Карма. Деревенский триллер

В Дорохово, где случилась наша история, жила Прасковья Михайловна Мухина со своим супругом Тихоном Макаровичем. Была Прасковья первая колдунья на всю деревню. Как хворь какую снять, наговор или сглаз, так всяк в деревне знал, что Прасковья от всего отпустит.
В иные времена хоть и были на её таланты гонения, теперь же стала она уважаемым человеком, что сам председатель колхоза её стороной обходил.
Творила Прасковья чудеса разные, только вот с мужем своим совладать никак не могла – пил непутёвый Тихон всю свою жизнь. Измучалась она с ним, а снадобья против пьянства так и не отыскала.
Последний же год она захворала, да и преставилась по осени, оставив Тихона одного со страшным заклятьем. В самый предсмертный час, будучи на последнем издыхании позвала она старика, да наговорила ему таких небылиц, что тот и припомнить то потом ничего толком не мог. Одно только в нем устаканилось, что заколдован он на остаток дней от пьянства и лютая кара его ждёт, ежели он пьянство своё не урезонит.
До сорокового дня Тихон Макарович, правду сказать, не пил совершенно. Горевал и побаивался. Председатель колхоза тогда же на собрании и предложил за подобное мужество и самодисциплину доверить Тихону Макаровичу птицеферму и назначить сторожем. Мухин согласился и незамедлительно вступил в должность.
Зелёный змий, между тем, не дремал и досуг Мухина, впрочем, как и трудовые будни стали серыми в отсутствии «горячительного». Мухин даже отвык от того, что не пьёт и позволил себе однажды наливочки домашней, что прятал в сарае от Прасковьи. Рюмка, другая и вот чудо - никакая кара его не постигла. Так и провёл следующие два месяца Тихон Макарович в безобразном пьянстве и попрании наказов Прасковьи, всякий раз угрожая курам казенным ружьем. В отсутствии жены и обещанных ею неприятностей с кармой, вел себя Мухин разнузданно и понести наказание за своё поведение уже не боялся. Однако, Прасковья слово своё предсмертное сдержала…
Однажды утром Тихон Макарович, измученный утренней сухостью во рту, решил воды напиться. Черпнул кружку, а в зеркале, что над ведром в сенях, Прасковьи Михайловны жуткий образ появился. Усопшая гневается, кулаками машет и говорит, словно эхо по всей избе: «Помни о карме и гугенотах, чёрт старый! Пить будешь, беда с тобой смертельная случится». После этого мистического происшествия, он перед образами клялся до гроба не пить.
Хоть с трудом и оглядкой, но продержался Тихон Макарович ещё целый месяц, спустя который приехал к нему фронтовой дружок погостить. Встретились, обнялись, да к столу. Митрофаныч «поллитру» достаёт и годовщину разлуки предлагает отметить, но не тут-то было. Мухин отказывается и нос от водки воротит. Дружок в панику, как же, мол, за встречу и не выпить… Тихон Макарович непреклонен - нет и точка.
- Макарыч, ты чего это? Ты брось мне тут свои кривляния. Я, что, за зря поллитру открыл? Зря к тебе приехал? – кипятился обиженный гость.
- Да пойми ты, нельзя мне. Ну, никак нельзя, – положа руку на сердце, оправдывался хозяин.
- Это почему же нельзя? – дивился Митрофаныч словам Мухина. – Всегда можно было, а теперь нельзя.
- Понимаешь, здесь колдовство Прасковьено кругом замешано, - шёпотом произнёс Мухин.
- Это что же за колдовство такое? – тоже шёпотом спросил Митрофаныч.
- Я тут давеча выпивал наливочку, так Прасковья мне из зеркала кулаками грозила, - таинственно произнёс Мухин.
- Из какого зеркала? – испугался Митрофаныч, оглядывая избу Мухина.
- Из того, что в сенях висит.
- А чего она хотела то?
- Она мне наколдовала карму испорченную и смерть страшную от гугенотов, будь они неладны. Ну и ещё много чего, - загадочно оглядываясь, пробормотал Мухин, - я всего и не упомнил.
- Это ещё кто такие? – растерянно спросил Митрофаныч, продолжая пристально осматривать избу. – Я в нашей области о таких и не слышал.
- Да это как бы приведения, только лесные, на кладбищах живут, - соврал Тихон.
- Что за чушь ты несёшь, Макарыч! Что ты мелишь то? На каких кладбищах?
