Showboys-1

* ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!!! Этот текст содержит гомосексуальную тематику. Если вам нет 18 лет - покиньте эту страницу.

*  АННОТАЦИЯ: Главный герой Химмэль с младенчества воспитывается в доме деда, человека авторитарного, который стыдится своего незаконнорожденного внука. Свободолюбивый, артистичный, музыкально одаренный юноша чувствует себя изгоем в родной семье. Когда пятнадцатилетний Химмэль переезжает к матери в Токио, его жизнь наполняется счастливыми, но порой и драматическими событиями. По воле случая он попадает на конкурсный отбор в реалити-шоу "Шоубойз", участие в котором - мечта любого парня. Яркая внешность и явный талант Химмэля не оставляют равнодушными ни зрителей, ни соперников. С одним из них, красавчиком Югэном, у Химмэля складываются странные отношения, и в их основе лежит нечто большее, чем просто взаимный интерес.

* Автор обложки - Vejas

* РОЛЕВАЯ ИГРА ПО МОТИВАМ SHOWBOYS - https://vk.com/club151244977




_________________________________________________











______ПРОЛОГ _______





>>> США. Бейкерсфилд, штат Калифорния.




Черный «седан» проехал по узкой улочке, расположенной на самой окраине города и стиснутой по сторонам трущобами, и остановился у крыльца с истертыми ступенями и полуразвалившейся кирпичной кладкой. Из автомобильного салона рывком вылез мужчина, лет сорока, в костюме с галстуком – он окинул напряженным взглядом старое двухэтажное здание с давно обвалившейся облицовкой, выбитыми стеклами и горами мусора у стен. На нескольких засохших в летнем зное кустарниках висели использованные презервативы и женские тампоны, всюду валялись использованные одноразовые шприцы. На крыльце старого дома сидели несколько вульгарно размалеванных девиц в миниюбках и грязных майках – их ноги были покрыты синяками, а руки – исколоты.

- О, кто к нам приехал! – тут же начали восклицать они, приметив азиатские черты его лица. – Никак китаец в гости решил заглянуть? Или японец, а?

Следом из автомобиля появился молодой человек так же восточной наружности – невысокий и ухоженный. Ему было не больше двадцати пяти, и он заметно волновался, отчего его тонкие губы становились синеватыми.   

- Господин Нацуки! - обернулся к нему мужчина, он говорил по-японски. На его щеках обозначились желваки, а лицо буквально окаменело от внутреннего напряжения – он резко согнулся перед молодым человеком в униженном поклоне, и добавил умоляюще: - Прошу вас! Вы не обязаны идти в это ужасное место! Останьтесь в машине, а я сам поговорю с дочерью!

Молодой человек вздрогнул в ответ, однако решимости не растерял:

- Нет, Господин Куроки, - произнес он отчетливо. – Я пойду с вами. Что бы там не произошло, я остаюсь женихом Кёко!

- Хорошо, пусть будет по-вашему, - вздохнул мужчина. Не обращая внимания на смех распущенных девиц, они поднялись по ступенькам крыльца и вошли в здание. Внутри было сумрачно и пахло мочой и плесенью; за обшарпанными дверями раздавались то крики, то грохот включенных на полную катушку телевизоров и магнитофонов. Оба мужчины прошли по коридору, чувствуя, как под ногами хрустят осколки битого стекла и скрипит пластиковый мусор. Они отыскали дверь с номерком «5» - за ней не гремела музыка и не орал телевизор, но слышались другие звуки – надрывный младенческий плачь.   

Господин Куроки, чье лицо еще больше окаменело, несколько раз ударил кулаком по двери, отчего та заскакала на ржавых петлях. Через несколько секунд заскворчал замок и дверь открылась нараспашку. На пороге стояла миниатюрная девушка, чьи длинные черные волосы были не убраны, а красивое лицо носило явный отпечаток истощения и крайнего утомления. За её спиной, в крохотной, похожей на шкаф комнатке, плакал новорожденный ребенок – он лежал на матрасе, расстеленном на грязном полу. При виде двух мужчин, глаза девушки широко распахнулись – в них появился страх.

- Отец?! - прошептала она, уставившись на господина Куроки, а затем перевела взор на молодого человека: - Томео, ты?!

Её отец, не произнося ни слова, двинулся вперед, наступая на неё – и девушка попятилась, пропуская их в комнату. Окна здесь были заколочены досками, под самым потолком горела тусклая желтая лампа, в углу валялась гора грязных детских пеленок, а на столе – грязная посуда. Девушка встала так, чтобы заслонять собой новорожденного мальчика – словно бы пытаясь защитить его от горящего отцовского взгляда.

- Как вы нашли меня? – прошептала она еле слышно, её хрупкое тело сотрясалось от нервической дрожи. Вместо ответа господин Куроки с размаху влепил дочери пощечину – она, сдавленно всхлипнув, осела на пол. Нацуки Томео в стороне молча наблюдал за происходящим, не решаясь вмешаться.

- Как мы нашли тебя? – процедил Куроки сквозь зубы. – Да, пришлось приложить усилия! Кто мог подумать, что ты, Кёко, так отблагодаришь своего отца, за то, что он позволил тебе учиться в американском университете! Кто мог подумать, что ты сбежишь с каким-то наркоманом, да еще и родишь от этого мерзавца ребенка! Долго мне бы пришлось тебя искать, если б ты не написала письмо своей матери, в котором обо всём рассказала! А теперь говори, где твой любовник – я убью его.

Кёко, продолжая валяться на полу и не находя в себе силы подняться, разрыдалась.

- Почему молчишь? – рявкнул господин Куроки, замахиваясь на неё вновь. – Отвечай, шлюха, где этот подонок?

- Он не наркоман и не подонок! – сквозь слезы возразила Кёко. – Не смей говорить так! Ты его совсем не знаешь!

Отец схватил её за спутанные и давно немытые волосы и заставил её подняться на ноги – для того, чтобы снова ударить дочь по лицу.

- Ты шлюха! Опозорила свою семью, дрянь, и теперь еще смеешь мне указывать? Ты была помолвлена с уважаемым человеком, но не постыдилась запятнать не только своих родителей, но и будущего мужа! Или ты сейчас же скажешь, где твой любовник, или я за себя не отвечаю, Кёко!

Кёко рывком высвободила свои волосы из родительской хватки, оставив в кулаке господина Куроки несколько прядей. Её глаза бешено сверкнули и она, собрав в кулак всю свою волю, закричала:

- Уходи отсюда! Убирайся! Я совершеннолетняя и ничего не обязана тебе отвечать! Не хочу видеть ни тебя, ни его! Убирайтесь оба!

Лицо отца потемнело, а губы обнажили хищный оскал; он сделал быстрый шаг вперед, вновь поймал её шевелюру и оплеухой сбил с ног.

- Вот как ты, значит, заговорила с отцом! Совсем стыд и совесть потеряла! – пробормотал он глухо. – Зря уступил твоей матери и позволил тебе уехать в Америку. Здесь ты позабыла, что всем обязана своему отцу! Начала совсем как собака огрызаться...  Ладно, не хочешь говорить по-хорошему, будет по-плохому.

Он, переступив через дочь, направился к младенцу. Склонившись над ним, мужчина лишь секунду разглядывал своего внука – успев отметить на лице ребенка серые глаза, так не сочетающиеся с монголоидными чертами лица.

- Чертов выродок. Родила полукровку! – он пятерней обхватил крохотные ножки младенца и резко дернул вверх.

- Перестань! – закричала Кёко, видя, что тот поднял ребенка над полом, удерживая его вниз головой. Она, будто обезумев, кинулась на отца, пытаясь схватить того за руку, но господин Куроки грубо оттолкнул ее в сторону. Мальчик, болтаясь в его руке, зашелся в пронзительном визге, его маленькое лицо покраснело от крови, прилившей к голове.

- Или говори, где твой любовник, или я расшибу твоему выродку голову о стену, как поганому щенку!

- Отец! Остановись! – Кёко в отчаянии оглянулась на молчаливого Нацуки. – Томео, прошу тебя, сделай же что-нибудь! Я умоляю тебя...

Нацуки Томео, кусая свои бледные губы, отвел взгляд в сторону и не сделал ни единого движения.

- Что же, Кёко, неужто ты думаешь, что я не сделаю этого? – страшно вскричал её отец, приподнимая младенца еще выше.

Из груди Кёко вырвался ответный возглас – полный горя, первобытной женской боли, щемящей безысходности – и она упала перед господином Куроки на колени. Словно униженная рабыня, раздавленная непосильной ношей, она подползла к ногам отца, обхватила их окостеневшими руками и, всхлипывая, простонала:

- Отец, прошу тебя! Я не знаю, где он, клянусь. Две недели назад он уехал, чтобы занять деньги у своих друзей в Лос-Анжелесе, он должен был вернуться через два дня, но так и не приехал. Я ждала его каждый день, но он не вернулся, хотя знает, что у меня совсем нет денег. Я не знаю где он, не знаю!... Прошу тебя, не мучай меня! Прошу…

Несколько мгновений мужчина разглядывал распластавшуюся подле него дочь, его каменное лицо не дрогнуло, однако в черных глазах появилось нечто похожее на огонек удовлетворения. Презрительно хмыкнув, он небрежно бросил ребенка на руки матери, она судорожно поймала его и жадно прижала к своей худой груди.

- И что же мне с тобой сделать, Кёко? Как мне тебя наказать? – проговорил господин Куроки медленно и с расстановкой. – Ты сбежала с каким-то подонком, который обрюхатил тебя и самым отвратительным образом бросил на произвол судьбы. Ты вынудила меня чувствовать себя виноватым перед семьей Нацуки! Ты опозорила и их своим поведением!

Тут неожиданно заговорил Нацуки Томео: молодой человек сделал несколько шагов вперед, и, опустившись на колени рядом с Кёко, склонился перед мужчиной в почтительном поклоне, коснувшись лбом своих рук.

- Господин Куроки, выслушайте меня! Несмотря на случившееся, я по-прежнему хочу видеть Кёко своей женой. Я готов всё простить и принять в её свою семью вместе с ребенком. С вашего позволения, конечно.

Отец Кёко помолчал ровно столько, чтобы сохранить своё достоинство:

- Видишь, Кёко, этот благородный человек готов простить тебя и сделать своей женою. Тебя, падшую женщину с ублюдком-полукровкой на руках! Великодушие господина Нацуки не знает границ, потому что, будь на его месте я – то не задумываясь проклял бы тебя и отказался навсегда.  Но я не твой жених, я твой отец – и поэтому мое решение таково: сейчас ты соберешь свои вещи и немедленно уедешь с нами. Как только мы вернемся в Японию, ты выйдешь замуж за господина Нацуки. Чтобы не позорить семью зятя твоим незаконнорожденным ребенком, мы с женой заберем внука на воспитание, и увезем подальше от вас.

- Нет, отец! – снова возразила обессилевшая от слез девушка. – Ты не можешь забрать у меня сына! Я не позволю тебе!

- Кёко, не противься… - мягко обратился к ней Нацуки Томео, которому хотелось поскорее прекратить эту ужасную семейную сцену.

- Я сказала – нет! – голос Кёко поднялся до самых высоких нот, зазвенел в душном и пыльном воздухе комнатенки. – Хотите вернуть меня, хотите выдать замуж – хорошо, мне плевать! Наплевать, слышите? Но сына я вам не отдам! Не отдам!...

-  Ты думаешь, что сможешь поспорить с моим авторитетом? – угрожающе ласково ответил на это господин Куроки. – Упрямая девчонка! Знаешь, чего ты добьешься своим неуважительным отношением ко мне? Если ты не согласишься передать ребенка на воспитание нам с матерью, я заберу его у тебя через суд и отдам на усыновление, и ты никогда его больше не увидишь. Как тебе это нравится, Кёко, а?

Кёко стиснула зубы, сдерживая крик животного отчаяния, её лицо превратилось в страшную маску страдания. Но она заставила себя промолчать, проглотить вопль злобы, она забила его себе в грудь обратно и не дала вырваться наружу. Кёко уронила голову вниз, прижавшись своим мокрым от пота лбом к головке сына, который тихонько хныкал, кривя крошечный рот. Господин Куроки усмехнулся – дочь растоптана и наконец-то признала своё поражение.

- Хватит валяться на полу, Кёко! Вставай, мы уезжаем немедленно, – приказал он.

Кёко с трудом, поддерживаемая женихом, встала на ноги; она покачивалась от напряжения, её взгляд опустел, застыл, словно у мертвеца. Её отец оглядел вещи в комнате, брезгливо прижимая к носу пахнущий духами платок.

- Одно тряпье. Не имеет смысла брать что-либо из этой помойной кучи. Придётся купить всё новое, - решил он. Сунув в руки Кёко одеяло, чтобы она завернула в него младенца, господин Куроки, крепко удерживая дочь за плечо, вывел её из грязной комнаты. Девушка шла, словно слепая: ступая неуверенно, слегка спотыкаясь. Нацуки Томео, вздыхая с облегчением, семенил за ними следом.

- Эй, Кёко! Ты куда это собралась? – тут же подняла гам стайка девиц на крыльце. – И Химмэля забираешь? Тебя что, миграционная служба накрыла-таки?

Не давая девушке возможности что-либо ответить, сопровождающие Кёко мужчины затолкали ей в машину, в которой их дожидался шофер. Нацуки Томео сел рядом с невестой, господин Куроки – рядом с водителем. Надевая солнцезащитные очки, он оглянулся на дочь:

- Так его зовут Химмэль? – и движением подбородка указал на ребенка.

- Да, - еле слышно прошептала Кёко. – Химмэль по-норвежски значит «небо».

- Что за идиотское имя, - господин Куроки отвернулся и скомандовал: – Всё, поехали.

Черный седан тронулся с места, увозя их прочь от гниющих трущоб, заполненных проститутками и наркоманами, прочь от старого двухэтажного дома и сумрачной комнатки. Комнатки, где Кёко надеялась дождаться любимого мужчину, дождаться отца своего ребенка. Она не решилась оглянуться назад. Всё кончено…   




_________________________________




_______1__________





>>>   Почти шестнадцать лет спустя.
>>>   31 марта.



- Надо же, сакура расцвела! – задумчиво проговорила Анэко Куроки, чуть отодвинув в сторону ажурную занавеску и выглянув в окно.

В ухоженном саду золотилось весеннее утро, наполненное мерцанием росы в молодой траве и игрой теплого ветра в ветвях цветущей вишни. На слепяще-синем полотне неба не было ни одного облачка, виднелись лишь темные кляксы беспокойных птиц, кружащих над морским побережьем. Охваченная поэтическим чувством, пожилая женщина замерла, наслаждаясь мгновением – но умиротворенное созерцание потревожил резкий мужской голос:

- Уже семь утра! Почему он так долго?

Эти слова её супруг – Кисё Куроки – произнес, обращаясь к самому себе. Он перестал мерить гостиную широкими шагами и тяжело опустился на диван, одновременно прикусывая крепкую сигарету и щелкая зажигалкой. Госпожа Анэко оглянулась на мужа, с грустью отмечая, что его лицо, испещренное старческими морщинами, хотя и носит по-прежнему маску невозмутимого самурайского хладнокровия, однако выглядит сейчас смертельно усталым. За причиной этой усталости можно было далеко не ходить, это был их воспитанник, родной внук.

- Ничего страшного, дорогой! – госпожа Анэко поспешила к нему и устроилась рядом с его плечом, выказывая тем самым своё сердечное соучастие. – Химмэ так ждал этого дня! Он, конечно, ни за что не опоздает!

Она хотела поддержать мужа, однако её слова еще больше расстроили того – нахмурившись, он угрюмо покачал головой, и процедил сквозь зубы:

- Да, я не сомневаюсь, что ждал! Он ведь мечтал как можно скорее сбежать из этого дома!

