Глава 5

                Новым спортивным увлечением Максима стало самбо. Он показывал неплохой результат и теперь не пропускать ни одной тренировки даже летом. Приходил домой усталый, но довольный. Входная дверь оказалась не заперта. Максим тихо вошёл и повесил сумку в прихожей на крючок под счётчиком. По коридору тянулся сигаретный дым. Сергей Михайлович уже год, как бросил курить, и другим курить не позволял. На кухне оживлённо беседовали. Что это за особенный гость сегодня?! Они остались на неделю дома одни, мать уехала в деревню, ухаживать за больной тётей. Отчим воспользовался свободой и пригласил приятеля на рюмку чая. По всей вероятности, мужчины «чаёвничали» уже давно, и гость начинал раздражать хозяина:

            – Вот для чего ты так вырядился, Женя?

            – Это образ дервиша. Нищего по-нашему.

            – Образ! – передразнил Сергей Михайлович, – Какой ты к лешему дервиш? Всё у вас так – русские писатели! Трёп один. Раньше на Руси юродивые были. Юродивых боялся даже сам царь Иоан Васильевич. Слово юродивого считалось гласом божьим. Сколько силы духа в людях было, а сейчас, слушать и читать противно. О свободе и справедливости трещат все кому не лень, а сами юлят и приспосабливаются.

            – Ну это ты зря! А диссиденты?

            – Вот только этого не надо. Диссиденты! Эти больше других пустозвонят. Не только здесь, а за рубежом очень хотят прославиться. Я же говорю, трёп один. Теперь у каждого свой шкурный интерес. И все делают вид, что не замечают, куда страна катится. Скажешь не так? Вот зачем ты так вырядился?! Раньше бы за такие дела…

            – Что раньше?! – отвечал задиристым тоном гость, – Хочешь сказать, что Сталина на вас нет!

             Разговор не складывался, и хозяин начинал нервничать:

            – При чём здесь Сталин? Назвался груздем, так и полезай в кузов. Или нечего маскарад устраивать.

            Известные исторические личности у Матвеева всегда были излюбленной темой застольных посиделок, но имя Сталина он старался не трогать. Неоднозначная фигура генсека, до сих пор вызывала ожесточённые споры и озлобление. Такие споры казались ему бессмысленными. Он уже жалел, что пригласил к себе нового знакомого, и с неприязнью разглядывал ершистого гостя. Что за гусь такой? Написал одну неплохую повесть, а гонору выше крыши.

            Максим заторопился на кухню, чтобы посмотреть на гостя, который явно взбесил хозяина дома. Сергей Михайлович сидел спиной, а лицом к двери расположился странного вида субъект. Незнакомец был одет в узбекский халат на голое тело, тюбетейка аляповатым блином была приклеена к бритой голове. Несмотря на экзотическое одеяние, мужчина был русский. Нетрезвый гость, уткнувшись носом в столешницу, ковырял вилкой по тарелке с яичницей. И не сразу заметил вошедшего Максима. Он сосредоточенно выслушивал упрёки, не оставлял их без ответа, хотя и с некоторым опозданием:

             – А Грозный здесь причём? Что мне твой Иван пусть и Грозный. Беззаветным поборникам соцреализма, иногда, удаётся говорить правду. Не спорю, мало нас таких. Ты книгу, бывшего политического заключенного, читал? Александр Солоницын. Слыхал про такого?

            – Слыхал. И что? Уехал, теперь за бугром вещает, – осторожно заметил Сергей Михайлович.

             Матвеев уже не верил Приютину, безответственный болтун, как и все. Он совсем утратил интерес к разговору – откровенничать не имеет смысла. Слишком заметно, что гость играет на публику, ему даже неважно сколько человек перед ним. Появление Максима окрылило Приютина на волну новых откровений, слишком любил покрасоваться:

            – Не скажи. Он правду озвучил. Единственный. Не про свои личные страдания, а голую правду про всех нас скопом. Как есть выложил. Сталина уже в живых нет, а прихлебатели ещё живы. Вот и выперли выскочку из страны. С глаз долой.

             Сергей Михайлович с удивлением посмотрел на гостя, он явно не ожидал услышать такое, задумался и случайно налил ему полный стакан:

            – Всё верно, Женя. Себя увидели в его рассказах. Я тоже об этом подумал. Себя они узнали. Себя…Ох, ты! Перелил.

            – Ничего. Нормально. Это по-мужски. До краёв.

            Человек в тюбетейке воодушевлённый видом полного стакана, выпил и с жаром воскликнул:

            – Себя увидели. Как в зеркале. Они, как думали, разоблачили культ личности вождя народов и разом отмылись все. Белые и пушистые. А тут бац! И прилетело!