- Не веришь? А коли не веришь, так сходи к Ерофеевым и спроси где их зятёк? Сходи, поинтересуйся.
- Ну и где же? – растерянно спросил Митрофаныч.
- Где, где… на погосте, неподалёку от Прасковьи лежит. Грамму теперь в рот не берёт. Отгулял своё.
- Да, как же так вышло? Он же здоровый мужик был, подковы гнул.
- Как же, да вот так же. Прасковья ему ещё при жизни бед наколдовала, а он выпил дурилка, и через кладбище лесное в другую деревню отсыпаться пошёл. Зазноба у него там живёт. Думал, в другой деревне его колдовство не достанет. Ошибся…
- Ну и что дальше? – испуганно спросил Митрофаныч.
- Да кто ж теперь знает, что дальше? Только его поутру на кладбище и нашли. Лежит носом в землю. Думали, спит спьяну. Будили, будили, а он уже вечным сном спит.
- Мёртвый?
- Мертвее не бывает, - заключил Тихон Макарович, - так что хошь верь, хошь не верь, а пить я не буду.
- Да чёрт с тобой я один выпью.
Наутро, проснувшись, Митрофаныч сознался, что ушёл из дому. Избу дочери с зятем оставил и ему теперь какую-нибудь работу надо обязательно получить. Они вместе пошли к председателю и Тихон Макарович пристроил Митрофаныча вторым сторожем на птицеферму.
Жить Митрофаныч остался у Мухина. Он долго ещё находился под впечатлением от рассказа о зяте Ерофеевых и старался не выпивать, пока не свою беду не узнал от тракториста Черёмухина, «…что преставился зять Ерофеевых вовсе не от рук гугенотов, будь они не ладны, а по пьянке живот об ограду пропорол». Истина, поведанная трактористом Черёмухиным, подтолкнула Митрофаныча спасти приятеля на старости лет от трезвости, вернуть, стало быть человека в жизнь. План его был достаточно прост: пойти к иной бабке или попу и выбить всю нечисть из приятеля. Клин, как говорится, клином вышибают.
В деревне, существовали ещё два очага чёрной магии, где орудовали чародейки. Митрофаныч, наведя справки о каждой из них и руководствуясь советом Черемухина, выбрал Акулину Евлампиевну. Местного батюшку он решил «припрятать» на потом, как самую крайнюю меру.
Деликатность задачи состояла в том, чтобы преподнести Акулине Евлампиевне Мухина как безвинную жертву сглаза. Обхитрить Акулину Евлампиевну было сложно. Несмотря на своё нетрадиционное миропонимание, она всё же регулярно смотрела новости и читала газеты. На своих мистических ритуалах Акулине Евлампиевне удалось даже подзаработать, о чём свидетельствовал новый автомобиль во дворе её дочери.
Митрофаныч замышлял свои деяния в строжайшей тайне от Мухина и в намерения его был посвящен лишь Черёмухин, который и субсидировал его поход к Акулине Евлампиевне некоторой денежной суммой, продуктами и рекомендательной запиской.
Митрофанич подбирался к избе колдуньи, используя короткие и хаотичные перебежки, которыми он пытался замаскировать свои маршрут. Он бы остался более незамеченным, если бы двигался как обычной человек, а не как подозрительный и непредсказуемый пенсионер. Об этом ему утром расскажет Черёмухин, ставший невольным слушателем ужасающего рассказа беременной библиотекарши в магазине, которая приняла Митрофаныча за маньяка и от страха чуть «не разродилась до сроку».
В данный момент Митрофаныча не интересовало будущее, он шёл к Акулине Евлампиевне, сметая всё на своём пути. Опомнился он, кода снёс калитку вместе с петлями. Заметив это, он пуще прежнего перетрусил и побежал к избе что есть мочи.
- Кто там? – раздался низкий женский голос, после стука Митрофаныча в дверь.
- Это я, - ответил Митрофаныч.
- Ты ко мне? – прозвучал вопрос.
- К вам, Акулинушка Евлампиевна, к вам, матушка?
- Кто такой?
- От Черёмухина, за советом по волшебной части?
- По какой части? – удивлёно переспросил голос.
- Ну…по колдовству? – конкретизировал визитёр.
Дверь отворилась и за ней выросла длиннющая, сухая старуха в цветном платке с маленькими хитрыми глазками. Митрофаныч оробел.
- От Черёмухина, говоришь? – грозно спросила старуха, нависнув над стариком. – Ну, проходи, коли пожаловал, гриб старый.
