Осколок

Тот август у меня получился незабываемым: накупавшись и назагоравшись до изнеможения, проверив кружки, растянутые на шнуре по озеру, мы варили на костре уху, доставали из запасов водку и садились вокруг заклеенного изолентой  ВЭФа слушать, что скажет Би-Би-Си про защитников Белого Дома.  Мои соседи по стойбищу как раз были москвичами, за что я, шутя, называл их беженцами и жертвами путча. Беженцами ни они, ни я не были, поскольку забрались на озеро 18 августа. Но свободы хотели все. Волновались:  как там, в Москве? Засиживались  до утра. И когда последняя водочная бутылка, опустошенно звякнув, опустилась в мешок с мусором, я понял, что ход – за мной. На следующий день я освободил рюкзак от вещей,   взял деньги и отправился в деревню по еле видной тропинке.

      Он появился из ниоткуда, прямо у границы моего бокового зрения и я мог бы тогда поклясться, что мгновение назад на этом месте никого не было. Маленького роста, улыбка «рот до ушей “ на широком лице,  на голове , как капюшон, картофельный мешок со вдетыми один в другой углами. В руках – корзина, полная брусники. Не смотря на легкий холодок внутри, я остановился и заговорил с ним. Наверное, спрашивал, работает ли в деревне магазин. Он, все также улыбаясь, предложил купить у его бабы  молока, лука, яблок, и мы вместе пошли с  деревню. По дороге он успел рассказать  мне, что его зовут Филипп, но все зовут Филя, что он у своей бабы,  Карповны,  живет в примаках, что Карповна глухая, когда захочет. А когда не захочет – не глухая, и вообще  она, - порченая баба. Не переставая улыбаться и рассказывать, Филя, которому на вид было  около семидесяти, легко поспевал за мной своими коротенькими ножками. И корзина совсем ему не мешала.
   Мы пришли в деревенский магазин и Филя с той же улыбкой, мне казалось, понимающей, подождал у прилавка, пока я уложу в рюкзак водку и хлеб. Потом пошли к нему и я купил у  Карповны, сухонькой маленькой старушки, молока и убедился, что она, действительно, глухая, только когда захочет.
   Во дворе у них почему-то стояло два дома: маленький, облепленный пристройками хозяйский и еще один, высокий и ладный, хоть и небольшой по площади. Он стоял чуть  поодаль и явно был нежилым.  Филя поймал мой взгляд и без подготовки предложил:
  Покупай! Крепкий еще! За тыщу отдам!
Мне дом  тогда был  не нужен.  Мне тогда вообще ничего не было нужно.
   Потом я еще несколько раз приходил к ним за молоком, возвращал банки, покупал лук и помидоры, но Филю так и не застал. На мои расспросы Карповна только махала рукой в сторону леса. В их доме все стены были увешаны сухими пучками каких-то трав и это все объясняло для меня. Тогда.
 
    В ноябре того же года, уже в городе, я неожиданно стал обладателем полутора тысяч рублей и тут же вспомнил про Филю и его предложение. Не просто вспомнил – оно сидело во мне занозой и заставляло всерьез беспокоиться, не сторговался ли уже Филя  с кем-нибудь, Хотя бояться было нечего: маленький, без участка…  Я собрался и  поехал  покупать.

   До деревни было четыре километра и надежды дождаться попутки  никакой – дорожка кончалась в нашей уже совсем немноголюдной деревеньке и дальше на километры было только озеро с болотами и лесами по берегам. Пошли пешком. Да и что такое четыре километра? После  оформления покупки дома мы с Филей изрядно выпили  прямо у сельсовета и даже не задумывались: идти или не идти.
   По дороге Филя, не умолкая,  рассказывал про Карповну, про то,  что он родом издалека, с другого берега озера, про то, что совсем не ест рыбы, потому что  пацаном, как осиротел, целый год ел одну только рыбу без соли, про то, что он партизан и его после школы забросили сюда партизанить…
   Какой школы? НКВД? – спросил я и он, на мгновение замолчав, кивнул, - МГБ!
   Спорить  с ним не хотелось и я, под его бормотание углубился в свои мысли.
   На пол-пути мы присели передохнуть и добавили еще. Пока я докуривал, пряча в сумку опустевшую бутылку, Филя молчал, но водка сделала свое дело, и когда мы снова пошли, он заплетающимся языком снова начал рассказывать про войну,  про гарнизон  полицаев здесь неподалеку, который они  с лейтенантом взяли ножами.
    -Александрыч! Ты перебрал! –ворчал я пьяно, у меня почему-то не получалось называть его Филей, - Какими ножами?
   - Он, человек - такая штука, начнешь сонного резать, все одно закричит – Филя уже не обращал на меня внимания. - А надо его за плечо, он глаза откроет, тогда режь, только смотреть на тебя будет, - Филя повернулся ко мне и я почувствовал тот же холодок, как при нашей первой встрече – его улыбка была все такой-же широкой, но взгляд сходился в одну точку где-то далеко позади  меня.