            Сергей Михайлович упрекнул себя, наивно полагая, что поторопился с выводами. Всё это фиглярство лишь для прикрытия. И поддержал писателя:

            – Да. Кто доносы строчил? Не Сталин же их писал.

            Приютин развёл руками:

            – А я про что. Дерьмо то у них и закипело. Все эти творческие союзы. Круговая порука. Не враги же они себе. Механизм давно отлажен, живи и радуйся. Литературные премии, тиражи, заоблачные гонорары. Даже за откровенное фуфло, не гнушаются деньжищи отваливать. Мама не горюй, там такие деньжищи. Тебе и не снилось. Кто ты у нас? Инженер обыкновенный. Вот и живёшь на свою копеечную зарплату. А там инженеры человеческих душ. Это брат элита страны. И вдруг, откуда ни возьмись, является никому не известный выскочка и литературные аристократы почувствовали себя плебеями. Этого ему никогда не простят.

             – Я с вашей кухней мало знаком. Читаю только писателей-фронтовиков. Там ещё есть что-то живое, настоящее.
 
             – Ну это каста неприкасаемых. И тоже не без греха. Локотками работают, я тебе скажу, так, что быка с ног свалят. Я недавно одному новую повесть принёс, так он меня за загривок и как кутёнка мордой извозил по моему же тексту. А вот взять Владимира Семёновича. Умер Высоцкий и пусто вдруг стало. У меня сегодня душа болит, Серёга, веришь, нет! Такое чувство, словно кусок сердца оторвали.

            Максим надоело стоять в дверном проёме, он подошёл к столу и взял с тарелки бутерброд с докторской колбасой. Успел откусить, но услышав слова про смерть Высоцкого поперхнулся. Сергей Михайлович постучал ему по спине:

            – Жуёшь на бегу. Садись за стол и ешь по-человечески.

           Но Максим его не слушал, он остолбенел от сногсшибательной новости и недружелюбно покосился на странного человека в халате. Гость не вызывал у него доверия:

            – Как умер? Высоцкий умер?

            – Умер. И все молчат. Какая подлость! Олимпиада у них. Праздник портить не хотят – ехидно заметил Приютин.
      
            Максим перевёл взгляд на отчима. Сергей Михайлович утвердительно покачал головой, и представил своего приятеля:

            – Познакомься. Это знаменитый писатель Евгений Приютин. Ты читал его повесть в журнале «Юность». А этот «юноша бледный, со взором горящим» мой сын Максим.

            Приютин слегка прищурил глаза и нарочито манерно поклонился. Человек ошеломивший новостью о смерти Высоцкого, стал Максиму как-то особенно неприятен. Этот фигляр в узбекском халате и есть писатель? Зачем ему понадобился этот дешёвый маскарад. Максим посмотрел на красивые загорелые руки Приютина и с презрением подумал о том, что фамилия у него какая-то прилипчивая. Говорит вроде правильные вещи, но чувствуется какая-то фальшь. Максим, не удостоив гостя своим вниманием, забрал тарелку с бутербродами, ушёл в свою комнату. Известие о смерти Высоцкого потрясло его. Не может быть! Включил телевизор. Там показывали соревнования гребцов, водный стадион в Крылатском был переполнен. Азартные вопли спортивных болельщиков казались странными и противоестественными. Как же так!? Словно и в самом деле ничего не произошло. Ни слова о смерти актёра. Может быть этот Приютин, что-нибудь перепутал. Пьяный бред. Максим дожевал бутерброды и выключил телевизор. Взял с полки кассету с песнями знаменитого барда, вставил в магнитофон. Легендарная хрипотца в голосе исполнителя вызвала щемящее чувство безвозвратной потери. Максим выключил магнитофон и лёг на кровать. Было слышно, что на кухне отчим продолжал спорить с Приютиным. Как вообще можно спорить в такой день – умер Высоцкий! Рухнуло что-то большое и очень важное. Максиму сделалось тоскливо и даже больно. Это была какая-то другая, незнакомая ему боль, не такая как на тренировках после захвата соперником, когда сводит мышцы и выворачивает суставы. Максим прислушивался к этой особенной боли, его впервые посетили мысли о бренности бытия. Зачем человек вообще живёт, если всё так скоротечно? Высоцкий умер! А он, Максим Матвеев, будет так же ходить на тренировки, чтобы совершенствовать собственное тело и закалять дух. А зачем? В чём цель и ценность жизни? Если в один момент тебя не станет. Раньше Максим об этом не думал. Его окружали молодые люди, даже бабушка с дедушкой были ещё живы. И жизнь казалась бездонной, как небо.