Госпожа Анэко опустила взгляд, не решаясь сказать еще что-либо. Муж был для неё всем – и небом и землей, со дня их свадьбы прошло сорок лет, но за это время она ни на миг не усомнилась в его авторитете. Впрочем, несмотря на это, госпожа Анэко никогда не винила дочь за её «американский» роман, ставшего причиной появления в их семье Химмэля. Молодость – есть молодость, а влюбленная женщина, если захочет – и сквозь скалу пройдет. Кисё же был человеком твердых принципов, воспитанным в духе традиционных ценностей, он смотрел на мир не видя полутонов, для него существовало только «хорошо» или «плохо». Обожая Кёко - их единственную дочь – и не умея выказывать свою любовь лаской и терпимостью, Кисё положил свою жизнь на её алтарь воспитания. Мечтая вырастить из дочери настоящую леди, он муштровал Кёко, обучая ту правилам этикета, фанатично следил за ее школьными успехами, контролировал всё свободное время девочки – заполняя его различными учебными курсами и творческими кружками. И к выпуску старшей школы  Кёко расцвела – умная, красивая, увлекающаяся живописью и игрой на фортепьяно, она была подобна прекрасному благоухающему цветку. Поклонники ходили за неё толпами, засыпая девушку признаниями в любви и предложениями руки и сердца…

Больше всего на свете Кисё боялся, что дочь свяжет свою судьбу с дурным человеком, который без зазрения совести сломает ей жизнь. Поэтому, как только Кёко закончила школу, отец поспешил подыскать ей хорошего жениха – его выбор пал на Томео Нацуки, отпрыска уважаемой токийской семьи. Этот молодой человек заканчивал третий курс университета, был покладист характером и обходителен, к тому же дядя оставил ему в наследство свой бизнес – торговую лавку на Горден-гай. Томео как раз искал себе невесту, собираясь жениться сразу после окончания университета – посему брачные переговоры между семьями Куроки и Нацуки были недолгими. Главы семей решили поженить пару сразу после того, как Томео получит диплом.

Когда Кисё сообщил Кёко о том, что судьба её решена, случилось неожиданное – дочь впервые возразила отцу. Она не стала отвергать кандидатуры Томео, однако заявила, что хочет прежде всего получить высшее образование, и не где-нибудь, а в Америке. Это стало неприятным сюрпризом, и первоначально Кисё отказался исполнять сей каприз, но, после того как Томео Нацуки согласился подождать четыре года, он все же уступил Кёко. Дочь упорхнула из страны, успешно поступила в университет на восточном побережье США, и, казалось, что у неё все складывается благополучно. Но спустя полгода Кёко пропала – об этом чете Куроки сообщило руководство университета. Полицейские поиски не дали результатов – дочь словно бы провалилась сквозь землю, и почти десять месяцев Анэко и Кисё не могли найти себе места, терзаясь мыслями о том, что же произошло с Кёко. Конец горькой неизвестности положило письмо дочери, в котором она, со стыдом и, одновременно, радостью, сообщала о рождении ребенка. Кёко признавалась в письме, что в Америке она встретила мужчину своей мечты – талантливого начинающего музыканта, с которым и сбежала сразу, как только поняла, что беременна.

Кисё Куроки, ознакомившись с содержанием письма, ни жестом, ни словом не выдал своих эмоций. Он связался с семейством Нацуки и сообщил им о новостях, прибавив, что собирается во что бы то ни стало вернуть дочь. К всеобщему удивлению, Томео вызвался ехать с ним – хотя все ожидали, что он разорвет помолвку. Отец и жених уехали в Америку и вернулись уже вместе с Кёко…

Госпожа Анэко ужаснулась, увидев свою блудную дочь: ведь в Америку уезжала веселая и пышущая здоровьем девушка, а возвратилась угрюмая и измученная сомнамбула, трясущимися руками прижимающая к себе младенца. Вернувшись на родину, Кёко уже никогда не стала такой, какой была прежде – какая-то часть её души сгинула где-то там, в гниющих американских  трущобах и притонах. Она не рассказывала матери о том, что ей довелось пережить за месяцы скитаний по чужой стране и о своих чувствах теперь – но госпожа Анэко и сама все видела: дочь по-прежнему любит предавшего ее мужчину и каким-то невозможным образом надеется на воссоединение с ним. Это чудо, конечно, не произошло. Кисё постарался как можно скорее выдать Кёко замуж, и, сразу после венчания Кёко и Томео, забрал и увез Химмэля. Чета Куроки уехала из Токио в префектуру Ямагути, откуда была родом госпожа Анэко, и поселилась в фамильном особняке на тихой улочке Симоносеки.

Первые два года Кисё не дозволял Кёко приезжать к ним, чтобы увидеть сына. Он полагал, что для закрепления семейных отношений молодоженам необходимо завести собственных детей – и, если дочь будет навещать Химмэля, это только помешает ей принять свою новую судьбу. Только после того, как Кёко родила близнецов, двух очаровательных девчушек – Рури и Сакуру, он смягчился и разрешил семейные встречи по главным праздникам. В такие дни семья Нацуки приезжала погостить к дедушке и бабушке, и Кёко могла под присмотром родных пообщаться с Химмэлем.

Кисё Куроки приложил много усилий, для того, что удержать свою дочь от опрометчивых поступков и принудить её понять, в чем действительно заключается ее счастье. Он, держа собственного внука заложником, добился от дочери послушания. Однако прошли годы, и Анэко и Кисё стало ясно, что под боком у них находится другая бомба с часовым механизмом – Химмэль…

У подъездной дорожки особняка послышался нарастающий шум, и погрузившие было в раздумья пожилые супруги встрепенулись – открыв входную дверь, они вышли на крыльцо. Шумом оказалась шквально рвущаяся из динамиков автомагнитолы рок-музыка, наполненная скрежетом и ревом, от которой, как казалось, старенький автомобиль с облупившейся краской на кузове ходил ходуном. Из автомобиля, на ходу выплевывая окурок, выскочил стройный юноша в узких джинсах и черной обтягивающей майке. Его уши были проколоты множество раз, пирсинг так же лукаво поблескивал в носу и под пухлой нижней губой, а длинные волосы юноши, осветленные до оттенка девственного снега и старательно залитые лаком, торчали во все стороны, словно на голову он себе одел веник. Серые же глаза его – такие же непроницаемые, как грозовые тучи - были размалеваны черными тенями так, словно он был вульгарной уличной девкой.

- Химмэ-тян, ну наконец-то! – укоряющее воскликнула госпожа Анэко, увидев внука.

Юноша в ответ нагло усмехнулся и, постучав по крыше автомобиля, прокричал:

- Эй, дебил, выруби музон! – когда грохот смолк, он, не меняя развязного тона, прибавил: - Что за суета? Я же сказал, что приеду вовремя – я и приехал! Что, дедуля уже кипятком писает, да?

Лицо господина Куроки пожелтело от гнева, однако он ничего не ответил на эту оскорбительную реплику. Окаменев, он наблюдал за тем, как внук прощается с тремя парнями, появившимися из недр автомобиля. Все они так же, как и Химмэль, смотрелись экзотическими попугаями – броско одетые и вызывающе причесанные.

- Ты не забывай старых друзей! – говорили они громко, и от них по воздуху расходились алкогольные пары. – Когда приедешь в Токио – обязательно спишись с нами. Как жаль, что нам придется заканчивать старшую школу в этом захолустье Симоносеки! Как же тебе повезло, чувак! Ведь это Токио!... Когда мы закончим учебу, то тоже переедем жить туда!...

Химмэль обнялся с каждым из парней, а с последним – бросив короткий и дерзкий взгляд на деда – поцеловался так крепко, словно был влюблен в него без памяти. Кисё Куроки, несмотря на то, что видел тот нечто подобное не впервые, передернуло от этого зрелища – и он, круто развернувшись, ушел в дом. Госпожа Анэко тяжко вздохнула – внук даже перед отъездом из дома, где прожил пятнадцать лет своей жизни, не может угомониться и валяет дурака!

- Химмэ-тян! Хватит уже, – произнесла она миролюбиво. – Давай собираться, иначе не успеем на вокзал.

Химмэль забрал из автомобильного салона свою гитару, упакованную в матерчатый чехол, и, махнув друзьям рукой на прощание, поднялся на крыльцо. Год назад он и эти трое парней организовали музыкальную группу и начали выступать в одном из городских ночных клубов, и сегодня ночью Химмэль уехал с друзьями в последний раз – чтобы развлечься на прощание. А пока он распевал где-то песни и кутил, игнорируя звонки на свой мобильный телефон, его опекуны места себе не находили, опасаясь, что тот из-за своего легкомыслия опоздает на поезд.

- Прими скорее душ, я приготовила чистую одежду, - догоняя внука в гостиной, сказала госпожа Анэко.

- Я не пойду в душ, - последовал ответ. – Времени нет, да мне и так хорошо.

Господин Куроки, вновь нервно прикуривающий сигарету, закашлялся, услышав такие слова. Это не ускользнуло от Химмэля, который, тут же, не преминул съязвить:

- Дедуля, кажется, боится того, что обо мне подумает моя токийская родня, увидев в подобном образе, - юноша выразительно оглядел себя снизу вверх, наслаждаясь раздражением деда. – Но, погодите-ка, дорогой дед, вы сами всегда утверждали, что я выродок, поэтому, полагаю, никто не удивится такому моему облику. Зачем пытаться кого-либо обмануть, если и так всем известно, что я за птица, а?

- И что, ты всю свою жизнь собираешься бравировать этим?! – рявкнул, не выдержав, господин Куроки.

- Пока это выводит из себя снобов вроде вас – да, - сказав это, Химмэль ушел на второй этаж, в свою комнату. Там у двери уже стояли две дорожные сумки, в которых были упакованы его вещи. Он взял снял со спинки стула свою потертую кожаную куртку, украшенную блестящими заклепками, и, прихватив сумки, вышел. Юноша не стал задерживаться в комнате и с грустью разглядывать обстановку, как это делают те, кто покидает родной дом навсегда – потому что он никогда не считал это место родным домом.

Внизу госпожа Анэко заставила его пройти на кухню и съесть на дорогу бутерброд. Пока Химмэль жевал кусок хлеба с паштетом и пил апельсиновый сок, дед погрузил его сумки в багажник машины, что стояла в гараже рядом с особняком, а бабушка накинула плащ и взяла перчатки. После этого опекуны и их внук в молчании погрузились в автомобиль и направились на вокзал.





Последнее мартовское утро набирало силу – солнце, поднимаясь по небосклону, двигало громоздкие тени, падающие на дорогу от сверкающих стеклами небоскребов. У прибрежной зоны, где находился особняк, воздух был свеж и прозрачен, но по мере того, как они углублялись в городские джунгли, вокруг скапливалось все больше сухой пыли, беспокойно клубящейся над оживленными улицами. Госпожа Анэко, сидевшая в автомобиле рядом с мужем, изредка поглядывала на внука в зеркало заднего вида – тот нацепил на нос солнцезащитные очки и, откинувшись на сидении, лениво наблюдал за прохожими, что деловито семенили по тротуарам туда-сюда. Рядом лежала его гитара в чехле.

«А он ведь, не смотря ни на что, красив!» - мелькнула мысль с привкусом горечи в голове его бабушки. Даже Кисё Куроки не смог бы поспорить с этим утверждением, как бы ни презирал смешанную кровь, текущую в жилах внука и его манеры.

Чертами лица Химмэль напоминал их дочь – Кёко, однако серые глаза неизменно сообщали о том, что его отец – не японец; рисунком рта юноша так же не походил ни на кого из своих японских родных - губы у него были непристойно пухлыми. От матери он унаследовал редкую жемчужно-белую кожу, которая в минуты гнева и волнения никогда не заливалась желтизной, а лишь изысканно бледнела или покрывалась легким румянцем; загар не ложился на такую нежную кожу - после долгого пребывания на солнце она сгорала до волдырей. С рождения у Химмэля были темные волосы, однако по структуре своей они были более тонкими и не такими жесткими, как у коренных японцев. Эти волосы легко укладывались в любую прическу, без труда поддавались действию косметической химии – и, если прочим приходилось просиживать часами в парикмахерских, чтобы перекрасить свою шевелюру, то Химмэль делал это за полчаса в ванной. За последние два года он сильно изменил себя: сделал пирсинг, осветлил волосы – и даже брови, начал красить себе лицо, как заправской рок-певец!

Госпожа Анэко, как ни странно, понимала причину вызывающего поведения Химмэля – это была месть окружающим его взрослым вообще, и Кисё Куроки – в частности. С младых ногтей внук видел от деда только один метод воспитания: кнут, кнут и еще раз – кнут. Никаких пряников! Кисё полагал, что железный кулак – единственное, что помешает заговорить дурной крови - и, если ослабить хватку, в мальчишке тут же проснутся поганые отцовские гены. Но внук оказался тем еще кремнем – ломаться под напором деда ему не хотелось, и, чем старше он становился, тем более открыто выступал против авторитета Кисё Куроки. Химмэль прогуливал школу, нарочно хулиганил в общественных местах – чтобы получить привод в полицию, ошивался в различных злачных местах, но, по сравнению с тем, что он устроил на свое четырнадцатилетние, это были только «цветочки»…

И только получив «ягодки», дед наконец-то понял, что никогда не сможет контролировать внука. Столкнувшись с совсем не детской ненавистью, которая родилась и созрела за все эти годы в душе Химмэля, Кисё Куроки… впервые испугался. Испугался и отступил, признавая свое поражение: с того дня он больше не решался не только поднимать на внука руку, но и наказывать того за откровенное хамство в свой адрес.

Опекуны надеялись, что, получив желанное послабление и относительную свободу, Химмэль хоть немного успокоится и перестанет открыто бунтовать, но тот не собирался так легко забывать все свои обиды. Он, продолжая наплевательски относиться к учебе, занялся музыкой, зная, что его отец - которого дед люто ненавидел - тоже был начинающим музыкантом. Волосы он осветлил, потому что ему нравилось напоминать опекунам о том, что в нем течет «поганая кровь» - Химмэль подчеркивал в себе то, что многие годы чета Куроки усиленно игнорировала. Он стал пропадать в барах и клубах, где вместе со своими друзьями давал музыкальные выступления, а когда дед намекнул, что эти парни из бедных семей не компания Химмэлю – тот внезапно объявил, что встречается с ними для секса. Кисё, хоть и понимал, что слова мальчишки это, скорее всего, очередная провокация, однако не ужаснуться не смог. Приметив его реакцию, Химмэль закрепил результат: и, после того, как Кисё и Анэко несколько раз вызывали в школу из-за скандального поведения их внука – в школьных коридорах несносный мальчишка целовался то с одним старшеклассником, то с другим – деду стало плохо с сердцем.

К счастью, недомогание Кисё было временным, однако, стало ясно, что последние два года жизни под одной крышей с Химмэлем измотали его как два десятка лет. Вскоре внук должен был закончить среднюю школу, и не ясно было, что он планирует делать дальше: удариться в бега или поступать в школу высшей ступени?

Выход из затруднительной ситуации предложил Нацуки Томео, согласившийся пойти навстречу уговорам жены, все эти годы не оставлявшей надежды однажды вернуть себе сына. Томео решил забрать пасынка в столицу – где тот начнет работать в лавке отчима, и из своей зарплаты будет оплачивать учебу в старшей школе. Химмэль против такого поворота дел не возразил, более того, под конец учебного года* он не пропустил ни одного урока и постарался хорошо сдать экзамены. Это был хороший знак! Раз мальчик приложил усилия, рассуждала госпожа Анэко, значит, в глубине души ему хочется большего, нежели ежевечернее бренчание на гитаре в дешевых барах и портовых забегаловках.

На подъезде к железнодорожному вокзалу, они угодили в дорожную пробку, из-за чего задержались на двадцать минут. Когда они прибыли на вокзал, посадку на экспресс до Токио уже объявили. Когда чета Куроки и Химмэль спустились на платформу, то увидели у вагонов около дюжины молодых людей – юношей и девушек. Все они были без багажа и явно не собирались садиться на поезд, увидев Химмэля молодежь, радостно замахав ему руками, толпою кинулась навстречу:

- Вот он! А мы думали, что упустили вас из виду!