Он прошёл в избу за Акулиной Евлампиевной. Изба была наполнена странными запахами и предметами. Разглядывать последние Митрофаныч побоялся, но почувствовал, что всё это имеет прямое отношение к магии, будь она неладна.
- Вот вы экстрасенс со стажем, а с оскорблений здороваетесь? – возмутился Митрофаныч.
- Говори, что тебе надо от меня? – сидя на стуле, спросила колдунья, не обратив внимание на замечание гостя.
- Я, Митрофаныч, фронтовой друг Тихона Макаровича Мухина, вашего односельчанина, - начал гость.
- Ты чего с собой принёс, покажи. Здесь тебе ни богадельня, бесплатно не будет.
- У меня есть деньги и продукты. Вам чего в начале показать?
- Ты яйца варёные Черёмухину своему отдай, ему поди нужнее, а вот водочку и деньги доставай.
Митрофаныч удивился её словам о Черёмухине, но карманы вытряхнул и отдал бутылку водки. Собрав деньги, старуха удалилась в другой, самый темный угол избы. Прошло несколько минут. Входная дверь в избу снова отворилась и Акулина Евлампиевна прошла в комнату, заново присев напротив Митрофаныча. Фронтовик с трусливым изумлением поглядел на неё и застыл ещё на несколько мгновений.
- Ну, мухомор, теперь рассказывай, где тебе бородавки вывести, - монотонно сказала старуха.
- У меня нет бородавок. Вы, наверное, забыли? Я друг Тихона Макаровича Мухина. С ним настоящая катастрофа, у него карма…и вообще, вы где сейчас пропадали? – Митрофаныч чувствовал приближение нервного срыва.
- В преисподнюю ходила, - старуха засмеялась чудовищным смехом и затем, невозмутимо продолжила допрос – Что у твоего Мухина?
- Карма, - глупо ответил Митрофаныч.
- Так, карма, и где она у него?
- Ну…она у него повсюду, - растерялся Митрофаныч.
- И чего, сильно болит?
- Кто?
- Карма, говорю, сильно болит или так, только по ночам после туалета? – Акулина Евлампиевна продолжала серьезно расспрашивать Митрофаныча.
- Болит сильно, а в последние дни круглосуточно. Он даже того, «употреблять» не может из-за неё. Совсем не пьёт, а друзьям однополчанам за него обидно. Сядет в компании и ни грамма. Не пью, говорит, и всё. Хоть режь его и компания, опять-таки в недоумении остаётся, - «наплел» для убедительности Митрофаныч.
- А почему не пьёт? – спрашивает у него Акулина Евлампиевна, - зудит чего или покалывает?
- Вроде не покалывает.
- Он у тебя лысый или брюнетестый будет?
- Лысоват, есть немножко. Возраст всё-таки.
- Родинка у него на затылке есть?
- Да, не помню я, про родинку то. Может и есть, я почём знаю.
- Т-а-а-к, ни хрена ты про друга своего и не знаешь, а пришёл с варёными яйцами. Колдуй, значит, Акулина Евлампиевна, как знаешь.
- Вы меня ещё какие-нибудь отличительные приметы про него спросите. Может, я чего вспомню.
- Хорошо, подожди, подумаю, - колдунья откинула голову и закрыла глаза. В избе воцарилась тишина. Митрофаныч понял, что она заснула. Избу всколыхнул нечеловеческий храп старухи.
- Что же это вы уважаемая спите, у вас клиент, - дотронувшись до руки бабки, прошептал Митрофаныч. Старуха резко вернулась в прежнюю позу и открыла глаза.
- Кто такой? – спросила бабка.
- От Черёмухина я, за советом, - едва сдерживая гнев, ответил Митрофаныч.
- Ну и что тебе надо от меня?
- Я Митрофаныч, фронтовой друг Тихона Макаровича Мухина, вашего односельчанина. Я же вам всё уже говорил.
- Да?
- Да.
- Странно, - удивилась старуха, - ладно, показывай бородавки.
- Да какие на хрен бородавки, я с кармой, - разгорячился Митрофаныч.
- Ну, тогда карму показывай.
- Как же я её покажу, если она у Мухина.
- На спине или ещё где шелушится?
- Да она у него везде и болит, я же вам говорил уже.
- Нарывает или зудит покрасневши?
- Кто зудит? – во весь голос прокричал Митрофаныч.
- Карма?