            Голоса на кухне стали глуше. Мужчины окончательно утомили друг друга, и продолжали говорить лишь по инерции. Приютин рассказывал анекдот: «Решил Брежнев по стране прокатиться, посмотреть, чем народ живёт. Сидит Леонид Ильич в купе спец-вагона, хорошо ему комфортно, зачем куда-то ехать. И попросил он шторы задернуть, а своему окружению повторять – мы едем-едем-едем. Кто посмеет царю перечить. Так и сделали. Брежнев успокоился, задремал, и думает, как же хорошо мы всё в стране обустроили».

            Сергей Михайлович даже не улыбнулся. Анекдот был с длинной бородой. Страна, действительно, задремала под стук колёс мифического поезда развитого социализма. Все это давно поняли. Приютин тоже не смеялся. Гостя изрядно развезло, и всё же стакан из руки он не выпускал. Намекая хозяину на то, что пора налить. Ходили слухи о непростом характере писателя и Матвеев даже начал опасаться, что мирно завершить застолье не получится. С Приютиным они сошлись случайно. Коллега попросил развлечь столичного гостя после творческой встречи. Сергей Михайлович согласился, думая, что такой сюрприз обрадует Максима. Общение с писателем не заладилось, и теперь ему было стыдно, что притащил его к себе домой. Приютин был неряшлив, пил торопливо и часто курил, стряхивая пепел прямо на пол. Невольно вызывая чувство брезгливости. Матвеев поморщился, всё его добродушное расположение к этому нелепому человеку давно испарилось. Хотелось быстрее избавиться от него. А Приютин неожиданно протрезвев, произнёс то, чего хозяин дома никак не ожидал услышать:

            – Знаешь, а Советский Союз скоро развалится. Вот помяни моё слово. Хотя и это не моё. Один умный человек сказал. Строили-строили и ничего-то путного так и не создали.

            Сергей Михайлович слегка оторопел от таких слов:

            – Ну это ты зря. А освоение космоса!

            – Космос. Это, конечно, огромное достижение. Я о людях.

             – Это как у Булгакова. Люди как люди, только квартирный вопрос их немного испортил.

              – Не только это. Сколько дерьма на свете. Откуда думаешь у меня этот прикид? Недавно вернулся из творческой командировки. С коллегами посетили одну нашу братскую республику. Познакомился там с местной поэтессой. Красивая стерва. Глаза чёрная бездна, а имя нежное как мёд – Лейла. У нас с ней бурный роман закрутился. Я от неожиданности совсем голову потерял, так втюрился в эту восточную гетеру, что даже хотел Люську свою бросить ради неё. В конце командировки, по всей форме, сделал предложение руки и сердца. Букет роз и всё такое, чтобы красиво было. Она меня на смех подняла.

            – Почему? – спросил Матвеев, скорее для проформы.
            Он никак не мог подобрать верный ключ к разговору с писателем, Приютин перескакивал с одной темы на другую без всякого повода. Стихийная бессмыслица таких скачков раздражала.

            – Говорит, творчество для неё лишь возможность общаться с разными людьми и весело проводить время. А замуж она собирается за сына прокурора. Родители уже договорились. Захир, так зовут её жениха. Так вот этот Захир институт заканчивает и тоже станет прокурором. Ему уже должность подготовили. В каком-то совхозном стаде две сотни баранов до свадьбы жир нагуливают. Представляешь, прокурор своих баранов в совхозном стаде держит. И там это нормально.

            – Отара.

            – Что?

            – Не стадо, а отара баранов.

            – Вот-вот. Бараны мы все. Какой к чёрту социализм! У них там как были баи, так и остались. Должности по наследству передают. Моя прекрасная гетера и говорит мне – ты неудачник и голь перекатная. Как семью содержать собираешься? Вот и вся любовь.

            – Как там в кино было? Восток дело тонкое, Петруха! Совсем другой мир. Хотя, теперь и у нас тоже самое. Ты мне я тебе. Всё это ни к чему хорошему не приведёт. Куда-то не туда завернули и не заметили. Думаю, придёт время, одумаемся.

            – Нет, Серёга. Не одумаемся. Так и нырнём в эту пропасть вниз головой. Нырнём и ещё радостные песни горланить будем. Хорошо если не поубиваем друг друга, как в гражданскую.

            Пять минут назад Матвеев считал писателя пустым местом, а он неожиданно сумел удивить его. Сергей Михайлович устыдился своего презрения к этому человеку в нелепом наряде, и почти с отеческой нежностью в голосе сказал:

            – Слушай, Женя, поздно уже. Давай я тебе раскладушку поставлю и переночуешь у нас.