- Какая классная у тебя прическа! Ты что, только что с концерта?

- Нацуки-кун, а мы ждали тебя!

Эти юноши и девушки были его бывшими одноклассниками и школьными знакомыми. Хотя Химмэль не приглашал их на проводы, они, узнав о дате его отъезда, собрались здесь попрощаться с ним. Девушки расцеловали Химмэля, заставляя его принимать у них шоколад, который они принесли ему в подарок. Приятели дружески похлопали его по плечу, желая успехов в столице. Один из парней, оказавшийся в этой толпе, схватил Химмэля за руку выше локтя и выдохнул ему в лицо:

- Нацуки-кун! Не верю, что ты уезжаешь!

Химмэль смерил его холодным взглядом, не сразу узнав. Это был один из уже закончивших старшую школу учеников, которым он вскружил голову и подбил на поцелуи на глазах всей школы. Парень влюбился в него без памяти, а Химмэль даже не помнил, как того зовут. Сейчас не было времени на показательные выступления перед чопорным дедом, поэтому сероглазый юноша без слов вырвал свой локоть из хватки своего страстного поклонника. Встав у входа в вагон, он, бросив последний взгляд на ребят, весело крикнул:

- Вы думаете, я уеду и мы больше не увидимся, да? Ошибаетесь! Вы увидите меня, я вам обещаю. Потому что я приеду в Токио и прославлюсь! И вы будете видеть меня по телевизору, в кино и рекламе!

Девушки со смехом зааплодировали ему, а парни принялись задорно свистеть. Идущие по платформе люди недоуменно глазели на них, не понимая причины сего шума. Сверкнув белозубой улыбкой, Химмэль скрылся в чреве вагона. Дед и бабушка помогли ему убрать вещи на полку в купе – и, как Химмэль и предчувствовал – наступил самый тяжелый момент: прощание с опекунами. Лицо юноши не выражало никаких эмоций, когда прослезившаяся госпожа Анэко обнимала его, Химмэль скупо ей сказал: «Все будет нормально», потом отступил.

Господин Куроки застыл напротив него – на лице пожилого мужчины была такая же маска равнодушия, как и у внука. Химмэль, благодаря, пожалуй, отцовским генам, в свои пятнадцать лет уже был выше среднего роста и смотрел на деда прямо, а не снизу-вверх. Госпожа Анэко прижалась к плечу мужа, как бы подталкивая его к действию.

- Удачи в пути, - выдавил из себя дед через силу.

- Да, - односложно ответил внук.

Как-то судорожно кивнув напоследок, господин Куроки поспешил выйти из купе. Госпожа Анэко сжала своими руками холодные пальцы Химмэля и шепнула:

- Счастья тебе! – произнеся это, она тоже вышла.

Стоя на платформе и глядя на уносящийся вихрем экспресс, чета Куроки тяжело молчала. Госпожа Анэко искоса поглядывала на мужа: глаза Кисё чуть замутнились, а губы были сжаты в тонкую линию. Супруг мог обманывать кого угодно, но только не её – она-то догадывалась, какие чувства сейчас переполняют грудь мужчины: тот даже не дал себе воли сказать ласковое слово внуку, отпуская того от себя, а ведь за эти годы он привязался к Химмэлю. Кисё, несмотря на свою оскорбленную гордость, смог полюбить этого вспыльчивого и непоседливого мальчишку, обладающего талантом превращать жизнь окружающих его людей в ад…

«Жаль, - подумала госпожа Анэко, - что Кисё так и не нашел в себе возможности стать мягче по отношению к Химмэ!... Неужели эти двое никогда не смогут простить друг друга?...»

Мерным шагом супруги пошли назад, не обращая внимания на все, что их окружало. Старики возвращались в опустевший дом, чьи стены лишись присутствия ребенка – в дом, где их подкарауливал долгожданный покой и… тоска.

Упаковка зашуршала, когда Химмэль открыл одну из шоколадок и надкусил её. Снаружи проносились непритязательные виды многочисленных рельсовых путей, переплетенных между собой, ангаров и ремонтных стойбищ, каких-то хибар – прилепившихся к железнодорожным насыпям. Шоколад был с коньяком – такой, какой Химмэль любил. Не спеша пережевывая лакомство, он поглядывал в окно – ему хотелось, чтобы Симоносеки как можно скорее кончился и появились виды природы: лесистые холмы, зеленеющие луга, проселочные дороги и серебристые зеркала рек и озер. Ему хотелось, чтобы вместе с ненавистным городом остались позади все его воспоминания, и жизнь началась как с чистого листа.

Госпожа Анэко сказала: «Счастья тебе!» И Химмэль хотел быть счастливым.

___________
* Японский школьный год заканчивается в марте.
___________









>>>   Токио-сити.
>>>   Начало июня.




Школьный звонок известил учеников 1 «С» класса котогакко об окончании последнего их урока в «Factum Intellect School» в эту субботу. Бурлящая и беспокойная, словно горная река, свора учеников в школьной униформе песочного цвета вылилась через распахнувшуюся дверь аудитории, на ходу закидывая за спину ранцы и застегивая портфели.  Трое из них – двое юношей и девушка - идущие вместе, одной компанией, производили странное впечатление:  у девушки волосы были выкрашены в огненно-красный цвет, а во лбу, над переносицей, поблескивала искусственным кристаллом бинди (1) - ее обнимал за талию смуглолицый и кучерявый индус, а рядом шагал сероглазый парень, что резко контрастировало с монголоидными чертами его лица.

- Давайте забежим в кафе, хочу коктейль! – воскликнула девушка с огненными волосами. Ее звали Йоко Кинто, а индуса, к которому она ласково прижималась плечом - Кхан Ачарья.

- Нет-нет! – рассмеялся тот. – Не надо в кафе! Мама ждёт нас всех сегодня на обед, она обещала нам сладкий ласси и чапатис (2). Химмэ-кун, ты слышал?

- Да, отличная идея, - ответил Химмэль; сейчас, живя в Токио он выглядел не столь вызывающе, как когда-то, его лицо было лишено всяких следов косметики, а волосы скромно убраны в «конский» хвост.

- Нацуки-семпай! – на тротуаре появилась девушка в школьной униформе и перегородила им дорогу. Она была миниатюрного телосложения и обладала довольно привлекательным личиком, кокетливо приукрашенным косметикой и бриллиантовыми сережками.  – А я тебя обыскалась!

- Да неужели? – равнодушно-презрительно откликнулся юноша, он смерил возникшее препятствие взглядом. Эта девица, из параллельного класса последнюю неделю буквально преследовала его: все время сталкивалась с ним в коридорах, старалась сесть рядом в столовой, глазела на него издалека, а сейчас вот решилась подойти. Неподалеку, у скамейки, маячили несколько ее подружек, бросающих в их сторону косые взгляды и перехихикивающихся меж собой.

- Я хотела сказать, что у меня есть билеты на концерт Showboys на будущей неделе! Это такое грандиозное событие!  И, может быть, мы вместе, ты и я, сходим туда?

- Нет.

- Но Нацуки-семпай! – совершенно не смутившись категоричному ответу, повысила голос самоуверенная особа. – Как ты можешь отказываться? Купить билеты уже невозможно, мне их достал отец, а ты вот так отвечаешь!

- Лучше я сразу уйду в монастырь, нежели пойду куда-нибудь с такой дурой, как ты, - фыркнул сероглазый юноша, обходя её стороной. – И тебя задница слишком жирная, тебе этого никто никогда не говорил?

Йоко и Кхан, услышав его слова, прыснули от смеха и последовали за своим другом. Когда они миновали остолбеневшую девушку, та, побагровев, оглянулась им вслед и выпалила:

- Грубиян! Я скажу своему парню, что ты меня обидел, понятно? Он спортсмен и отомстит тебе!

- За что отомстит? За то, что у меня вкус на телок лучше, чем у него? – расхохотался Химмэль, продолжая удаляться.
 
- Да ты… Ты… - старшеклассница, не зная, что еще присовокупить к этим словам, в отчаянии замолчала. Потом, топнув ногой и поджимая губы, ушла к своим подружкам, которые тут же сочувственно обступили ту со всех сторон.

- Химмэ-сан, какой ты вредный! На тебя заглядывается половина старшей школы, а ты только дразнишь их, но ни с кем по-настоящему не гуляешь. Может, зря ты не согласился пойти на концерт? Все-таки билеты были раскуплены всего за час после начала продаж!  – весело спросила Йоко Химмэля, когда они вышли за школьные ворота и, не сбавляя шага, направились по улице в сторону станции метро.

- Да уж, - Кхан незаметно ущипнул подружку за филейное место, от чего та взвизгнула, как молодой поросенок, - Йоко заставила меня ночевать перед кассами, чтобы приобрести эти несчастные билеты. Если б ты знал, чувак, как жутко было находиться мне, нормальному человеку, в толпе оголтелых фанаток всяких там икэменов! (3) Я, пока дежурил в очереди, боялся даже как-нибудь не правильно посмотреть на рекламные плакаты этого шоу  – иначе б они меня разорвали вклочья!

- Эти шоу и концерт для девчонок, которые сходят с ума от красивых мальчиков. Если я не на сцене, то что мне там делать? – легко произнес Химмэль, заставив своих друзей с улыбками переглянуться.

- Ты нарцисс!

- О да!

Они спустились в прохладное чрево метрополитена, продолжая перебрасываться шутками. До станции «Синдзюку» (4), где всем троим нужно было выходить, ехать было пятнадцать минут. Химмэль, сидя в вагоне рядом с друзьями, погрузился в задумчивость – заглядевшись на рассеянные блики от электрических ламп на стеклах.

Здесь, в Токио, его жизнь во многом изменилась – у него появилась работа, новые друзья. Главным для Химмэля событием, произошедшим в столице, была не встреча с родителями и сестрами, а знакомство с более дальними родственниками: семейством Кинто, главой которого был Ихара Кинто - Йоко приходилась ему дочерью, а Химмэлю - троюродной сестрой.  Будучи наслышан о нелегком характере пасынка,  отчим настоял, чтобы он пошел не в близлежащую старшую школу, а в ту, куда ходила Йоко – Нацуки Томео надеялся, что молодые люди понравятся друг другу и девушка на особых правах начнет положительно влиять на Химмэля. Юноше вначале пришлось не очень по вкусу то, что новоявленные родственники решили вот так взять его в оборот и, более того, будто бы уже подобрали невесту! Но, как выяснилось, Йоко, будучи девушкой не глупой и доброй, вовсе не собиралась его конвоировать или шпионить за ним;  к тому же она уже давно была влюблена в Кхана Ачарья – сына осевших в Токио индийских иммигрантов - и даже собиралась в неопределенном будущем выйти за него замуж. Молодые люди подружились, и следом Химмэль узнал, что Ихара Кинто является владельцем частного театра «Харима», расположившегося на задворках восточного Синдзюку. И, едва только переступив порог небольшого театра,  он понял – вот символ его новой жизни!

На одной из станций в вагон влетела шумная стая молодых людей, чьи шевелюры были раскрашены во все цвета радуги. Девушки были одеты в школьную форму, чей непритязательный вид они украсили яркими шейными платками и значками, а парни – в рваные джинсы и залитые кислотой майки, на которых так же бряцали начищенные до блеска цепи. Один из парней удерживал на плече небольшую магнитолу, а его спутники, скучившись вокруг него, легонько пританцовывали в такт музыкальному ритму. Прочие пассажиры не обращали на них внимания – здесь, на этой ветке метрополитена, экзальтированная молодежь не была чем-то непривычным.

«Обо мне люди много болтают –
И к черту, хоть я их всех не знаю.
Меня невозможно забыть,
Кто я такой – невозможно решить!
Мой стиль, мой образ предки ненавидят,
Но мне плевать! –
Такого, как я, антиквариат не обидит!»

- …Меня не возможно забыть, ла-ла-ла, - подпевали девушки, повторяя слова хип-хоп исполнителя. Потом послышался пронзительный визг: кто-то из них, бросив случайный взгляд на один из мониторов под потолком, что транслировали в вагонах рекламу – тут же забился в восторженном припадке. - Девочки! Смотрите! Реклама Showboys!

Молодые особы, как по команде повернув головы, тут же тоже зашлись в визге. Одни радостно хлопали в ладоши, другие, вытащив мобильные телефоны, зачем-то фотографировали мониторы. Парни, сопровождавшие их, скептически глядели на яркую  рекламу на экранах: мелькали фото смазливых юношеских лиц, картинки концертных залов и кричащие надписи: «Впервые в Японии! Музыкальное реалити-шоу «Showboys»! Старт-концерт в воскресение 14 июня! Жди, Токио! Жди!»

- Девочки, скорее бы уже следующее воскресение! Я балдею, так хочется увидеть шоу!

Состав остановился на платформе Сибуя (5), и цветастая компания, продолжая расточать вокруг себя верещание и звуки музыки, покинула вагон, и смешалась с разношерстной толпой, устремляющейся в огромное здание вокзала, соединившего в себе несколько станций метрополитена и многочисленные железнодорожные ветви.

В вагоне стало тише и спокойнее. Двери плавно захлопнулись и состав тронулся в путь.  Сибуя уплыла назад и спустя несколько секунд исчезла из поля зрения. Через пять минут состав уже въезжал на вокзал Синдзюку. На платформе в это время дня было не слишком много народа, в отличие от утренних и вечерних часов, когда вся станция наполнялась беспокойным и толкливым людским морем, бушующим в стенах вокзального комплекса.

- А вот и родная вавилонская башня! – воскликнул Кхан.







Вокзальный комплекс Синдзюку действительно напоминал собою вавилонскую башню, являясь чем-то средним между подземными катакомбами и многоуроневым дворцом с многочисленными пагодами. Вокзал обслуживал несколько линий метрополитена, полдюжины железнодорожных веток - по которым ходили поезда дальнего и ближнего следования, и десятки городских и междугородних автобусных маршрутов. Подножием этого муравейника служили платформы метро, подземные гаражи – спроектированные в виде слоеного пирога, и растянувшиеся на сотни и сотни метров подземные торговые галереи. Над ними нависали наземные этажи комплекса, где - помимо железнодорожных станций, залов ожидания, билетных касс, справочных бюро и полицейских постов - расположились лавки и модные бутики, рестораны и кафе, аптеки, и несколько храмов: католический и буддийский. Венчали все это сады и детские площадки, разбитые под открытым небом на крышах вокзально-торгового комплекса.

Трое друзей, покинув вагон метро, поднялись на эскалаторах на первый наземный уровень - лавируя между хаотично рассеянными повсюду людьми и минуя многочисленные переходы и тоннели.  В самых неожиданных уголках тут можно было наткнуться на крохотные лавки, торгующие едой, одеждой, фальшивыми «Ролексами», блестящей бижутерией и журналами. То и дело попадались на пути бездомные бродяги, дремлющие на скамейках или отрешенно роющихся в мусорных бачках, которых дежурные полицейские, несмотря на все свои усилия, никак не могли извести в стенах гигантского вокзала; убегая от полицейских дубинок,  бродяги все равно обязательно возвращались, облюбовывая себе для лежбищ сумрачные закоулки катакомб. На фоне огромных интерактивных экранов, круглосуточно транслирующих рекламу, и зазывающих вывесок магазинов – лица этих людей, их одежда и осанка, выглядели подчеркнуто жалко и униженно. Химмэль припомнил, как, только оказавшись в столице, попробовал было подать милостыню одному  из бродяг:  его тогда едва не ограбила банда оборванцев, набежавших неизвестно откуда. Он, однако, тоже был не из пугливых – и просто растолкал их в стороны, освободив себе дорогу, но после этого зарекся протягивать деньги кому попало.

Ресторан  «Ганг», принадлежавший родителям Кхана, находился в «Одакю» - универмаге, сросшимся с вокзалом наподобие сиамских близнецов. Не выходя на улицу, туда можно было попасть прямо из недр вокзала - сев на лифт или эскалатор. «Одакю» было царством стекла, железобетона и пластика, которое всегда было наполнено светом, яркими вспышками вывесок и стендов, пульсирующим гулом звуковой рекламы и каким-то особым ароматом, свойственным только торговым колоссам.