- Как же она зудит, если она воздушная, - в бешенстве кричал Митрофаныч. - Вы понимаете, карма у него над головой!
- Так, а лягушку в сельдерей завёрнутую к затылку прикладывали? – невозмутимо продолжала расспросы Акулина Евлампиевна.
- Какую лягушку? Куда? – сжал кулаки Митрофаныч.
- К тому месту, где шелушение и сыпь.
- Где я ему зимой лягушку-то найду, да и как бы я её к ней приложить бы смог.
- К кому «к ней»? – удивилась старуха.
- А-а-а! - заорал Митрофаныч, - Коромысло старое гони деньги мои и водку взад. Гони, а то я тебя сейчас саму в сельдерей замариную, башня Эйфилевская.
- Ты что же это на меня кричать вздумал! В моём-то доме, окурок старый! - вскипела Акулина Евлампиевна. – За такую наглость быть тебе во веки веков с бородавкой на носу.
Акулина Евлампиевна махнула руками, что-то прошептала и щёлкнула по носу Митрофаныча длинным костлявым пальцем. Митрофаныч озверел. Он не знал, какую гадость совершить в отместку колдунье и, выпучив глаза, схватил со стола мутную банку и хлопнул её звонко об пол. Банка разлетелась на кусочки и задымилась.
- Это тебе за всё, ведьма старая! - Митрофаныч чинно вышел избы и только захлопнул за собой дверь, как дал дёру.
Тихон Макарович спокойно смотрел телевизор, когда прибежал фронтовой друг и прямиком уставился в то самое зеркало, где видел Прасковью Мухин.
- Ты чего как очумелый бегаешь? Что случилось? – поинтересовался Мухин.
- У меня, у меня это…насморк, - отбрехался Митрофаныч, продолжая рассматривать свой нос. Удостоверившись в отсутствии пророченной бородавки, он начал приходить в себя. Улыбка победы появилась на его лице, как вдруг, что-то хрустнуло, потом скрипнуло и свет в избе погас. Через мгновение электричество заново наводнило провода жилища Мухина.
- А-а-а!!! Ведьма! Ведьма! – закричал Митрофаныч, пугливо трогая выросшую на носу сморщенную бородавку.
- Что случилось? Кто ведьма? Ты чего орёшь? – Мухин подбежал к однополчанину.
- Уйди, Макарыч, не до тебя! - Держась за нос, взмолился Митрофаныч.
- Чего у тебя там? Покажи! - настаивал друг.
Митрофаныч убрал руки. Неловкая пауза, наступившая в ту минуту, объяснялась тем, что Мухин сдерживал свой смех как только мог.
- Где тебя так? – Мухин не сдержался и засмеялся.
- Шмель укусил меня, понял! - ответил Митрофаныч и убежал к себе на кровать. Он быстро разделся и прыгнул под одеяло, уткнувшись носом в подушку.
Утренним смехом встретил Митрофаныча и Черёмухин. Действительно, бородавка была такая неловкая, что совершенно не гармонировала с её обладателем. Выслушав историю о посещении Акулины Евлампиевны, Черёмухин поинтересовался дальнейшими планами Митрофаныча. Вторая часть плана требовала внедрения Митрофаныча в околоцерковные круги деревни и непосредственного знакомства с отцом Борисом, настоятелем местной церквушки. Озвучив свои намерения, Митрофаныч узнал от Черемухина, что сегодня хоронят некоего Егора Тимофеевича Кузьмина, мужчину совершенно одинокого, что означает присутствие на похоронах половины деревни и батюшки в том числе.
Черёмухин привел Митрофаныча на поминки. В избе уже были слышны нетрезвые реплики, несоответствующие духу мероприятия. Разговор доносился от небольшой группы мужчин, сидевших за поминальным столом. Отца Бориса было не видно.
Митрофаныч заметил, как из угла в угол и из комнаты в комнату перемещалась горстка серых пятен о чём-то причитавших. Это были деревенские старушки, периодически подходящие к столу с тазиком салата, баночкой солёных огурчиков или миской капусты.
- Ты, Митрофаныч, только с батюшкой того… повнимательней будь, - «издалека» начал Черёмухин, - он странный мужик. У нас в деревне его некоторые даже побаиваются.
- Я никого не боюсь, - отрапортовал Митрофаныч.
- Послушай меня, я тебе совет дам…
- Ты мне уже совет дал, вот на носу теперь твой совет сидит. Я уже от твоих советов инвалид, можно сказать, - отрезал Митрофаныч.