   Через год я приехал в деревню, нанял Филю с  еще двумя  местными помогать мне переносить дом и  через две недели он  уже стоял на моем участке накрытый,  с новым первым венцом и на бетонном фундаменте. Только без пола и печки. Все были молодцы, но Филя меня удивил: старший из всех нас, он, маленький и коренастый, неутомимо ворочал тяжеленные бревна, ровнехонько вырубал пазы и, казалось, никогда не уставал. И улыбался своей жизнерадостной улыбкой.
   Мы закрыли дом на замок и, заскочив к Филе, у которого я жил эти две недели, за спиртом и закуской, отправились на озеро. Это было чудесно: смыть с себя опилки, пыль, грязь и усесться на траву вокруг одеяла, на котором живописно лежали помидоры, лук, сало и трехлитровая банка со спиртом «Рояль», разведенным второпях озерной водой. И знать, что нешуточное дело быстро и успешно сделано.
     По мере опустошения банки разговор неминуемо должен был дойти до Фили. Живя у него в эти полмесяца,  сопоставляя обрывки фраз, малопонятные уже армейские байки и наши с ним предыдущие разговоры, я успел  достаточно много узнать о нем. И это еще больше разжигало мое любопытство. Поэтому я сам тогда спросил у него про Витебский коридор. И он  рассказывал:
   - …и мобилизацию проводили. У нас приказ был, как положено. Всех, кто оккупированный, собрать и на фронт. Я их собирал по десять  человек, вел и сдавал под расписку.
   - А через фронт как?
   - А фронта не было –  тут до Ржева одни болота. Мы по двое ходили – один спит, а второй этих сторожит, мобилизованных.
   -А что, сбегали ?
   - Не сбегали, у нас приказ был: шаг в сторону – расстрел. Не   сбегали…
   В этот момент Сашка, один из помощников, вскочил и, пошатываясь, глядя себе под ноги, в пьяном порыве выкрикнул:
   - Филя! Усе знают, это ты дядьку, маткинага брата убиу!
Он яростно махал рукой  и, с нотками плача в голосе , кричал:
   - Бля буду, Филя, я тебе попомню, я тебе хату спалю…!
    Филя быстро, как-то очень быстро повернулся к Сашке  и я тоже вскочил, обнял  Сашку  за плечи и отвел шагов н  десять в сторону, хлопая по плечу и громко приговаривая:
    - Сашка! Ты чего несешь?  Когда ты успел так? Кто тебя  домой понесет?
 Усадил его на валун и вернулся к компании.  Филя молча  улыбался, как всегда, но я  был рад, что сказался пьянее, чем  был, и не подал виду, что до меня дошли Сашкины слова. Потому что, в тот момент, когда Филя повернулся и еще не успел натянуть на лицо улыбку, я снова увидел этот уже знакомый мне взгляд, сходящийсвя в одну точку далеко позади Сашки. Да и всех нас позади.
      Остатки пиршества вместе с пустой банкой просто связали в одеяло. Я повел Сашку домой и по дороге он, совсем пьяный, говорил что он – лучший мой друг, и что нам с ним в деревне никто,  и никогда, и сжимал костистый кулак, а потом вытирал им глаза. А я радовался, что он уже все забыл.
       Когда я вернулся к своим хозяевам, солнце уже почти село. Филя сидел на лавке во дворе, а у его ног дергала ногами куриная тушка без головы. В доме приглушенно бушевала Карповна. Филя повернулся ко мне и улыбнулся:
   - Егор( ему проще было звать меня Егором)! Порченая баба! Мне нельзя, на меня подумают! Ты мне ее унистожь, я на тебя хозяйство отпишу!- он махнул рукой и вытер ладонь о штанину - в огород полетела куриная голова.
     Ночью я лежал на скрипучей кровати на веранде, под вязанками сухого зверобоя и еще какой-то травы и думал, кем бы мог стать Филя, если бы не война. Деревенским балагуром, работящим, неприхотливым, хозяйственным – мечтой любой местной бабы. И никто бы никогда не узнал, что в Филе скрыто.Если бы не война, которая научила его, почти подростка , таким простым и нужным тогда, и таким немыслимо-страшным сейчас вещам. И оставила жить дальше этаким зазубренным осколком, кромсающим все, что неосторожно его коснется. Я думал об этом до двух часов ночи и еще потом, на другой день, когда попрощался с моими хозяевами и шел пешком до шоссе. А потом пошли попутки, автобус, поезд и я забыл.

     Через год, новоиспеченным дачником приехав в деревню, я узнал от того самого Сашки, что весной Филя убил кухонным ножом свою Карповну  и сгинул навеки то ли в тюрьме, то ли в психушке…