В «Ганге» царила, как всегда, чарующая атмосфера, пропитанная индийским колоритом: небольшой зал украшали ковры и барельефы, потолок был убран шелком и стилизован под шатер, вся мебель сделана из тростника. На самом видном месте, полукруглой стенной нище, стояла позолоченная статуэтка женщины, томно изогнувшейся и раскинувшей в сторону изящные руки - на её тонкой шее висела цветочная гирлянда, а у ног стояли миниатюрные свечи. Ненавязчиво и легко звучала музыка, которая помогала посетителям стать частью атмосферы, с любовью созданной хозяевами.

- О, вот и долгожданные гости! – воскликнула  госпожа Саи Ачарья, завидев Кхана, Йоко и Химмэля на пороге ресторана. Облаченная в бледно-зеленое одеяние, состоящее из элегантной туники до колен и вышитых черным шелком шаровар, мать Кхана поражала своей грацией – она будто не ходила как простая смертная, а словно бы парила над полом. В ней завораживало абсолютно все:  и ее умеренная полнота, считающаяся на родине весьма привлекательной женской чертой, и пышные волосы, уложенные в замысловатую прическу, и темно-бардовая бинди во лбу, и необычайная выразительность смуглого лица и черных глаз. В молодости Саи Ачарья была исполнительницей классического индийского танца – и победительницей многочисленных конкурсов и соревнований; известные киноворотилы ее зазывали в Болливуд (6), суля огромные деньги и славу, однако она предпочла им семейное счастье – выйдя замуж за человека, далекого от звездной мишуры. Она, ласково кивнув сыну, сжала руки Йоко, к которой относилась как к своей невестке, затем приветственно улыбнулась Химмэлю.

Из-за занавески, отделяющей зал от подсобных помещений, появился отец Кхана – Рави Ачарья. Он, в отличии от жены, особой грацией не блистал – однако широкое и упитанное его лицо дышало добротой и обходительностью. Поздоровавшись, он широким жестом обвел свои владения:

– Проходите, садитесь за столик, сейчас мы вас всех угостим на славу.

Йоко с троюродным братом сели за стол, а Кхан вместе с родителями отправился на кухню, чтобы помочь им принести еду. Химмэлю нравилось бывать в этом месте - он словно бы попадал в какую-то сказку. Его поражала непосредственность и бескорыстность четы Ачарья, с которыми те угощали друзей своего сына:  это было непривычно для Химмэля, поскольку вырос он в состоятельной семье, где основой взаимоотношений с друзьями и знакомыми был взаимовыгодный расчет. «Ты мне, я – тебе», - таков был его девиз деда и всех, кто его окружал; тот, кто не мог преподносить ценные подарки или оказывать полезные услуги, оказывался недостойным уважения и внимания. Химмэль всегда считал, что отношения, построенные на расчете, отвратительны и изначально фальшивы, однако именно это чаще всего встречал, оглядываясь вокруг. Искренность в преуспевающем и амбициозном обществе уподоблялась инвалидности.

Несколько раз в неделю Кхан приглашал друга и Йоко пообедать в родительском ресторане – и Химмэль с удовольствием соглашался прийти сюда; здесь они сидели, наслаждаясь покоем и идиллией, перед как разойтись и заняться каждому своим делом.  Шесть дней в неделю Кхан, вместе с младшей сестрой, помогал родителям в ресторане – Йоко, будучи хорошей швеей, перешивала театральные костюмы в «Харима» - а Химмэль отправлялся в табачную лавку отчима, где работал курьером.

- О чем поется в этой песне? – поинтересовался Химмэль, когда Кхан вернулся к столу с двумя подносами, на которых были расставлены блюда. Он спрашивал о переливчатой песне, исполняемой чрезвычайно красивым женским голосом на хинди (7), что звучала сейчас в ресторане.

- О чем-то религиозном, - небрежно пожал плечами юноша, за что тут же получил от неслышно приблизившейся матери подзатыльник.

- Я тебе покажу «что-то»! – одновременно и шутливо и строго произнесла госпожа Ачарья. – Эта песня часть наших родовых корней, а он, посмотрите-ка, вот так отвечает! Да ты должен за зубок знать, что это «Сарасвати-упанишада» - гимн в честь великой богини, покровительницы интеллекта, музыки, поэзии, изысканности и духовного просветления. Ты знаешь, что твой отец влюбился в меня, когда увидел, как я танцую «Сарасвати-вандану»! (8)

Кхан с виноватым видом потер затылок, а Йоко и Химмэль рассмеялись над его сконфуженным видом. А госпожа Ачарья, мягко улыбаясь, продолжила неторопливым и размеренным тоном:

- О, богиня Сарасвати,
Ты, рожденная в белом лотосе,
Белая, как снег, украшающий горы,
С лицом, сияющим, словно сто полных осенних лун
В окружении тысяч мерцающих звезд.
Белым светом сияют твои одеяния.
Даже Брахма-творец,
Вишну-хранитель,
Шива-разрушитель,
И все божества трех миров
Отдают тебе дань почтения!
О, прекрасная богиня!
Возьми меня за руку
И поведи священной тропой к просвещению…

- Как красиво! – вздохнула Йоко, когда индианка закончила переводить песню.

- Сарасвати хранительница всего женского рода, девочка моя, - Саи Ачарья погладила девушку по волосам. – Тех, кто верит в неё, она бережет и ведет по жизни. Именно она помогала мне побеждать на танцевальных конкурсах, именно она помогла мне найти истинную любовь. И поэтому я не устаю возносить ей благодарность, - женщина движением головы указала на стенную нищу, в которой стояла позолоченная женская фигурка. Потом, спохватившись, она вернулась на бытовую плоскость: - Чего же это вы не едите? А ну, давайте, налетайте, нечего тут урчать желудками!

За едой Йоко и Кхан завели разговор о театре, где по воскресеньям Химмэль был актером, а Кхан подрабатывал младшим звукорежиссером. Химмэль не стал поддерживать этот разговор, слегка помрачнев – на него нахлынули неприятные мысли, которые он старался гнать от себя. Это не ускользнуло от его друзей и они, переглянувшись, поменяли тему, заговорив о предстоящем в следующее воскресенье концерте «Showboys», который агрессивно рекламировали на каждом углу. Но Химмэль продолжал оставаться сумрачным, и, решив не портить Йоко и Кхану атмосферу своими негативными флюидами, поспешил посмотреть на часы и заявил, что ему уже пора бежать на работу.

- Еще рано, ты можешь еще посидеть! – возразил Кхан.

- Нет, сегодня меня попросили прийти пораньше, - соврал юноша; поблагодарив госпожу и господина Ачарья за угощение, он взял ранец и поспешил уйти. Друзья проводили его недоуменными взглядами.

- Что на него нашло?

- Ты думаешь, даже если его спросить, он ответит? – вздохнула Йоко.

Впервые увидев своего родственника два месяца назад, она не могла поразиться его внешности. Ей рассказывали, конечно, что он полукровка, но воображение всегда рисовало ей какого-то нескладного истукана с глупым лицом, а не стройного красавца со свинцовым взглядом и чувственной улыбкой! А как он был артистичен! Едва сведя знакомство с Кинто, он сразу же влился в актерскую труппу театра, словно так оно и должно было быть и изначально именно там было его  место. Вот и девчонки в школе уже образовали не много – ни мало фан-клуб его имени!  Однако у Химмэля был слишком сложный характер, он никого по-настоящему не подпускал к себе, поэтому его поклонницы редко решались приблизиться к нему. Даже тем, кого он называл своими друзьями – Йоко и Кхану – не было известно, какие мысли бродят в его голове.

Химмэль, погрузившись в свои мысли, быстро шагал по отполированному до блеска полу, направляясь к эскалатору, ведущему к выходу на улицы.  Услышав многочисленные  девичьи голоса и громкое хихиканье, он автоматически повернул голову с ту сторону. Его взгляду предстала такая картина: сверкающие витрины бутика - торгующего модной одеждой для молодых мужчин, эти витрины украшены несколькими огромными плакатами – а на них запечатлен один и тот же юноша-модель, и у каждого его изображения собралась целая толпа перевозбужденных девчонок. В одном случае вожделенный персонаж был одет в стильные джинсы и расстегнутую на груди шелковую рубашку, в другом - он уже в элегантных темных брюках и бежевом джемпере, на третьем плакате юноша оказался облачен в футболку и мужские бриджи. Рекламируемая одежда выгодно подчеркивала достоинства фигуры модели, а взгляд  черных глаз хранил оттенок высокомерия, что только выгодно подчеркивало его красоту: резкий и своевольный размах бровей, высокие скулы, впалые щеки, изящный нос, чарующая линия пухлых губ и нежный подбородок. Толпящиеся девчонки толкали друг друга, стараясь подобраться к витринам поближе – каждая из них старалась встать рядом с плакатами и успеть сфотографировать себя на камеру мобильного телефона.

- Пустите меня к нему! – слышались возгласы. – Югэн! Я люблю тебя! Югэн!

- Какой он сладкий! Прям так бы и слопала целиком!

- Отойди, дура, я первая тут оказалась, моя очередь фотографироваться!

- Сама дура! Я сейчас тебе как дам по башке!

Спустившись на первый этаж и миновав зеркальные двери универмага «Одакю», Химмэль оказался на тротуаре. Здесь ни на минуту не прекращалась оживленнейшая толкучка: люди рассаживались по автобусам, бежали к светофорам, ловили такси; несколько оживленных людских потоков расходились в разные стороны  – в сторону Кабуки-тё и делового квартала, где под небо взлетали, сверкая стеклами, ультрасовременные небоскребы. Было жарко; Химмэль снял пиджак и ослабил узел школьного галстука, одев солнцезащитные очки, он неторопливо направился вдоль улицы, намереваясь таким образом протянуть время и к назначенному сроку подойти в фирму отчима. Рядом с ним шли люди, не обращая внимания на случайных спутников – разговаривая по телефону, заткнув уши плеером или сосредоточенно глядя себе под ноги.

Здание в котором находилась табачная лавка, находился в «японском Монмартре» - улице Гордэн-гай. Здесь находились кафе и разнообразные уютные забегаловки, где собирался цвет интеллигенции Синдзюку и Токио вообще. Писатели, поэты, художники, композиторы и журналисты собирались здесь вечерами после трудового дня, чтобы «промочить горло» и обменяться новостями и мнениями. Когда Нацуки Томео получил эту лавку в наследство она располагалась в узком двухэтажном доме, который несколько лет назад подпал под проект городской администрации о сносе ветхого жилья. На месте двухэтажного дома выстроили двадцатиэтажное здание, где отчим тут же выкупил помещение для своего бизнеса – переезжать с насиженного места он не собирался.

Лавка с овальной вывеской на шесте «Табак для бонвиванов!» (9) примостилась с торца здания. Внутри, за дверями с колокольчиком, находилось просторное помещение – обшитое темными дубовыми панелями и украшенное антикварными люстрами. Все витрины были заняты табачными изделиями: сигаретами, сигарами, табаком для трубок, смесями для кальяна и курительными листьями, привезенными со всего мира. Воздух в лавке был пропитан терпкими ароматами качественного табака; постоянным клиентам, согласно политике фирмы, полагались бесплатные курительные образцы, которыми они могли насладиться тут же в лавке, устроившись на кожаных диванах.

Когда Химмэль вошел в лавку - в ней был только отчим и продавец, которому Нацуки Томео, недовольно выпятив нижнюю губу, читал нотации. Услышав, что звякнул колокольчик над дверью, тот повернул голову и, увидев пасынка, коротко кивнул в знак приветствия и продолжил выговаривать свое недовольство:

- Послушай меня, малый! Ты устроился сюда на работу, не так ли? Ну?... Кто здесь хозяин? Я – здесь хозяин, я – здесь главный! А если я здесь хозяин – значит, ты должен делать то, что я тебе говорю. Ответь мне, чем мы торгуем? А?.. Торгуем мы табаком! И не просто какими-то дешевыми самокрутками, а элитным табаком, который привозят мне поставщики со всего мира. Этот табак у меня выкупают элитные клубы! За этим табаком ко мне присылают своих слуг такие люди, которых тебе приходилось разве что по телевизору видеть! А знаешь, почему эти люди покупают табак у меня? Потому что нигде больше в Токио не найти такого выбора и ассортимента. А ты? Ты ведешь себя так, как будто работаешь в лавке на базаре, будто торгуешь жевательной резинкой!... Ты позоришь мое заведение своими манерами. А мой принцип – каждого клиента обслужить так, как будто он единственный и неповторимый! Так делаются деньги и репутация, понятно тебе?... Вот что я тебе скажу -  еще раз ты доставишь мне неприятности, я тебя уволю. Найду кого-нибудь порасторопнее!

   Невысокий и щуплый продавец с нервным лицом, каждая черточка которого, казалось, всегда находится в движении, виновато сгибался перед хозяином. Химмэль миновал прилавок и ушел в подсобные помещения: там, напротив хьюмидора, (10) находилась раздевалка для персонала. Бросив ранец на скамейку, юноша сел и принялся расшнуровывать ботинки, кусая себе губы: его тошнило от этого места, от надутого индюка-отчима, и от того сознания того, он зависим от него.

Хлопнула дверь раздевалки, пришел напарник. Хиро Нацуто был старше его на четыре года. Этот чуть полноватый крепыш с широкими плечами и смешинкой в простодушном лице любил доступных женщин и пиво, получая зарплату только для того, чтобы растранжирить ее с максимальным шиком в несколько дней.

- Привет, Нацуки-сан! – поздоровался он.

Юноша ничего ему не ответил, даже не взглянул в его сторону. Химмэль ненавидел, когда его называли по ненавистной ему фамилии – Нацуки. Впрочем, фамилию деда – Куроки - он ненавидел еще больше. Друзей он просил общаться к нему по имени – что они и делали, а на остальных он просто не обращал внимания или даже грубо игнорировал.

Достав из шкафчика униформу, Химмэль несколько секунд разглядывал на ней изображение улыбающегося олигофрена, который, сложив руки на груди в услужливом жесте, нависал над надписью «Табак для бонвиванов!» Уже два месяца он носил эту униформу, но его до сих пор не перестало передергивать при взгляде на это вопиющее безобразие. Тяжело вздохнув, Химмэль принялся переодеваться – скоро начинается его смена, нужно отбросить удручающие мысли и сосредоточиться на работе.


__________________________

(1)     Бинди – украшение круглой формы, которое индианки носят на лбу.
(2)     Ласси и чапатис – традиционная индийская еда: напиток и лепешки.
(3)     Икэмен – красивый мальчик или юноша, который привлекает повышенное женское внимание.
(4)     Синдзюку – токийский торговый и деловой район, крупнейший транспортный центр столицы.
(5)     Сибуя – торговый район, где основной потребитель товаров и услуг – молодежь.
(6)     Болливуд – индийский аналог Голливуда.
(7)      Хинди – один из двух государственных языков в Индии.
(8)      «Сарасвати-вандана» - классический индийский танец, посвященный богине Сарасвати.
(9)      Бонвиван (франц.) – человек, умеющий красиво (вольготно, шикарно) жить.
(10)    Хьюмидор – специальное оборудованное хранилище для табака, где поддерживается определенная температура и влажность воздуха.


___________________________






______3______




Рабочий день у Химмэля закончился в половине девятого вечера. Он вернул мотороллер, принадлежавший фирме отчима – на котором развозил заказчикам покупки, на подземную стоянку офисного здания и, отчитавшись перед управляющим табачной лавкой, отправился переодеваться. Теперь было самое время возвращаться в место, официально называемым его домом. Семья Нацуки жила в районе Ееги, отделенном от Синдзюку Центральным парком и угодьями храма Мейдзи – поэтому пешая прогулка занимала не больше получаса, а в теплый летний вечер еще и доставляла удовольствие.