- Ты послушай меня, послушай. Я тебе расскажу, что про него люди говорят, а люди врать не станут. Говорят, он в сане недавно. Он до тех пор, как в религию бросился, в городе жил и, говорят, выпивал безбожно. Потом в один день проснулся и наотрез от всего мирского отказался. Подучился и в семинарию подался. Закончил семинарию и в наш приход попал. По его словам, сам теперь не употребляет, однако же, я точно знаю, что временами срывается потихому, но не больше чем на один день.
 - Ну и чего же тут необыкновенного? – перебил Черёмухина Митрофаныч.
- Да, то необыкновенно, что проповеди у него все странноватые. Бабки-то наши помнят былые времена, а такого, что он несёт на воскресных службах и не слыхали вовсе.
- Что же он такое несёт?
- Он, говорит, будто… потом доскажу, - замолчал Черёмухин, приметив вошедшего в избу отца Бориса.
В дверях показался огромный мужчина с пышной бородой и в рясе. На нём был распахнут овчинный тулуп и на груди красовался огромный крест. Отец Борис окинул всех суровым взглядом и поздоровался густым басом.
- Здорово, грешники! - начал он, - Без меня, стало быть, новопреставленного «обмываете».
- Да что ты, батюшка, мы и не начинали ещё, - хором ответили перепуганные мужики. - Присаживайся с нами.
Прежде чем начнутся дальнейшие невероятные события, следует ознакомиться с криминальным эпизодом, случившимся в деревне. Заключался он в том, что кто-то уже две недели подряд крал ограды с кладбища на металлолом, разорив тем самым несколько могил. Могилы были, правда, совсем заброшенные, и, может, потому и урон был не так велик. Однако случилось так, что богохульники сгоряча разорили могилку дедушки какого-то прокурора из областного центра. Оскорблённый внук в долгу не остался и направил трёх сотрудников полиции разобраться в этой криминальной истории. Чём эти полицейские занимались, никто не знал, но только ходили слухи, что они ночами на кладбище караулили воришек.
На поминках тем временем по случайности батюшка подсел к Митрофанычу. Тот аж обомлел от счастливого стечения обстоятельств.
- Ты, я вижу, не с моего прихода? – спросил Митрофаныча батюшка.
- Я с Поленово.
- А я гляжу, лик мне твой незнаком. – Отец Борис с нескрываемым отвращением прищурился, глядя на Митрофаныча. - Что это у тебя за скверна на носу?
- Вот и я об этом, - осторожно начал Митрофаныч, - это колдовство, и с моим другом аналогичное.
- Бородавки? – уточнил батюшка. – Вы что же оба не моетесь?
Разговор прервался из-за предложения Черёмухина выпить за упокой души безвременно всех покинувшего Егора Тимофеевича Кузьмина. Выпили за его трудовой путь, за его вклад в жизнь деревни и вспомнили несколько неординарных поступков им совершённых. Спустя пару часов застолье «разгулялось». Бабушки исчезли сразу после немногословного, но достаточно вольного, в смысле канонов, монолога батюшки о предназначении человека.
Митрофаныч, охваченный своей целью «воскрешения» Мухина и «подогретый» водкой, потихоньку наводил мосты к батюшке. Отец Борис, несколько разомлевший, это чувствовал и никоим образом не препятствовал козням фронтовика.
- Батюшка у меня к вам дело есть. У меня друг пропадает. У него жена уж год как преставилась и перед смертью его страшным сглазом от водки заколдовала. Он совсем не употребляет теперь, да только не в этом суть. То, что он от водки спасён – где-то даже и счастье, а то, что от колдовства ейного он погибнуть может, это факт. Честное слово, - Митрофаныч зачем-то перекрестился. – Вот вы, батюшка, зятя Ерофеевых знали?
- Это тот, что на кладбище давеча помер? – спросил батюшка.
- Испустили ему душонку-то, в том-то и дело, - хитро прищурив глаз, произнёс Митрофаныч.
- Это кто же такой грех совершил? Кто-то из моего прихода? Как фамилия? – горячился батюшка.
- Боже упаси, это всё колдовство Прасковьино. Тут, еще не только колдовство: тут ещё и карма, и гугеноты, - таинственно подытожил Митрофаныч.
- Гугеноты - это хуже, - задумавшись, произнёс захмелевший отец Борис. - Ну, сыну-то Божьему как не помочь - поможем. Я сгинуть ему не дам, это я тебе обещаю. После поминок пойдём один обряд сотворим. Мне ещё бабка про него рассказывала – сущая панацея, я думаю, и против гугенотов поможет.