            Приютин не слушал его и продолжал:

            – Ходили там по школам стихи читали, умные слова говорили. Нас как дорогих гостей угощали в лучших ресторанах города. Мы и рады услужить. Не хочу. Как она мне про баранов рассказала, ничего не хочу. И писать больше не буду. Наряд этот на рынке с местного торговца снял. Обменял по-братски на свой югославский костюм. В гостинице наголо побрился на зло всем. Меня за это на прощальный сабантуй не пустили. В номере заперли, боялись, как бы ещё чего не выкинул. Догадались, на что я им намекаю, нарядившись дервишем. Зажрались на народных харчах.

            – Зажрались-зажрались. Пойдём, Женя, пойдём на диван, тебе выспаться надо.

            – Пойдём. А я с ней своей Люське изменил, скотина. Тварь я последняя.

            – Ладно тебе Женя. Все мы бываем неправы. Пойдём спать.

            – Пойдём. Меня Люська пилить будет. Наплевать. Хоть высплюсь.

            Приютин, по всей видимости, забыл, что находится в другом городе:

            – А твоему парню моя повесть и в самом деле понравилась?

            – Да.

            – Я так рад. У тебя хороший сын.

            – Хороший.

            – А вот мы с Люськой бездетные. Это из-за меня дурака Люська аборт сделала. И нет мне прощения. Вот и корёжит меня с тех пор. Блин. Урод я у мамки с папкой получился.

            Приютин покрутил в руке пустой гранёный стакан, икнул, из другой руки у него выпала вилка:

            – А я им хоть немного, но отомстил. Ты бы видел их морды, когда я налысо побрился и напялил на себя эту хламиду. И явился в таком виде пред их светлые очи. Пусть гады знают. Не всё продаётся. А ты знаешь, почему эта Лейла со мной любовь крутила. Ой. Не поверишь, там такая история. У её жениха друг сердечный имеется, учились вместе. Наверно, он тоже будущий прокурор. Скоты. Представляешь! И она об этом знает. Папаши двух «благородных семейств» договорились, потому что всем выгодно. Я спрашиваю. Лейла, как ты могла согласиться? А она в ответ. Что я ничего не смыслю в жизни. За то, что она прикроет позор этого Захира, вся его семья ей ноги целовать будет до конца дней. Я как дурак. А как же любовь? И тут она меня, конечно, поддела. Ты говорит по любви женился и что толку. Изменяешь своей жене. Мне и крыть нечем. Я такой же скот. Скоты мы все.

            Приютин потянулся, чтобы поднять вилку и выронил стакан. Стакан упал на пол и разлетелся вдребезги. Он пытался собрать осколки, но Сергей Михайлович остановил его:

            – Не надо, Женя. Я сам уберу. Всё нормально. Пошли спать.

            – Пошли. Я тут наговорил лишнего, если что – забудь.

            – Забуду. Поднимайся.

            После этих слов, Сергей Михайлович снова почувствовал, что этот человек ему неприятен. Не доверяет. Значит сам такой. Вызывает на откровенный разговор и тут же шаг назад. Устал он от такого собеседника. Всё время их бросало из стороны в сторону, посидеть нормально так и не получилось. Пьяный трёп Матвеев не любил. Максим услышал шум на кухне, вышел из своей комнаты, и помог дотащить писателя до дивана. Гость повалился тяжёлым снопом и сразу захрапел. Отчим махнул рукой:

            – Ладно. Пусть здесь спит.

            – Ты где его откопал?

            – Митька Фомин постарался. Он же у нас культурно-массовый сектор. Пригласил знаменитость выступить перед нами, а сам забыл для гостя гостиницу забронировать. Ну я предложил у нас переночевать, хотел тебя познакомить. Кто же знал, что он такой тяжёлый человек.

             – Да уж. Вот это подарочек. Хорошо мамы дома нет.

             – И не говори. Ой, совсем из головы вылетело. К тебе этот ваш новенький заходил, кажется, Борис его зовут. Просил передать, что договор на завтра в силе.

            – Хорошо.

            – Что за договор? О чём это он?

            – Собирались с ребятами за город. К Борьке на дачу с ночёвкой. У него родители в Крым уехали.

            – А понятно. Только смотрите там, чтобы без приключений.

            – Нормально всё будет.

            – Я на тебя надеюсь.

            Сергей Михайлович достал раскладушку, и пошёл спать на балкон. Это обстоятельство немного развеселило Максима. Пьяный отчим всегда спал на диване, который теперь занял Приютин. Матери дома не было, но отчим всё равно не пошёл в спальню.