Химмэль прогулочным шагом двигался в нужном направлении, позволив себе поэтическое настроение: он наблюдал за тем как медленно - но неумолимо смуглеют небеса, а солнечный диск проваливается за горизонт – разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики. В зданиях уже зажигали свет – по этажам расползлись причудливые геометрические рисунки, сформированные светлыми и темными окнами. Под кронами деревьев, в кустарниках и пустынных закоулках уже народились сумеречные тени, клубящиеся там и дожидающиеся, когда солнце окончательно исчезнет и синее полотно небосклона растает в черной бездне космоса. Озарялись неоном вывески кинотеатров и баров, где в этот час собирался веселый и шумный народ, намеревающийся покутить перед надвигающимся воскресеньем.  Тут же, на тротуарах, неспешно прогуливались семейные пары среднего возраста, держащие друг друга под руку и негромко что-то обсуждающие – от них так и веяло степенностью и скукой.

Квартира четы Нацуки расположилась на последнем этаже фешенебельного многоэтажного дома. Когда Химмэль открыл дверь ключом и вошел в просторную восьмикомнатную квартиру,  на него тот час обрушился целый шквал разнообразных звуков: в гостиной громко работал телевизор, на кухне пронзительно свистел чайник,  и все это перекрывали крики двух его сестер. Проходя по коридору в свою комнату, юноша невольно стал свидетелем сцены, разыгравшейся в гостиной: тринадцатилетние Рури и Сакура, ухватив друг друга за одежду и что есть силы толкаясь, вопили, напрягая жилы. Вокруг них кружил, как курица-наседка, Нацуки Томео, безуспешно пытаясь их разнять.

- Ты дрянь! – голосила Рури, пытаясь ухватить сестру за волосы. – Я тебе говорила: не трогай мой мобильник! Зачем ты звонила моему парню, а? Зачем? Тебе своих ухажеров мало?!

- Сама дрянь! Не трогала я твой поганый мобильник! – визжала Сакура.

- Я тебе сейчас все волосы повыдираю!

- Девочки мои! Хватит! Хватит! - причитал раскрасневшийся отец.

- Отойди, отец! – еще сильнее разошлась Рури. – Не мешай! Я сама с этой предательницей разберусь… Ах ты, змеюка, думаешь, можно на до мною вот так подшучивать?

- Ты маниакальная психопатка! Ничего я не делала! Чего цепляешься? - абсолютно одинаковые лица сестер, приближенные нос к носу, были искажены злобой, и ни одна из них не собиралась уступать.

В коридоре появилась мать – не обращая внимания на драку в гостиной, она, мягко улыбнувшись, обратилась к Химмэлю:

- Ты пришел, наконец-то! Опять задержался на работе?

Тот неопределенно кивнул в ответ. С ней он общался так же, как некогда с Анэко Куроки – своей бабушкой:  не перечил ей и не грубил, а просто упрямо игнорировал. За эти два прошедших с момента его приезда месяца, он едва ли сказал ей что-либо более развернутое, нежели односложные ответы.

- Все уже поужинали, но я тебя специально поджидала, чтобы накормить, - сделав вид, что не замечает его отстраненности, продолжила Кёко. – Давай, забрось ранец в комнату, вымой руки и приходи на кухню.

Вернувшись в скворчащей на плите сковороде и кастрюлям, женщина закурила сигарету и встала у окна, задумчиво глядя наружу. Это давно вошло у нее в привычку: курить на кухне, спрятавшись там от мужа и дочерей, словно улитка в раковине – такие действия были своеобразным протестом против всего того, что наполняло её жизнь. Кёко ненавидела свою жизнь: размеренную, просчитанную до мелочей, наполненную скрипящей монотонностью и бытовым песком – не этого она всегда хотела, не об этом всегда мечтала!...

Человек со стороны, узнав о ее истинных настроениях, искренне бы поразился этому, и, конечно, никогда бы не смог понять – ведь со стороны казалось, что у Кёко Нацуки есть все составляющие нехитрого женского счастья!  Она была замужем за довольно состоятельным человеком, муж её обожал – и не жалел денег на подарки для неё и любимиц-дочерей, их семья жила в квартире с гостиной,  столовой, кабинетом-библиотекой и восхитительным садом на крыше, а на каникулы они ездили в собственный загородный дом на горячих источниках или же отправлялись за границу. Многие родственники и знакомые Кёко не могли себе позволить такого образа жизни и истово завидовали ей. Но если б эти завистники были в состоянии представить, как она несчастна!

На кухню вошел Химмэль, он уже переоделся в домашнюю футболку и старые джинсы. Кёко отбросив свои безрадостные мысли, бросилась к плите и принялась хозяйничать: накладывать еду в тарелку, наливать ароматный чай. Сын тем временем взял пульт и включил телевизор, висящий под потолком – понажимав на кнопки, он выбрал канал, по которому транслировалась какая-то мелодрама. Когда мать поставила перед ним тарелку, он взял палочки для еды и принялся есть, глядя в телевизионный экран. В гостиной девичьи визги смолкли: значит, Рури и Сакура либо разбежались по своим комнатам, либо убили друг друга.

Кёко, неловко перебирая в руках кухонное полотенце, присела за стол напротив. Она разглядывала лицо сына со смесью гордости и боли: любая мать должна гордиться тем, что произвела свет красивого ребенка – однако, вместе с тем, все в Химмэле напоминало ей мужчину, разбившего ей сердце. Мужчину, нежданным вихрем ворвавшегося в её жизнь и так же внезапно исчезнувшего из нее, подобно миражу в пустыне. Эти осколки - запачканные грязью отцовских интриг и безжалостно измельченные трусостью Нацуки Томео - Кёко не могла собрать вот уже шестнадцать лет; её сердце по-прежнему кровоточило и надсадно ныло – каждый день, каждую ночь, каждый час её жизни…

- Как твои дела в школе? – решилась спросить Кёко, стремясь нарушить их молчание.

- Нормально, - Химмэль даже не повернул голову в её сторону.

- Звонил твой классный руководитель, он сказал, что у тебя есть некоторые сложности по нескольким предметам… Может быть, пора поговорить о том, что тебе сложно работать в лавке шесть дней в неделю? Я поговорю с Томео, он изменит тебе график, и ты сможешь больше времени уделять школе…

На этот раз Химмэль и вовсе не удостоил мать ответом, продолжая упорно смотреть в телевизор и пережевывать еду. Кёко выждала еще минуту, потом вновь заговорила очень мягко:

- Химмэ-тян, сынок…

Юноша бросил палочки для еды на тарелку и резко поднялся из-за стола:

- Я наелся. Спасибо, - сказав это, он быстро ушел.

Дрожащими руками Кёко зажгла очередную сигарету и нервно затянулась, сдерживая подступившие к глазам слезы. За все прошедшие годы она отлично усвоила суровые уроки женской терпимости:  научилась терпеть нелюбимого мужчину рядом с собой, привыкла молча глотать горькие слезы, сжилась с клеткой – которой для нее стал брак с Томео Нацуки. Кисё Куроки, ее отец, был дальновиден: он знал, что легче всего привязать Кёко к домашнему очагу и супругу через общих детей – ведь, становясь матерью, женщина становится беззащитнее и, следовательно, смиреннее!

Почти шестнадцать лет она мечтала вернуть себе сына! Кёко всегда понимала, что это воссоединение не будет гладким и картинно-радостным: ведь, приезжая на праздники в дом отца, она не единожды наталкивалась на холодное отчуждение со стороны сына. После того, как Химмэль, наконец-то, переехал в Токио, Кёко - понимая, что сыну необходимо время, чтобы свыкнуться с новыми условиями жизни - осторожничала и не пыталась заводить с ним серьезных разговоров. Она не знала подробностей жизни сына в Симоносеки – ей никто об этом не рассказывал, но, зная отца, без особого труда могла представить, насколько тяжело тому приходилось в доме деда! И  отчетливо ей становились ясны причины сыновнего отчуждения, с которым она сталкивалась со дня его приезда: Химмэль считает свою мать  предательницей…

Предательницей, бросившей обременявшего ее ребенка-полукровку, и шестнадцать лет подряд ведущей вольготный образ жизни в столице! Несомненно, Химмэль считает свою мать легкомысленным и бездушным созданием, которому нет оправдания… И как ему попытаться объяснить? Как поведать о том, что произошло на самом деле? И захочет ли Химмэль выслушать и понять?...

Как же рассказать сыну о некоем Ингу, с которым она встретилась в Америке? О любви, которая, словно в сказке, обрушилась на Кёко, едва она увидела его? О планах, которые они с Ингу строили на будущее, о радужных мечтах – что сладко кружили голову?... И как рассказать о предательстве Ингу и о том, как Кёко, вопреки всему, ждала его возвращения? О том, что, даже будучи выданной замуж за Нацуки Томео, она надеялась, что Ингу приедет за ней и сыном? И о том, как собственный отец шантажом отнял у нее Химмэля, ни на секунду не задумавшись о том, какие страдания будут испытывать мать и ребенок в разлуке?...

Кёко затушила сигарету в пепельнице, выключила телевизор и, как старательная домохозяйка, принялась собирать посуду со стола.

«…Я уже давно не жду тебя, Ингу, давно ни на что не надеюсь, - подумала она, кусая себе губы. – Единственное, что я хотела бы узнать, это ответ на вопрос о том, почему ты меня предал вот так? Почему?...»








Выйдя из душа и обтираясь насухо полотенцем, Химмэль стоял перед запотевшим зеркалом, занимающем полстены в ванной комнате.

Юноша специально не вытирал поверхность зеркала, чтобы лучше разглядеть себя: всякий раз, видя в отражении свое лицо, он хотел ударить по нему кулаком. Он презирал собственный облик – хотя от каждого встречного-поперечного слышал похвалу своей красоте. Химмэль ненавидел всего себя: это стройное тело – которое находили желанным даже парни, и аристократически-бледное лицо, но особенно – свои серые глаза.  Потому что, благодаря своей внешности, он всегда был для собственной семьи чужаком - на нем словно стояла несмываемая печать «проклятый ублюдок».
 
Деда Куроки цвет глаз внука приводил в бешенство; сначала он заставлял того носить очки-хамелеоны, а потом контактные линзы, от которых у Химмэля появлялась резь в глазах и раздражались слезные железы. Но боль внука ничего не значила для господина Куроки, ему важнее было спрятать следы генетического «уродства» на лице внука. Вступив в подростковый возраст, Химмэль стал быстро обгонять сверстников в росте – его организм будто спешил повзрослеть, расцвести. По мнению деда, это было еще одним ненужным напоминанием о постыдном генофонде внука – и Химмэль даже сказал однажды так: «Дед будет доволен мной только в том случае, если я превращусь в сигаретную пачку – тогда меня станет  удобнее прятать в карман». Кисё Куроки всегда стремился подчеркнуть, что его внук – выродок, живущий в уважаемой семье только благодаря какому-то выдающемуся благодеянию. Когда Химмэль ходил в младшую школу, дед за самую незначительную провинность порол его ремнем с тяжелой пряжкой, а к средней школе перешел на палку – стремясь выбить из внука малейшее стремление к неповиновению воле опекуна.

Когда чаша терпения внука переполнилась, то он поднял бунт против деда: Химмэль презирал его и не хотел этого скрывать. Однако семена слепой злости по отношению к «нечистой» крови, щедро посеянные Кисё Куроки в его душе, уже дали всходы: Химмэль не умел уживаться с самим собой, его рвали на части противоречия - он ненавидел себя, но из гордости никогда бы не сознался в этом.

Не в состоянии принять себя, Химмэль не мог принять и чувств, которые будил в людях. Да, он скандализировал свой образ во время жизни в Симоносеки – разыгрывая для деда сценки поцелуев с различными парнями – однако дальше этих игр Химмэль и не думал идти. В него влюблялись и юноши и девушки, а он, только заметив проявления чувств, начинал сторониться их. Ему были неприятны эти эмоциональные притязания – словно кто-то накладывал на него жадную руку и стремился сделать своей собственностью.

Накинув халат, Химмэль покинул ванную комнату и прошлепал босыми ногами до своей комнаты. В коридоре было темно и тихо, только в гостиной слышался звук работающего телевизора – субботними вечерами там любил сидеть отчим. Сестры в это время обычно или спали или, запершись в комнатах, бродили по необъятным просторам интернета. Оказавшись в своей комнате, юноша сменил халат на шорты из мягкой ткани, открыл окно, присел на подоконник и закурил сигарету.

На темном небе мерцали серебряные звезды, чуть ниже рваными нитками жемчуга и алмазов расстилались огни столицы – яркие и тусклые, большие и маленькие. Он понаблюдал за этими огнями, но вскоре это ему наскучило, Химмэль докурил  и закрыл окно. Настроив будильник на мобильном телефоне, он выключил свет и рухнул на постель.

Но сон не шел; юноша лежал, подложив под голову руки, и глядя в темноту.

Его мысли вернулись к тому, что так задело его днем в разговоре Йоко и Кхана. Когда друзья заговорили о делах театра, Химмэль в который раз невольно задумался о том, насколько трудно ему серьезно заниматься сценическим мастерством, одновременно учась и работая. Он ведь поехал в Токио именно за тем, чтобы приблизить к себе мечту стать артистом – но вместо этого он практически все время занят посторонними делами! Химмэль ведь знал, на что способен:  у него были вокальные данные, он очень неплохо танцевал, а, оказавшись в «Харима», обнаружил, что склонен легко осваивать актерское ремесло.

«А в тебе сидит прирожденный артист!» - одобрительно заметил, впервые увидев его перевоплощение на сцене, Ихара Кинто. Именно после этих слов Химмэль был зачислен в театральную труппу. Однако, по сложившимся обстоятельствам, в театре Химмэль может работать только по воскресеньям, что мешает ему попытаться получить одну из ведущих ролей. И не в одном театре дело, в конце-концов!... Химмэль не видел для себя смысла в учебе, ему не хотелось грызть гранит науки потому только, что этого хочет его семья - зачем все это, если, в конечно счете, им на него наплевать? Он же всегда был для них чужим, с младенчества ему старательно вбивали это в голову! Так почему он сейчас обязан делать то, что хотят они?...

Судя потому, насколько эти размышления начали расшатывать его самообладание, пришло время серьезно задуматься над тем, стоит ли продолжать учебу в старшей школе. Химмэль, спросив себя об этом, уже знал ответ - да, он хочет сам выбирать свой путь! Но тут же перед ним вставала другая проблема: оставив учебу, ему придется бросить так же работу в табачной лавке, и плюс к этому, еще и надо будет искать жилье, поскольку на милость отчима Химмэль не собирался рассчитывать. Даже если он полностью посвятит свое время театру, за свою работу там он будет получать, в общем-то, гроши.

- Я мог бы на первое время найти работу в другом месте, - размышлял вслух юноша. – В кафе или в магазине каком-нибудь, главное, не зависеть никоим образом от Нацуки! Вот если бы только дядюшке Ихаре удалось найти деньги для новой постановки!

Тут Химмэль решил себя одернуть, поняв, что сейчас невольно переключится на  мысли о написанном Кинто Ихара мюзикле «Японские дни, русские ночи» и о проблемах финансирования сего проекта. Ну а если он начнет сейчас об этом думать – то не заснет до утра, а ведь нужно отдохнуть и быть в тонусе. К черту все терзания, сейчас надо спать!

Повернувшись на бок, он подбил себе подушку, уткнулся в нее лицом и закрыл глаза.







______4______





Утром он не услышал звонка будильника. Проснувшись и разлепив веки, Химмэль удивился тому, что солнце уже так высоко в небе: потянувшись к телефону, он увидел, что тот благополучно выключился из-за разрядившегося аккумулятора. Выругавшись, Химмэль соскочил с постели, споткнулся о сброшенное и перекрутившееся с покрывалом одеяло, поднялся и выбежал из комнаты. Настенные часы в коридоре показывали девять утра – а он должен был проснуться два часа назад и к этому времени уже направляться в «Харима»!