- Пана… что? – переспросил Митрофаныч.
- Да ты мне не веришь, что ли, микроб Божий?
- Ваше святейшество, что вы, верю, конечно, - сконфузился Митрофаныч. - Я просто не расслышал, у меня осколок за ухом семь лет сидел.
- Знаешь, куда идти тебе предстоит ради спасения твоего друга? – хитро улыбнувшись, спросил батюшка.
- Пойду куда угодно, я всю войну прошёл.
- На кладбище.
- Куда? – переспросил Митрофаныч.
- На кладбище, и после полуночи, - зловеще засмеялся батюшка, – и не вздумай юлить, я твой портрет запомнил. Сегодня, сейчас, после поминок. Понял!?
Батюшка и Митрофаныч к началу похода уже мало чего боялись, а вовсе даже наоборот, жаждали омыть свои руки гнусной гугенотской кровью и разрушить чёрные чары, погубившие страждущую душу раба божьего Мухина. На кладбище решили пойти, вооружившись не только словом Божьим: отец Борис оторвал кол от первого попавшегося забора, заявив, что осина в борьбе с гугенотами - первое средство издревле, а Митрофаныч сбегал за ружьём, с которым он сторожил колхозных кур. Две ужасающие фигуры, гонимые великими целями, покинули деревню.
- А мы батюшка, куда-то конкретно на кладбище идём? – поинтересовался Митрофаныч, оглядываясь в темноте.
- На могилу к Прасковье. Как придём, я на могилке молитвочку прочитаю, и всё у твоего Мухина будет хорошо.
- А кто же знает где могилка то её? Я ведь ни разу там и не был, - еле успевая за широкой поступью батюшки, семенил Митрофаныч.
- Я помню, при мне хоронили. Найдём, не тревожься, - заверял батюшка. – Ишь ты, вздумали честных людей заговорами путать, ну молодёжь пошла! Сорванцы!
«Какая молодёжь, коли Прасковья умерла?» - подумал Митрофаныч, но решил не придавать этому значения, вспомнив предупреждения Черемухина о странностях отца Бориса. Меж тем они приблизились вплотную к первым могилам лесного кладбища, где в одном старом склепе, построенном ещё до революции, трое замерзших полицейских разогревали тушенку на примусе. Они, не скупясь на выражения, «костерили» прокурора за полученное задание и трусливо прислушивались к изменчивой тишине ночного кладбища.
Ничего не подозревающие батюшка и Митрофаныч приступили к поискам Прасковьиной могилки в то время как, по невероятному для здешних мест стечению обстоятельств с противоположного «фланга» к погосту приближался грузовик с организованной группой богохульников.
На кладбище было холодно, темно и страшно. Митрофаныч уже начинал побаиваться и пытался всё ближе и ближе идти за батюшкой, вовсе не оглядываясь назад. Мрачные кресты, торчавшие из сугробов, наводили ужас на фронтовика. Ему хотелось, пожалуй, даже и убежать, но сделать этого он уже был не в силах. Прячась за широкой спиной отца Бориса, он снял с плеча ружьё.
- Митрофаныч, знаешь, как иной раз бывает, что люди в могилы проваливаются? – не оборачиваясь, говорил батюшка.
- Как так проваливаются? – трусливо вымолвил Митрофаныч.
- Как так, а вот так. У меня случай был. Пошёл один мужик к жене на могилку помянуть и всё прочее, да и провалился в чужую. Там так дух от страха-то и испустил. Нашли его через месяц. Прямо в гроб к какому-то старику и ухнул бедняга.
- Почему же он провалился? – спросил Митрофаныч, стараясь теперь ступать в следы «праведника».
- Видно, ту могилку, где он преставился, зимой копали. Зима, может, холодная была и земля промёрзшая, вот и вырыли неглубоко. Прошло время, гробик сгнил ну и всё… Тихо! – батюшка резко остановился. - Слышишь, кто-то разговаривает?
- Кто же может в такой час на кладбище разговаривать? – перепугался до смерти Митрофаныч, слыша как сердцебиение его «отдавало» в висках. – Батюшка, дорогой мой, пошли домой, Бог с ними с проклятьями. Я лучше к врачу схожу.
- Ты что, струсил, Иуда? – свирепо произнес отец Борис.
