, нежнейшими мелодиями Брамса и Бетховена.   
               На территории товарного склада бывшего танкового завода в квадрате со сторонами триста метров на триста была специально выделена обнесенная колючей проволокой площадка. По углам площадки стояли две высокие сторожевые вышки с прожекторами и пулеметами. Но охранял пленных обычно всего один пулеметчик –этого было достаточно. Куда было деться отсюда измученным голодным людям? Эта «коробочка» была показательной .Она находилась немного в стороне от центра общего пересыльного лагеря но хорошо просматривалась отовсюду. И все остальные пленные находящиеся на территории лагеря и вне стен этой «коробочки» постоянно наблюдали картину медленного убийства разворачивающегося там. Сроком на 10-20 дней на площадку загонялась 1500-2000 человек. Не имело значение какое было время года и какая температура воздуха была на улице. Я находился в этом лагере с Октября 1942 г.и видел, что происходило там именно в это время. Построек на территории «зверинца» не было никаких. В эту ужасную коробочку загонялись не просто пленные ,а именно, не расстрелянные сразу, но «обработаные» на допросах «айнзатцкомманд» почти обезумевшие от страшных пыток –политруки ,комиссары , старшие военные офицеры красной армии и евреи. Особенно страшны были комиссары , у многих были сломаны носы и оторваны уши, выбито по одному глазу, расплющены пальцы ног, а на спинах как тавро на животных запеклись пятиконечным клеймом – кровоточащие коричневые звезды. Им не давали ни еды ни питья – их просто показательно содержали под открытом небом пока они не умрут естественной смертью. Через три дня после помещения в это место они съедали все, что было только возможно. Всю кожуру, ветки и кору  на деревьях и кустах еще оставшихся по периметру «коробочки». Затем обломанными ветками перепахивали всю землю на которой находились сами, - ищя и тут же съедая, улиток, слизняков, лягушек и дождевых червей. На пятый, шестой день обломками выбитых на пытках зубов они пытались есть и съедали  оставшиеся на некоторых людях портупеи, обувь , ремни. К восьмому –девятому дню многие умирали страшной мучительной смертью.  Желудки обреченных не могли перерабатывать ту мизерную и совершенно не съедобную пищу которую пытались все же есть обезумевшие от жажды и голода люди. Они исходили дизентерией и мучительными желудочными коликами. Те кто был в состоянии ползать собирались в стаю посередине «коробочки» и жутко протяжно стонали и выли от безысходности,  подобно стае оголодавших волков. Немецкие солдаты особенно вновь прибывшие, с большим интересом наблюдали за поведением людей в «зверинце». Они часто фотографировали пленных и фотографировались сами на фоне «русских людей низшей рассы». Отхожих мест для комиссаров не строили и все свои естественные надобности они справляли там же – там  где и находились. Это был ужас…. На одиннадцатый –двенадцатый день, многие из немногих оставшихся в живых сходили с ума  ,глаза их были безумны и со стороны казалось, что они пытаются увидеть, что то очень важное ,что то главное в своей жизни. Но на истощенных мукой и голодом, почерневших от ужаса и холода лицах продолжали гореть полные ненависти к фашистам и нестерпимой боли глаза. Они высохли  без влаги , глубоко запали внутрь лица  став еще выразительнее в своей обреченности. Только у советских пленных были такие глаза, только с русскими людьми обращались как с животными. Только советских солдат предала Родина не подписав Женевскую конвенцию  «О военнопленных», и лишив их возможности рассчитывать на помощь красного крест и гуманное обращение . Бедные русские красноармейцы , как жаль мне их ,как много осталось их там –молодых и сильных ,красивых и талантливых. Их убивали ,убивали ,убивали . Просто так ,ни за что, Как клопов ,как тараканов. А они смотрели на нас, находящихся с другой стороны проволоки, каким то непередаваемо-мутным взглядом  в котором читалось только одно. Один немой вопрос стоявшего одной ногой в могиле но еще живого человека.
          За что ? За что убивают нас?
  Они грызли свои пальцы , ногти, руки и медленно –медленно умирали. Те кто особенно мучились выли как можно громче , -они еще  понимали, что надоевшему слушать эту жуткую какафонию пулеметчику все же придется  прицелится  и при помощи пулемета совершить гуманный ,немецкий «акт милосердия » . Так это  периодически и повторялось- жуткий вой – очередь из пулемета…Вой-очередь. Вой-очередь. И так бесконечно. До тех пор пока не наступит полная тишина. Дольше всего выдерживали пожилые евреи, некоторые из них и через пятнадцать дней еще могли шевелиться. Когда все окончательно стихало ,пригоняли новую группу комиссаров, они убирали все, что осталось от прежней партии и сценарий повторялся вновь.  Так приводился в действие знаменитый Гитлеровский приказ «О комиссарах » в котором говорилось о том что:
           Комиссары не солдаты , и к ним не должны применятся  нормы международного права как к  пленным солдатам. Поэтому комиссаров надо расстреливать либо сразу после пленения либо передавать в руки специальной полиции СД , так называемой «анзатцкомманде». А про то что это люди, высокообразованное коммандование вермахта как то забыло. А также не рекомендовалось брать  в плен раненых и военнослужащих –женщин. От содержания этой категории пленных лучше освободить вермахт сразу,- сразу же после боя.  И звучали выстрелы после боя ,иногда даже более обильные чем во время боя. Не всегда было достаточно у красноармейцев патронов и винтовок. И расстреляв последние – они, наивные, сдавались в плен, ожидая милосердия победителей. Но немецкое милосердие означало только одно, либо,-  «акт милосердия» сразу,  либо голодная смерть в плену, печи, вагоне, бараке, «транспорте» и т.д.
             Далее слипшиеся страницы записной книжки было разделить очень трудно, нужно было найти какой ни будь хитрый способ, чтобы спасти и прочесть записи. Но я не смог придумать ничего конструктивного и поэтому просто оставил записи «до лучших времен».