Он бросился в ванную, но, дернув за ручку, обнаружил, что внутри кто-то заперся. Судя потому, что за дверью сквозь шум воды слышалось работающее радио, это была одна из сестер. Постучавшись, но не добившись ответа, Химмэль умылся на кухне, затем вернулся в комнату и принялся лихорадочно одеваться. Натянув на себя первую попавшуюся одежду и убрав встрепанные после сна волосы в хвост, Химмэль прошел на кухню, где, включив воду в раковине, принялся умываться и полоскать рот.

- Химмэ-тян, доброе утро! – появилась за его спиной мать. - Что ты будешь на завтрак?

- Ничего не буду, я опаздываю, - буркнул Химмэль.

- Нельзя так! – тут же возмутилась Кёко. - Сейчас я сделаю бутерброды и чай! Перекусишь, тогда и побежишь.

- Я ничего не буду, - повторил юноша. – Мне некогда.

Пока он ходил в комнату за заплечной сумкой, куда он положил мобильный телефон и устройство для подзарядки аккумулятора к нему, и обувался -  мать все же умудрилась намазать арахисового масла на разрезанную пополам сладкую булку. Химмэль взял булку, и кусая её на ходу, поспешно вышел, не попрощавшись с провожающей его матерью.

Театр «Харима», обосновавшийся на цокольном этаже офисного здания, походил на котел, внутри которого бурлила наваристая похлебка: всюду было движение, голоса, звуки музыки и топот ног, каждый человек здесь занимался своим делом, не обращая внимания на остальных. На сцене передвигались декорации, проверялось перед вечерним представлением оборудование, и тут же сновала уборщица, драившая полы шваброй. Театр был небольшим, поэтому отдельных гримерок в «Харима» не имелось: за сценой, в большой комнате, рядами стояли гримерные столики с зеркалами и подсветкой, тут же находились несколько альковов, отделенных от общего помещения портьерами – за ними актеры переодевались. Сейчас, в преддверии вечера, эта комната была наполнена людьми: кто-то из них перебирал грим, кто-то старательно штопал театральный костюм, кто-то болтал по мобильному телефону, закинув ноги на столики. Везде царила духота – особенно в подсобных помещениях, поскольку кондиционеры в целях экономии включались только во время представления, а небольшие окна, открытые нараспашку, не приносили никакого облегчения в летнюю жару. Из под двери, ведущей в специально оборудованную курилку, выползал сизый табачный дымок, и, смешиваясь с запахами краски, лака, косметической химии и грима, прибавлял колорита театральному кумару. Остальные помещения были отданы под хранилища костюмов и материалов для декораций, но на этом владения семьи Кинто не заканчивались – с противоположной главному входу в театр стороны, находилась квартирка, где и проживали владельцы театра. Йоко, дочь Ариоки и Ихары Кинто, в буквальном смысле выросла в театре, с младенчества помогая родителям служить у алтаря Мельпомены. (1)

- Кхан! – гаркнула, перекрикивая музыку, Ариока Кинто – коренастая женщина среднего роста - встав в центре театральной сцены и глядя в сторону режиссерского пульта, где юноша самозабвенно копался. Когда Кхан вопросительно выпучил на нее глаза, женщина продолжила: - Хватит там ковыряться! Готов чай и печенье. Спускайся и перекуси, пока ребята все не съели!

 «Ребятами» госпожа Кинто  называла всех участников труппы, независимо от их возраста и пола, к которому они принадлежали. Оглянувшись по сторонам и не увидев искомого человека, она снова гаркнула:

- Химмэ! Химмэ!

- Что? – голова, повязанная грязным полотенцем, свесилась откуда-то сверху, уголком рта он продолжал удерживать несколько гвоздей. Оказывается, Химмэль, словно наездник на коне, сидел на почти трехметровой декорации, перепоясавшись широким ремнем с висевшими на нем различными инструментами, и стучал молотком, забивая гвозди в конструкцию. Из-за нехватки денежных средств, те участники труппы, что были задействованы лишь в эпизодических ролях, так же подрабатывали в театре разнорабочими; прибегая сюда по воскресеньям с утра Химмэль занимался именно этим - что-то ремонтировал, красил или перетаскивал с место на место - а вечером выходил на сцену.

- Ты слышал? Спускайся тоже, чай готов!

- Спасибо, но я не хочу. Дядя Ихара просил подлатать эту декорацию, - ответил юноша и снова выпрямился, собираясь продолжить прерванное занятие.

- А ну слезай оттуда! – голос женщины внезапно сел, превратившись в густой мужицкий бас, от которого мелко завибрировал воздух. – Мне что, силой тебе еду в рот запихивать? Ты мой родственник все же, я просто обязана за тобой приглядывать!

Пришлось Химмэлю спуститься. Госпожа Кинто тут же шутливо ущипнула его за бок, ухватив сквозь футболку пальцами кусок кожи, и продолжила гудеть:

- Это что, а? Где здоровый жир? Почему мне кажется, что ты похож на палку?

- У меня конституция такая! – возразил Химмэль, безуспешно пытаясь освободить свой бок.

- Еще бы, конституция! – хохокнула женщина и, смилостивившись, отпустила его. – Знаю я вас, современных красивых мальчиков, и вашу диету: два капустных листа и пачка сигарет в сутки! Откуда тут появиться нормальной  фигуре?

- Ну, госпожа Ариока, - заметил Кхан, проходя мимо, - а девчонки вот сохнут по его фигуре!

- Много ли понимают современные барышни! – отмахнулась Ариока Кинто, подгоняя Химмэля в сторону подсобных помещений.

Таков был обычай владельцев «Харима»: перед представлением угощать весь персонал чаем и печеньем за свой счет. Подносы с дымящимися кружками и тарелками уже стояли в гримерной комнате на столах, а рядом с ними столпился оживленно болтающий и хрустящий печеньем народ: труппа театра состояла в основном из творческой молодежи, недавно закончившей театральные факультеты. Людской гвалт разбавлял телевизор, включенный на музыкальном канале и транслирующий клипы. Йоко, болтающая с несколькими девушками, оставила разговор, едва завидела в гримерной Кхана – тут же приняв на себя вид старательной жены, она шагнула к нему, взяла за руку и устроила у стола, следя за тем, чтобы он перекусил. Химмэль, который никогда не любил печенье как таковое, сделал несколько глотков чая и вознамерился было сбежать в курилку, когда в комнату вошел Ихара Кинто с газетой в руках.

- Вы только бы прочли эту статью, милые мои! – заявил он, встряхнув печатным изданием над своей головой. Этот худой мужчина с залысинами на крупном черепе не обращался ни к кому конкретно, и все уже давно привыкли к тому, что Ихара, придя к какой-нибудь мысли или прочитав что-то особенное, тут же отправлялся поделиться ею с труппой. – Что пишут эти культурные аборигены! Вот послушайте: «Неизбежно исчезновение театра – он устарел! Современное общество, исповедующее технократию и перфекционизм, уже не нуждается в таком культурном явлении, как театр. Традиционные формы театрального искусства исчерпали себя и будущее за телевидением, медийными проектами и кинематографом – сей факт признает любой образованный человек, который желает идти в ногу со временем.  Выжить в новом мире имеют право лишь необходимые элементы сценического мастерства, без которых немыслимо актерское ремесло – эти элементы должны служить учебными пособиями. Все прочее же обязано кануть в небытие!...»

Театральная труппа, выслушав его, разразилась дружным: «Бууу! Автора на мыло! На мыло!»

- Читая вот такие опусы, как не обратишься к мысли, что мы оказались в мире антиутопии? – продолжал возвещать Ихара Кинто, подплывая, словно морской флагман, к столам с угощением. – Оруэлл (2) и Брэдбери (3) провидцы, пророки, ей-богу! Вот вам образ мыслей живых роботов, воспитанных зомби-ящиком, - он ткнул коротким и кривым пальцем в телевизор. -  Это психология планктона, а не человека! И этот планктон по утрам принимает «Прозак» (4), дабы спокойно проторчать на работе с девяти до шести и не дать по морде сволочу-боссу – при этом строчит эти идиотские эссе для публикаций, а вечерами сидит у телевизора или компьютера, отключившись от действительности, потом укладывается спать – чтоб с утра повторить все с самого начала. Это, по их мнению, нормальная, полноценная жизнь – и они хотят, чтобы абсолютно все жили точно так же. Вот так, милые мои, рожденные ползать пытаются обрубить крылья тем, кто может летать; ведь нельзя же, в самом деле, указывать человеку - как мыслить, во что верить, кого любить и чем восхищаться – и утверждать при этом, что этот человек свободен!

Он замолчал, хрустя печеньем, а госпожа Ариока заботливо подсунула ему кружку с чаем:

- Не нервничай сильно, дорогой, это вредно для твоего давления. Выпей, это твой любимый, с мятой!

Считается, что брак может быть прочным и счастливым только тогда, когда мужчина и женщина имеют что-то общее в характерах и жизненных целях – впрочем, если изначально этого нет, как утверждает пословица, супруги, прожившие много лет в браке, все равно невольно становятся похожими друг на друга. Однако чета Кинто не была из их числа; трудно было представить себе более несовместимых супругов, нежели Ариока и Ихара!  Госпожа Ариока была родом из глубокой провинции, все ее образование ограничивалось средней школой и курсами кассира-продавца, которые она окончила, приехав  в Токио. Устроившись работать в магазин, и не имея в столице друзей, Ариока свела знакомство с уличной компанией, разъезжающей на рычащих байках и нагоняющей страх на жителей пригорода – и вскоре стала подругой их предводителя. Несколько лет, проведенные среди грубых и отчаянных парней, сделали Ариоку похожей на них: разговаривала она грубовато и исключительно «мужским» тоном (5), была прямолинейна и не стеснялась отстаивать свою правоту силовыми методами. Господин Ихара же, напротив, был коренным токийцем и происходил из уважаемой семьи; из-за слабого здоровья телом он был тщедушен, но вот умом всегда выгодно выделялся. С детства он мечтал посвятить себя театральному искусству, и, стремясь стать действительно асом своего дела, уезжал учиться в Бродвейскую школу, закончив ее с отличием. Вернувшись  в Японию, Ихара занял у родных денег, арендовал помещение и собрал свою первую труппу – и тогда же встретил Ариоку. Они поженились спустя месяц после знакомства, несказанно удивив всех вокруг; никто не верил, что этот брак сможет продержаться долго, слишком уж разными были муж и жена! С тех пор прошло уже почти двадцать лет, а чета Кинто до сих пор вместе и, более того, счастлива! Ариока держала на себе финансовую часть их общего дела: договаривалась с банками о предоставлении займов, дискутировала с арендодателями о стоимости помещений и вела блатные разговоры с якудза, что собирали дань в их районе. У последних она, благодаря своему прошлому, была на особом счету и денег с семьи Кинто якудза снимали немного. Ну, а пока жена решала насущные вопросы, Ихара полностью отдавался творчеству: он ставил на сцене переработанные сюжеты западных авторов, куда от души добавлял музыки, песен и танцев – превращая каждую постановку в нечто неповторимое. Поэтому - несмотря на все трудности, которые сваливались на их маленький театр в нелегкие времена конкуренции с растущими на каждом углу кинотеатрами и развлекательными клубами – свободных мест в зрительском зале не бывало практически никогда.

- Как сказал в свое время Дидро, прогресс не остановить! Да разве я спорю с ним, а? – продолжал тем временем Ихара Кинто страстно, не замечая, как стекла его круглых очков начали потеть от дымящегося чая. – Но моя позиция такова: прогресс не должен убивать в людях творческую индивидуальность, уравнивая всех по средним показателям – и, тем более, не должен уничтожать традиционное ради новационного. Как может устареть театр, который как раз и является мостом между общечеловеческим прошлым и будущим?.. И нельзя просто взять - и обязать исчезнуть одну из сфер искусства, не обеднив при этом искусство в целом! Умники, пишущие о том, что пережитки традиционализма нужно изгонять из современного искусства, желают, видимо, чтобы наша культура состояла вот из этого, - он снова указал на экран телевизора, где в этот момент тощая нимфетка в  ультракороткой юбке и полупрозрачном топе, отплясывала под незатейливую мелодию. – Из бездарных выскочек и звезд-однодневок, понятия не имеющих о том, что такое настоящее искусство и подлинный артистизм, лица которых забываются толпой через неделю, после того как те исчезают со сцены. Вот какую замену предлагают тысячелетней театральной традиции!

Пока дядюшка Ихара говорил, Химмэль и не заметил, что выпил весь свой чай - юноша вообще мог слушать его часами, настолько тот умел красиво и интересно рассказывать. Все услышанное из его уст, Химмэль старался тут же накрепко запомнить, будучи твердо убежден, что умная мысль всегда может пригодиться. Ихара Кинто, по-отечески относясь к юноше, хвалил того за артистизм, но, одновременно, не переставал ругать за необразованность - ведь Химмэль, желая досадить деду, практически не учился в Симоносеки, да и теперь не горел желанием менять квалификацию на отличника.

- Так, еще пять минут и все должны разбежаться по своим делам! – скомандовал Ихара, поглядев на часы. Оглядевшись и приметив Химмэля, он обратился к нему: - Вот ты где! Что, уже закончил с декорацией номер три?

- Почти закончил, - Химмэль отставил кружку. – Сейчас все будет готово.

Сказав это, он почти выбежал из гримерной комнаты, чувствуя себя виноватым перед владельцами театра. Госпожа Ариока проследила за ним задумчивым взглядом, потом негромко обратилась к мужу, так, чтобы никто другой не смог ее услышать:

- Это я его отвлекла от работы, иначе он и не перекусил бы вовсе. Химмэ так старается показать свое трудолюбие: за воскресенье он работает разнорабочим по театру столько, сколько другие за неделю, и это при том, что он учится и работает в лавке отчима шесть дней в неделю. И делает он это все ради того, чтобы ты дал ему возможность выходить на сцену в эпизодической роли. Мне кажется, дорогой, ты его третируешь.

- Вовсе нет, - ответил Ихара, но заметив упрек в глазах жены, он с улыбкой продолжил: - Возможно, самую малость, милая моя. Но так надо.

- Кому надо? Он еще ребенок!

- Ему и надо. Ты видишь просто смазливого мальчишку, а я – весьма перспективного артиста. У него большой потенциал, любой профессиональный продюсер в Токио сразу это заметит, едва только его увидит. Но он слишком… необразован, вспыльчив и наивен! Мальчишка чуть ли не вчера приехал из провинции и еще понятия не имеет о том, каково это: быть артистом. У него нет представления, насколько это тяжело как в физическом, так и духовном смысле! Химмэ весьма талантлив, но еще рано возлагать на него слишком большие надежды – иначе вместо ограненного бриллианта может получиться очередная  сосновая щепка, завернутая в блестящую мишуру, - и Ихара Кинто в третий раз взглянул в сторону телевизора. –  Пускай пока побегает, привыкнет добросовестно выполнять даже самую незначительную работу, приучится быть старательным без поощрения со стороны. А дальше посмотрим.

- «Посмотрим»? Так ты дашь ему роль в новом мюзикле?

- Если на этот раз постановка не сорвется, то, конечно, дам, - рассмеялся он и обнял жену за плечи. – Но пока не стоит ему об этом говорить.







- Как ты смел так поступить, негодяй? – воскликнул, высокий молодой человек в белом мундире. – Заманить Фэридэ-ханым на вашу пирушку и запятнать репутацию честнейшей девушки в городе! Из-за тебя она вынуждена уезжать, чтобы не страдать от косых взглядов людей на улицах!

Химмэль, облаченный в такой же белый мундир с позолоченными погонами, рассмеялся тому в лицо:

- И что? Ты пришел поквитаться со мной, племянничек богатенького паши? Явился сюда, звякая саблей, в надежде напугать меня?

- Я пришел, чтобы заставить тебя принести извинения Феридэ-ханым!