- Нет, нет, нет это я так, просто…
- Если хочешь, то ступай домой, я тебя не держу, - отрезал батюшка. - У меня с вампирами свои счёты.
- С гугенотами?
- Один чёрт. У меня со всей нечистью свои счёты.
Группа вандалов и ночные участники спасительных практик начали постепенно сближаться. Настал момент, когда они могли уже видеть силуэты друг друга, но воришки принялись за очередную ограду.
- Петя, гляди вон поп над могилой стоит, - сказал один из воришек по кличке Волобуй.
- Ты перепил что ли? – грубо ответил его подельник. – Какой поп?
- Петь, вон посмотри, недалеко от склепа, здоровенный такой. Гляди, он там кажется, с собакой.
- Заткнись и пили столб, - злобно сказал Пётр.
Спустя минуту к злоумышленникам присоединился главарь шайки.
- Ну, чего вы возитесь? Давайте быстрее, - приказал главарь.
- Шеф, взгляни вон туда, - Волобуй указал в сторону батюшки. – Видишь, вон поп здоровенный?
- Какой на хрен по-о…- не закончив фразы, Шеф остолбенел. Он действительно разглядел отца Бориса и блестевший в лунном свете огромный крест на его груди. - Правда, поп. Петь, да брось ты эту ограду. Посмотри! - Шеф ткнул рукой в плечо Петру.
- Да это памятник, - орудуя ножовкой, ответил Пётр.
- Кому памятник-то? – стуча зубами, простонал Волобуй. – На прошлой неделе не было, а теперь стоит. Говорил я вам, ждет нас несчастье с этими оградами. Грех это, грех!
Батюшка, ещё не приметивший вандалов, действительно, намеревался не на шутку спасти всех. Сначала он решил спасти «ближнего своего», коим оказался Митрофаныч с неординарной бедой на носу.
- Вставай на колени, юродивый, - закричал батюшка. Митрофаныч, не расположенный к спорам с отцом Борисом, повиновался, - Возьми снега с могилы и нос свой ядовитый помажь.
- Так ведь это не Прасковьина могила-то. Святой отец, ты же говорил, что её могила нас спасёт.
- Тебя любая могила спасёт, - услышав приказание батюшки, Митофаныч всем лицом уткнулся в снег.
- Смотри, собака, кажись, бежать готовится? – спросил Шефа Волобуй. Шеф ничего не сказал, но по всему его виду Волобуй заключил, что он тоже перепуган.
Ветер на кладбище загудел совсем не по-доброму. Затрещали старые деревья и заскрипели одинокие кресты. Сердце воришек от мысли, что этот поп - настоящий мертвец, билось с невыносимой частотой. Воришки застывшим нутром почувствовали, что они одни на старом кладбище зимней ночью. Маленькие, беззащитные людишки среди сотен мертвецов.
На батюшку подобное настроение не распространялось, он был занят обрядом. Вытащив Митрофаныча из снега, он обтёр ему лицо и прислонил носом к покрывшейся инеем ограде, восклицая: «Убирайся прочь, нечисть поганая на веки вечные!!!» Фронтовик чувствовал, как кончик его носа безвозвратно сливался в единое целое с ледяной оградой. Он попытался откинуть голову, но батюшка прижал его ещё сильнее.
- Мужики, он с неё ошейник, по-моему, снимает, - сказал Шеф.
- Да кто же это такой? – слезливо промолвил Волобуй. – Покойник, что ли… Слышь, как орёт?
- Чего он орёт, я не разберу. Петь, прислушайся, - приказал Шеф, – Собака-то тоже мёртвая что ль?
- А-а-а!!! – не вытерпел Волобуй и побежал к машине.
Тут всё и началось.
- Ага! Вон и гугеноты появились! Ну-ка, побежали за ними! - вскрикнув это, батюшка оторвал Митрофаныча от ограды. Резкая боль, словно молния, пронзила его насквозь. Он издал нечеловеческий вопль, заставивший оцепенеть как бандитов, так и переполошившихся полицейских.
Услышав крик, Петя и Шеф, не раздумывая, побежали за Волобуем. Прятавшиеся в склепе сотрудники правопорядка выскочили из него как раз в тот момент, когда мимо них пробегал, размахивая «осиновым» колом, отец Борис.
- Лыжню, неверные!!! - заорал батюшка что есть мочи. Сделал он это так громко и неожиданно, что двое из трёх стражей порядка сразу потеряли сознание от страху. Третий, оставшийся на ногах сотрудник хотел закричать, что он из полиции, но тоже не устоял от страха, увидев окровавленную и искажённую от гнева и боли рожу Митрофаныча, который промчался мимо него, словно собака Баскервиллей, очевидно намереваясь догнать отца Бориса.