- Я не стану извиняться! И не важно, кто ты и насколько богата твоя семья. К тому же, слишком поздно – все знают, что завтра ранним утром она покинет этот город навсегда. Мне известно, почему ты злишься, Исхан-бей! Ты предлагал ей стать твоей женой, но она отказала тебе! По мне, Фэридэ-ханым слишком пуглива: я даже не прикоснулся к ней, а она уже упала в обморок…

- Мерзавец! – не дав Химелю договорить, молодой человек ударил его по лицу. – Не смей так говорить о ней!

Химмэль покачнулся, прижал ладонь к горящему от удара лицу, затем, зарычав, схватился на кобуру. Но ударивший его выхватил револьвер первым и нажал на курок – от прозвучавшего выстрела зрители в зале напряженно вздрогнули, наблюдая за тем, как вокруг героев на сцене заклубился синеватый пороховой дымок. Химмэль, отшатнувшийся от стрелявшего, повис на руках удерживающих его солдат – на его противника тоже набросились люди, хватая за руки и отнимая оружие.

- Исхан-бей! Бурханеддин бей! Вы сошли с ума! – слышались крики. – За это вас обоих отдадут под трибунал! Что с Бурханеддином?

- Ранен в руку, ничего страшного! Просто царапина.

- Увести немедленно обоих!

Химмэль, оказавшись за кулисами, сразу отошел в сторону, чтобы не мешать выходящему на сцену кордебалету. Тонкие как тростинки девушки, одетые в облегающие черные комбинезоны и такого же цвета шапочки, вылились на сцену, сжимая в руках штандарты с переливающейся синей тканью и под невероятно глубокую и печальную мелодию начали танцевать. Сцена сейчас была погружена во мрак, прожекторы выхватывали из тьмы только движение штандартов – символизирующих волны моря, по которому плывет пароход, увозящий с собой главную героиню. Актриса, играющая Фэридэ, возвышалась над танцующими, стоя на балкончике и опираясь на перила; её опечаленные глаза были устремлены вдаль, а поющий голос – надтреснут грустью:


- Мне говорили «не печалься»
О песне, оборвавшейся так рано!
Верь! Лишь верь! И не сдавайся!
Я верила – и вера мне лечила раны.
В который раз петь птица перестала,
Но лишь затем, чтобы вновь пропеть
В чужом краю у незнакомого причала:
Моя горькая любовь, не открывай мне уста, не надо!
Не проси меня петь никогда - сердце полно муками ада.
О, сама жестокость, не перечь мне!
В тебе лишь отрада.
Не проси меня петь никогда, сердце полно муками ада…


Химмэль прошел в гримерную комнату, на ходу отклеивая себе русые усы и снимая парик. Теперь его выход только в конце представления, когда нужно будет выйти в массовке, изображая кого-то из многочисленных родственников Феридэ. Положив усы и парик с пронумерованный инветарный ящик, Химмэль стал расстегивать пуговицы мундира, краем уха он продолжал прислушиваться к лиричной песне, закончившейся невольными аплодисментами публики – трагический образ красавицы Феридэ всякий раз приводил зрителей в восторг.

Музыкальная пьеса, поставленная Ихара Кинто по мотивам романа Решада Нури Гюнтекина «Чалыкушу», рассказывала историю турецкой девушки Феридэ – сироте, выросшей в доме своих богатых родственников. Так вышло, что она влюбилась в своего старшего кузена Кямряна, сына ее тетки-опекуна, красивого и избалованного молодого человека. Она скрывала свои чувства, однако вскоре обнаружилось, что Кямрян давно ее любит – просто не знает как в этом признаться такой дикой и ребячливой девушке как она.  Родные, обрадованные взаимностью чувств, решили их поженить, но свадьба так и не состоялась: за три дня до церемонии Феридэ приносят письмо, из которого она узнает об измене любимого человека. Девушка, не желая слышать оправданий жениха, решается на отчаянный шаг: ночью она сбегает из дома тетки, решив жить своей жизнью и самой зарабатывать себе на хлеб. Она становится учительницей и уезжает в дальние края, убегая от Кямряна и родных, разыскивающих ее. Феридэ, словно перелетная птица, не остается надолго в одном месте: ее преследуют тени прошлого и предрассудки настоящего - везде, где она появляется, начинают расползаться слухи, порожденные восхищением и завистью к ее красоте. В нее влюбляются, без конца предлагают руку и сердце, но она отвергает всех претендентов – сердце ее навсегда отдано неверному Кямряну. Химмэль играл небольшую роль Бурханеддин бея, майора-повесы, ради куража поспорившего с полковыми товарищами о том, что сможет хитростью заполучить недоступную Феридэ.

- Химмэ! – из маленького коридора, выглянула госпожа Ариока, в руке у нее было трубка от стационарного телефона. – Ты где? Иди сюда, звонит Нацуки-сан. Говорит, срочное дело.

Юноша нехотя поднялся со стула и подошел. Зачем отчиму звонить воскресным вечером, да еще не на мобильник, а в сам театр?

- Алло, слышишь меня? Мы с Кёко и девочками в кинотеатре, тут ужасная связь!  – заорал Томео Нацуки в трубку. – Почему ты выключил свой мобильный телефон?

- Я не выключал, он разрядился, а я забыл про это, - Химмэль действительно, придя в театр, бросил сумку и напрочь забыл про свой мобильник.

- Как ты можешь быть таким легкомысленным! Мне же пришлось потревожить госпожу Кинто из-за тебя. Она только что мне сказала, что ты закончил свой эпизод! Это хорошо, потому что у тебя есть работа. Мне только что позвонил управляющий, сказал, что пришел очень важный заказ, который нужно доставить до восьми вечера… Ты слышишь меня?  Нацуто ушел еще в пять, ведь сегодня короткий день, и тот не может до него дозвониться!

- Не могу, я занят, - отрезал Химмэль раздраженно. – Пусть управляющий вызовет курьера со стороны.

- То же мне, занят! Велика важность! – отчим пренебрежительно хмыкнул. – Я уже спросил у Кинто-сан, свободен ли ты и она сказала, что роль у тебя в конце незначительная, обойдутся и без тебя. А если вызывать курьера, это займет лишние время и деньги, а ты ведь сейчас неподалеку! Так что, давай, не подводи меня, беги скорее в лавку, управляющий ждет тебя! Быстро! Быстро!

- Я же сказал… - начал цедить сквозь зубы разъяренный Химмэль, но в отчим уже разорвал связь, в динамике слышались только гудки. Усилием удерживая себя от желания с силой швырнуть трубку, юноша кусая себе губы, аккуратно положил ее на аппарат. Его колотило от злости: вот как, вызвать курьера со стороны накладно, а испортить пасынку выходной – это, значит, нормально? И что это за обращение: «Быстро!» - что вообще за тон такой? Томео Нацуки разговаривал с ним так, будто Химмэль тут не серьезным делом занимается, а так, в песочнице играется!

- Химмэ, - мягко произнесла Ариока Кинто, наблюдая за сменой чувств на лице юноши, - думаю, тебе стоит выполнить просьбу Нацуки-сан. Если заказ нужно везти недалеко, то ты вернешься к окончанию представления.

Сказала она так не из-за большой любви к Томео Нацуки – напротив, Ариока считала родственника мужа самодовольным хомяком, окопавшимся в своей норке и дальше нее не высовывающего своего куцего носа. Однако она опасалась, что Химмэль, отказавшись выполнить поручение, прогневает отчима, и юношу в качестве наказания попытаются выслать обратно в Симоносеки.

- Ты сделаешь это, ведь так? – осведомилась женщина.

- Да, конечно, - поборов себя, кивнул Химмэль, правда, взгляд свой он спрятал, уставившись на свою обувь. Потом прибавил с усмешкой: - Я быстро обернусь, вот увидите! Постараюсь успеть.

- Эй, ты ж в костюме! – вскричала госпожа Ариока, увидев, что он со всех ног бросился к выходу.

- Я очень быстро, Кинто-сан! – крикнул в ответ Химмэль уже из-за дверей.  – Я честно-честно его не испорчу! Клянусь!

Ариока Кинто неопределенно махнула рукой и рассмеялась: не мальчишка, а ураган какой-то! Попробуй его остановить!

Управляющий лавкой «Табак для бонвиванов!», увидев Химмэля в костюме майора турецкой армии, оторопел – он не нашелся, что сказать, и просто передал тому коробку, в которую был упакован ящичек с сигарами, и фирменный бланк-заказ, где были записаны адрес и имя заказчика. Химмэль поглядел на адрес: район Симбаси – что ж, придется гнать мотороллер на предельной скорости. Слава богу, что он уже разобрался в нагромождениях районов и хитросплетении токийских улиц – первую неделю своей работы курьером, Химмэль вообще не расставался с электронной картой, боясь заблудиться в железобетонных джунглях.

Район Симбаси граничил с Гиндзой, и воскресенье особенно сверкал огнями и обжигал вспышками рекламы, которая была повсюду: на подсвеченных лампами щитах, на стенах зданий, на огромных мультимедийных экранах, на столбах, уличных растяжках и даже на тротуарах. Пешеходные дорожки были забиты как коренными жителями столицы - так и многочисленными праздношатающимися туристами, заглядывающимся на начищенные витрины ошеломляюще дорогих магазинов и разнообразных ресторанов. Лавируя между толпящимися на дорогах и нервно гудящих клаксонами, Химмэль вертел головой, пытаясь отыскать нужное здание.

Он удивился, обнаружив, что нужный ему адрес – это трехэтажный особняк, на одной из небольших, усаженных пихтами, улочек. Окинув взглядом ультрасовременный фасад, забранное замысловатым козырьком крыльцо, на котором стояли два швейцара в ливреях и четверо секьюрити в темных костюмах, Химмэль присвистнул: учитывая такую охрану и то, сколько стоит земля в этом районе, здесь, наверное, живет настоящий миллионер!

Оставив мотороллер, юноша поднялся на крыльцо и был тут же остановлен секьюрити:

- Кто такой? Почему при оружии? – они спрашивали про кобуру, являющуюся частью театрального костюма, пришлось Химмэлю, криво усмехнувшись, продемонстрировать, что это бутафория, и предъявить затем бланк-заказ и коробку. Секьюрити не поленились вскрыть упаковку и убедиться, что там находятся сигары, потом вернули коробку со словами: - Хорошо, проходи. Только вот твой муляж револьвера останется у нас, на всякий случай.

- Почему это? – возмутился Химмэль.

- Вдруг ты вздумаешь кого-нибудь там напугать, вот почему.

- Тогда смотрите не потеряйте, а то мне надо вернуть его в театр! Я быстро вернусь, - он, распахнув дверь, исчез в недрах особняка.

За первыми дверями оказались еще одни, затем – третьи, миновав которые Химмэль оказался, наконец, в украшенном мрамором и хрусталем холле. По обе стороны находились широкие арки, ведущие в роскошные апартаменты, а напротив начиналась, устеленная ковровой дорожкой, лестница с золотыми перилами. Юноша замер, не понимая, что делать дальше: перед ним сновали туда-сюда взволнованные и озабоченные люди с подносами, салфетками, графинами и прочей снедью в руках – и ни один из них не обращал на вошедшего ни малейшего внимания!

- Простите, я… - он попробовал было остановить какую-то девушку в униформе горничной, но та, буркнув что-то нечленораздельное, умчалась прочь. Химмэль поморщился: – Вот черт! Кому же я должен отдать это?

Он сделал шаг в сторону комнат, намереваясь самостоятельно найти заказчика, как на него обрушился истерический вопль:

- Вот он где! Соизволил приехать! – к Химмэлю подбежал низкорослый мужчина с красным лицом и крысиным подбородком, под которым болтался белоснежный галстук-бабочка. Он, подскочив к юноше, ухватил того за грудки, и брызжа слюной, завизжал ему в лицо: - Двадцать лет, слышишь?! Двадцать лет я занимаюсь обслуживанием праздничных мероприятий, мои клиенты богатейшие и уважаемые в Токио люди, у меня безупречная репутация – и при всем этом ты смеешь опаздывать?! Наглец и профан!

- Простите… - начал говорить Химмэль, не понимая, почему доставка сигар друг стала предметом такой важности и собираясь отметить, что он не опоздал, ведь восьми вечера еще не было. Но краснолицый карлик не дал ему продолжить, снова заорав на него:

- Ничего не хочу слышать! В последний раз я связываюсь с такими непрофессионалами! Идем, скорее! – он потащил юношу вглубь особняка, на ходу заставляя его застегнуть мундир на все петли: - Что это за неряшливость? Что ты такой встрепанный? Хорошо, что хоть грим наложен, а то ведь совсем как чучело выглядел бы! Ну-ну, поторапливайся! Тебя уже все ждут!

- Кто ждет? И причем тут грим?!

- Помолчи же, сейчас я говорю! Значит так, репертуар как мы и договаривались, надеюсь? Надеюсь, что меня не обманули в твоем агентстве, и ты неплохо поешь по-английски. Если гости попросят спеть какую-либо песню, ты должен ее исполнить – а если такой песни не знаешь, постарайся выкрутится поэлегантней! Все ясно?

- Подождите, я… - в ужасе воскликнул Химмэль, только сейчас догадавшись, что его приняли за кого-то другого. Но было поздно: карлик, толкнув какую-то дверь, буквально выволок его в сад, который был разбит позади особняка. Прямо у ног  Химмэля начиналась невысокая белая сцена, с установленными на ней музыкальными инструментами, за сценой – такая же белая танцевальная площадка, а дальше находились столики с сидящими за ними них людьми.

- Дамы и господа! – выжимая подобострастную улыбку, воскликнул карлик, и его лицо покраснело еще сильнее. – А вот и тот самый замечательный солист этого ансамбля, прибывший сюда развлекать почтенную публику!

- Надеюсь, он действительно замечательный! – рассмеялся мужчина средних лет на одном из самых первых столиков. – Потому что посредственности такие опоздания просто непростительны!

- О, сейчас вы сами убедитесь!

Химмэль, продолжая механически сжимать в руке коробку с сигарами, стоял, ошеломленный и неподвижный, чувствуя на себе множество взглядов: на него недоуменно глазели участники ансамбля, стоявшие за музыкальными инструментами, с него не спускали глаз мужчины и женщины за столиками. Краснолицый конферансье смотрел на него гневно-умоляюще, всем своим видом приглашая подойти к микрофону.

- Черт, будь что будет!  - неслышно выдохнул юноша.

Он шагнул вперед, одновременно пихая в руки карлика коробку, остановившись у микрофона, он умелым движением отладил его, и произнес уже поставленным сценическим голосом:

- Добрый вечер, леди и джентльмены. Чем могу я усладить ваш слух сегодня?...





______

(1) Мельпомена – муза, покровительствующая театральному искусству.
(2) Джордж Оруэлл – автор бестселлеров-антиутопий «1984», «Скотный Двор»
(3) Рей Бредбери – писатель-фантаст, в чьих произведениях часто встречаются описания миров-антиутопий.
(4) «Прозак» – распространенный антидепрессант.
(5) В японском языке существуют гендерные различая, характеризующие «мужскую» и «женскую» речь.

_____



_______ 5 _______




Звонок будильника в понедельник особенно отвратителен!..

Химмэль, дотянувшись до мобильного телефона, выключил звуковой сигнал и со стоном снова уткнулся носом в подушку: казалось, что только вчера закончилась учебная неделя – и вот она снова на пороге! И опять эти дурацкие уроки, на которых он ловит ворон, и бесконечное жужжание преподавателей – от чьих голосов хочется впасть в кому… Сонно щурясь, Химмэль сел на постели, заставляя себя окончательно проснуться, затем, поднявшись, сделал несколько быстрых упражнений, чтобы заставить мышцы размяться. В дверь деликатно постучали:

- Химмэ-тян? – раздался голос матери. – Ты проснулся? Завтрак уже на столе.

- Да, я сейчас приду, - зевнул в ответ юноша, почти не глядя на тетради и учебники, которые он запихивал в ранец.

Ванная комната была не занята - Химмэль, радуясь этому, быстро умылся и почистил зубы, после чего, переодевшись в школьную форму, прошел в столовую. Вся семья была в сборе, за накрытым столом сидел отчим, сестры и мать: Томео Нацуки листал утреннюю газету, Рури и Сакура умудрялись во время еды набирать сообщения на клавиатурах своих мобильников, Кёко была единственной, кто поднял взгляд на появившегося юношу.