«Ну, поп, ну я до тебя доберусь!» - кричал Митрофаныч, мчась по ночному кладбищу. Батюшка тем временем бесстрашно настигал троих «гугенотов» несмотря на то, что дороховские гугеноты оказались на редкость шустрыми и проворными.
- Сейчас я вас изловлю, сейчас перебью всех вас прихвостни дьявольские, - тараторил он.
«Гугеноты» матерились и неслись как могли. Шеф, вероятно, был старше всех или спортом увлекался мене остальных, только его достигла десница батюшкина в первую очередь. Пышная шапка Шефа не уберегла его голову в том объёме, на который он подсознательно рассчитывал. Удар оказался слишком силён, несмотря на видимую малость орудия. Шеф слёг бездыханно. Батюшка зловеще прокричал: «Один ноль!».
Бегущие впереди враги православия сдаваться в лапы «покойнику» не собирались. Они прибавили в скорости, резонно полагая, что «один ноль» было явно не в их пользу. Вся беготня теперь сопровождалась душераздирающими воплями о помощи Христа ради. Впрочем, Волобуй уже кричал только одно слово - мама.
Тылы батюшки прикрывал окровавленный Митрофаныч, готовившийся к отмщению за изуродованный нос. Он остановился, взвёл курок на ружье и … и не заметил, как оказался на могиле Прасковьи Мухиной. Пытаясь прицелиться и отрезвить отца Бориса порцией соли, он отчётливо почувствовал странное присутствие рядом с собой. Опустив ружьё и медленно повернув голову, Митрофаныч увидел белый силуэт над могилой Прасковьи, который в следующее мгновением принял её обличье. Митрофаныч выронил ружьё и, упав в бессилии на колени, перекрестился.
- Ну что, старый чёрт, никак успокоиться не можешь!? Уж вся рожа на бок, а всё за приключениями бегаешь, – грозно сказала Прасковья.
- Боже мой, Прасковья, - окаменел Митрофаныч. – Прасковьюшка, прости меня дурака старого, прости! Очумел я. Чего творю, сам не знаю. Вот видишь, с этим попом безумным связался и с ведьмой этой старой, которая мне на носу натворила… а-а-а, чёрт бы её побрал! Прасковья прости, прошу. Как бы всё вернуть-то назад, что бы глупостей этих не делать. Дурь эту с кармой взад вернуть. Посмотри, что я от глупости этой натворил, - зарыдал Митрофаныч. - Сумасшедший этот там, кажется, людей поубивал. Что же теперь будет? Прости меня, Прасковья.
Сжалилась она над ним и говорит: «Ты сейчас выстрели два раза и беги домой. С утра встанешь с носом твоим ничего не будет. И что было сегодня, никому не рассказывай. Ступай!» Прасковья исчезла. Митрофаныч выстрелил из обоих стволов и дал дёру куда глаза глядят.
Утром в Дорохово был настоящий переполох. Стало известно, что отец Борис, разгорячившись в погоне в соседнюю деревню убежал, где его, всего простывшего в районную больницу увезли. Петю, Волобуя и Шефа по горячим следам арестовали те самые полицейские, что дежурили на кладбище.
Сотрудники полиции получили благодарность от начальства, а их фотографии опубликовала областная газета. Они только не могли понять, кто стрелял на кладбище и вернул их из обморока, ведь оружия у преступников обнаружено не было.
Митрофаныч же поутру посмотрелся в зеркало и ни нашёл ни единого изъяна на своём носу. Он разглядывал с любовью свой нос, как вдруг услышал голос Мухина.
- Слышь, Митрофаныч, может, правда выпьем? Может, и нет её, этой кармы никакой, а? – спросил Мухин.
- Ну уж нет брат, я теперь не пью. Я давеча столько натерпелся, что тебе и не передать, - ответил Митрофаныч.
- Чего же ты это натерпелся? – приставал Мухин.
- Чего, чего, известно чего - страху. Я вчера на похоронах … - он резко замолчал, увидев в зеркале гневное лицо Прасковьи. Ноги его подкосились. - Ничего, не пью и всё. Отстань. Я теперь новую жизнь начинаю.
Так до конца дней своих друзья не «употребляли», благодаря за всё Прасковью да карму им посланную.