- Доброе утро! – улыбаясь, она с нежностью всматривалась в его непроницаемое лицо. - Хорошо спал?

Химмэль неопределенно качнул головой в ответ, усаживаясь за стол. Налив себе чаю, он взял грушу из стеклянной вазы, но мать, заметив это, потребовала, чтобы он непременно съел еще хотя бы бутерброд – ее беспокоило то, что сын мало ест. Кёко его плохой аппетит заметила сразу, как только тот переехал к ним жить – позвонив матери, она выяснила, что наплевательское отношение к питанию у Химмэля было и раньше. Анэко Куроки приходилось буквально силой кормить внука, поскольку тот совершенно не обращал внимания на то, голоден он или сыт!

«Наверное, это своего рода тоже протест, - поделилась мыслями с дочерью госпожа Анэко. – Когда Химмэ-тян был малышом, Кисё не разрешал ему вставать из-за стола, пока тот не съест все до последней крошки в своей тарелке. Если он не хотел доедать, Кисё наказывал его за неблагодарность. Вот Химмэ и отучил сам себя есть вообще, чтобы насолить своему деду…»

- Химмэ! Смотри сюда! – окликнула его Сакура, а когда брат вопросительно повернулся в ее сторону, то тут же щелкнула фотоаппаратом на мобильном телефоне. Юноша недоуменно моргнул, не понимая, зачем она сделала это.

- Эй, так не честно! Это была моя идея! – возмутилась тут же Рури, и направила на юношу свою фотокамеру. – Химмэ, улыбнись-ка!

Но Химмэль скорчил противную физиономию и высунул язык, окончательно расстроив ее:

- Папа! Химмэ корчит рожи! Пусть он улыбнется!

- Что? Какие еще рожи? – рассеянно пробормотал Томео Нацуки, не отрывая взгляда от газеты и делая глоток кофе.

- Сакура! Рури! А ну, убрали телефоны, вы все-таки за столом! – шикнула на девочек Кёко.

- Мама, это нечестно! – не могла угомониться Рури. – Сфоткать Химмэ была моя идея, а Сакура ее у меня украла!
 
- Для чего вам фотографировать брата? Вы мало видите его дома?

- Мне это нужно для дела! Недавно девчонки из нашей школы случайно увидели Химмэ где-то на улице и, не зная, кто он такой, засняли на мобильник. Они всем показывали его изображение, хотели узнать, кто он такой – а я сказала, что это мой старший брат. Они мне не верят, говорят: «Докажи!» Вот я и решила сделать его фото, чтобы показать им всем, что говорю правду! А Сакура, подлюга, тоже влезла!

Кёко удивленно посмотрела на раздраженного Химмэля, который сейчас ел, частично прикрыв лицо рукой, потом на дочерей:

- Но зачем кому-то фотографии Химмэ? – спросила она.

- Ой, мама, ну ты прямо ретро какое-то! – перебивая друг друга, заговорили близнецы: - Неужели ты не знаешь, что есть такое хобби у девчонок? Они фоткают всех красивых парней, каких только встретят, а потом собирают снимки в альбомы!

Рури все-таки, улучив удобный момент, щелкнула Химмэля на камеру. Тот, хмурясь, отставил чашку в сторону и поднялся из-за стола; юношу вывела из себя наглость Сакуры и Рури  - без разрешения фотографировать его, чтобы потом отдать снимки каким-то оголтелым фанаткам икемэнов! Он ушел в комнату за ранцем, следом за ним там появилась Кёко:

- Химмэ, не забудь свои деньги, - она положила конверт с недельной зарплатой на письменный стол.

Химмэль получал заработанные деньги не в субботу вечером - в конце рабочей недели, а по понедельникам. Такая система выплат, по мнению отчима, должна была помешать юноше прокутить зарплату в выходной день – ведь из этих денег пасынок каждый день оплачивал себе проезд в общественном транспорте, школьные обеды, сотовую связь и прочие мелочи. Впрочем, учитывая то, что из зарплаты сразу вычиталась сумма на школьное обучение, денег на кутеж в выходные в любом случае не оставалось. Химмэль, молча взяв конверт, поспешил покинуть квартиру. Кёко, тяжело вздыхая, вернулась в столовую.

- Девочки, поторапливайтесь, не то опоздаете в школу! - проговорила она, медленно опускаясь на стул. Женщина, погрузившись в свои мысли и не заметила, как дочери, продолжая о чем-то спорить, расцеловали ее и отца в щеки и убежали в школу. Несколько минут муж и жена сидели молча, вокруг них тишина превращалась в вязкое болотное месиво, обволакивающее их со всех сторон – и, казалось, эту гнетущую тишину можно было резать ножом, настолько она сгустилась.

«Господи, как же глупо все это! – отрешенно подумала Кёко, разглядывая невыразительное, лишенное красок лицо Томео Нацуки. – Насколько же глупа эта столовая с фарфором и хрусталем, как смешна эта квартира, и до чего нелепа судьба, распорядившаяся вот так! Я словно бы живу чью-то чужую жизнь, а не свою собственную… А ведь, кажется, совсем недавно мне было восемнадцать лет и казалось, что весь мир вокруг меня замер в ожидании, когда я шагну вперед и воскликну: «А вот и я!»  И что теперь?..  Теперь я превратилась в манекен, в глупый и неповоротливый манекен… Почему я все еще здесь? Ведь у меня никогда не было никаких чувств к Томео…»

Чашка звякнула о блюдце, когда Томео Нацуки допил свой кофе, и этот звук заставил Кёко вернуться к действительности:

- Дорогой, так как на счет подарка, о котором я тебе говорила? Ты подумал? – она говорила про юношеский спортивный мотоцикл, который присмотрела в одном из специализированных салонов, разузнав о том, что Химмэль давно мечтает накопить денег на подобную машину.  Восемнадцатого июня сыну исполнялось шестнадцать лет и Кёко хотелось сделать особенный подарок, чтобы попытаться растопить лед отчуждения в сердце сына.

- Не знаю, не знаю, - покачал головой муж, откладывая в сторону газету и вытирая губы салфеткой. – Все будет зависеть от Химмэ, от того, насколько сознательным он окажется.

- О чем это ты?

- Я видел последний табель его школьной успеваемости – он все такой же убежденный двоечник. И, судя по всему, не собирается исправляться, - мужчина презрительно хмыкнул. – Все его мысли заняты этим театром, он ни о чем другом не думает! Этот сумасшедший Кинто совсем запудрил ему мозги своими бредовыми идеями об актерской карьере. Скорее бы этот театр разорился, что ли! Я думаю так: такой серьезный подарок мы сделает только в том случае, если Химмэ согласится уйти из «Харима» и вплотную заняться учебой.

- Томео, как же так! – Кёко нервно закусила губу, представив, как эту новость воспримет Химмэль. – Для него очень важен театр и мы оба это знаем. Нельзя поставить его перед подобным выбором!

- Почему нельзя? – искренне удивился тот. – Он уже вполне взрослый человек и должен понимать значение практичности в жизни. Театр – это не практично, какая вообще может быть польза от кривляния на сцене? Ихара Кинто всю жизнь потратил на этот театр и что? До сих пор у его семьи нет нормального жилья, он по уши в долгах и недалек тот день, когда все они пойдут по миру! Химмэ обязан сделать все, чтобы получить образование  и стать серьезным, уважаемым человеком. Если он не дурак, то бросит эту затею с театром и поступит по уму.

- Великолепно! – она так резко поднялась, что опрокинула стул; Томео, не ожидавший такой реакции от жены, вздрогнул. Кёко стукнула кулаком то крышке стола и гневно вскричала: - Прекрасный план, Томео! Ты так заботишься о Химмэ! Только почему же я уверена, что ты никогда бы так не поступил в отношении Рури или Сакуры? Ты ведь выполняешь любые их капризы: покупаешь дорогие подарки без всякого повода, не ограничиваешь в карманных деньгах, прощаешь им все их выходки! А Химмэ, получается, не может получить подарок, не заплатив за него?!

- Не сравнивай моих девочек с ним! – отрезал мужчина и только через мгновение, увидев, как болезненно исказилось лицо Кёко, понял, что ляпнул лишнего.

- Не сравнивать? – тихо переспросила Кёко. – Потому что ТВОИ дети достойны лучшего, чем МОЙ сын, так?

- Я… Я не это имел в виду, - принялся оправдываться Томео, пытаясь примиряющее улыбнуться. – Просто Химмэ трудный подросток, и, если его не держать в узде…

- Что за чушь! – отвернувшись, она выбежала из столовой, не желая, чтобы он увидел ее слез. Влетев на кухню, Кёко треснула дверью и трясущимися руками заперлась на задвижку, а когда Томео, поспешивший за ней, стал стучаться, то закричала: - Оставь меня! Не хочу тебя видеть!

- Милая, зачем все так близко к сердцу принимать, – ласково заговорил муж. – Ты меня неправильно поняла, вот и все.

- Ну конечно! – горько рассмеялась женщина, вытирая соленую влагу со щек и закуривая сигарету.

- Дорогая, это только нервы! Я сейчас уже должен уезжать, поэтому у тебя будет время успокоиться и все хорошенько обдумать. Хорошо? Потом ты и сама согласишься со мной.

Кёко никак не отреагировала в ответ на эти слова. После того, как муж отправился в лавку, она долго не выходила из кухни, выкуривая одну сигарету за другой у распахнутого окна. Бросая долгие взгляды на синее небо, Кёко думала о том, как часто за все годы супружества ей хотелось выброситься из этого окна. Просто послать все к черту – и шагнуть наружу, в неизвестность… Но всякий раз ее останавливала мысль о детях. Нет, она не могла так поступить с Сакурой, Рури и, особенно, с Химмэлем.  Только не с ним! Его уже бросил отец – и она, мать, не имеет морального права оставить своего ребенка на произвол судьбы.





Химмэль нарочно задержался на станции метро, остановившись у автомата купить себе газировку – ему не хотелось присутствовать на линейке, которую директриса школы Тошия Китагава устраивала каждый понедельник перед первым уроком. Выстроив учеников на футбольном поле, она обычно зачитывала имена лучших и худших учеников по итогам минувшей недели, а так же корила на все лады прогульщиков и тех, кто отлынивал от дежурства по школе.  Химмэлю надоело каждый раз слышать свою фамилию в «черном» списке, поэтому он предпочитал опаздывать на сие мероприятие.

Попивая газировку, он подошел к школьным воротам, прислушался – линейка еще не закончилась. Тогда Химмэль остановился, сел на корточки у каменного столба на корточки и, вынув сигареты, закурил. Не успел он как следует затянуть табачным дымом, как услышал громкий и отрывистый голос:

- Эй, белобрысый! Вот ты где! – из ворот появился высокий и широкоплечий парень стриженный под «ежика», судя по униформе - учащийся соседней старшей школы; его сопровождали еще двое друзей в точно такой униформе. Лица у всех трех не предвещали ничего хорошего. – Ты че, прячешься тут, что ли? Испугался?

Химмэль не спеша поднялся на ноги и смерил их вопросительным взглядом, не понимая, что нужно им нужно. Впрочем, через секунду стала ясна подоплека происходящего: рядом с парнем материализовалась та самая девушка, предлагавшая Химмэлю в субботу вместе сходить на концерт.

- Он приставал ко мне, - капризным тоном проговорила она, бросая на сероглазого юношу злобные взгляды. – А когда я отшила его, то по-всякому обозвал и довел до слез! Накажи его, Имамура!

- Ну, вляпался ты в дерьмо по полной программе, пацан! На, получи! – зарычал Имамура. Прыжком оказавшись рядом с обидчиком своей подружки, парень, не колеблясь, заехал кулаком тому в лицо. Голова Химмэля мотнулась в сторону от удара и он невольно сделал шаг назад, стараясь удержать равновесие; нападающий ухватил его за пиджак, с удовольствием наблюдая за тем, как из носа жертвы потекла струйка крови: - Да я тебя в мясной  фарш превращу, слышишь, ты, выродок-полукровка?

- Как ты меня назвал? – вдруг совершенно спокойным голосом осведомился Химмэль, взирая на него прямо и без тени страха.

Этот взгляд дымчатых глаз внезапно смутил Имамуру, заставив на мгновение потерять бдительность, чем противник и воспользовался. Рывком освободившись от хватки, Химмэль нанес сильный удар, но не по лицу парня, а в солнечное сплетение – и, после того, как тот с хрипом согнулся пополам, прошелся кулаком по его печени так, что Имамура мешком повалился на асфальт. Увидев это, старшеклассница, громко взвизгнув, убежала за школьные ворота – а двух его приятелей Химмэль бросил на землю меньше, чем за десять секунд, выбив из них всякое желание конфликтовать. Это были грязные приемы борьбы - драться так Химмэль научился в портовых забегаловках Симоносеки, где собирался разношерстный и быстрый на расправу народ. Врезать по лицу кулаком там считалось слишком элегантным и медлительным способом доказать противнику свою правоту – в почете были приемы, перенятые у морских пехотинцев: удары наносились по болевым точкам, что немедленно «выключало» у человека способность адекватно сопротивляться.

- Так значит, я выродок? – поинтересовался Химмэль, присев рядом со скорчившимся Имамурой и с силой встряхнув того.

- Перестань! Я это не всерьез,  – плюясь кровью и задыхаясь, проскрипел тот в ответ. – Ты что, шуток не понимаешь?

Химмэль понимающе усмехнулся, и занес было кулак для очередного удара, как услышал свист – к ним бежала директриса в сопровождении завуча и толпы учеников; Тошия Китагава,  дуя в сигнальный свисток, махала рукой, пытаясь привлечь внимание юноши к себе. Химмэль оставил в покое Имамуру и выпрямился, мрачно вытирая кровь на своем лице.

- Что происходит? – закричала Китагава, оказавшись на месте происшествия и с ужасом оглядывая трех пострадавших противников Химмэля. – Нацуки, отвечай! Ты что, устроил здесь драку?

- Да, это он набросился на них! – поддакнула тут же подружка Имамуры, появившаяся из-за спины директрисы. – Я сама видела! Нацуки виноват!

- Помогите этим юношам подняться и отведите их в школьный медпункт, - распорядилась Китагава, затем требовательно посмотрела на Химмэля: – А ты, Нацуки, пойдешь со мной в мой кабинет. Я позвоню твоим родителям и вызову их сюда - будем вместе разбираться с твоей хулиганской выходкой! Я поставлю вопрос об отчислении тебя из нашей школы перед твоим отцом!

- Он мне не отец! – взорвался в ответ юноша, напугав директрису и учеников, столпившихся в воротах. – И шли бы вы все к черту!

Подняв с земли свой ранец, Химмэль быстро зашагал в противоположную школе сторону. Он и сам не мог потом вспомнить, как бегом спустился по ступенькам метрополитена, вышел на платформу и сел в первый попавшийся состав – ему безразлично было, куда ехать. В вагоне свободных сидячих мест не было, и Химмэль встал у дверей, остекленевшим взглядом глядя в стекло, хотя за ним нельзя было что-либо разглядеть. Двери периодически открывались, пропуская пассажиров, кто-то иногда задевал юношу плечом, затем двери захлопывались, и состав вновь начинал движение.

В ранце требовательно завибрировал мобильный телефон. Химмэль вытащил его, уже зная, что звонят ему из дома: значит, директриса уже сообщила им о его «выходке». Он нажал на кнопку выключения телефона, затем сунул его обратно и кончиками пальцев задел лежащий там же плоский прямоугольный предмет. Выудив сей предмет, юноша не сразу сообразил, откуда тот у него появился. Это была визитная карточка, золоченый оттиск которой гласил: «CBL Records», чуть ниже стояло имя – Сибил Гэсиро; на оборотной стороне чернилами было выведено несколько строк быстрым, женским почерком: «Понедельник. Sunrise Building. Ресторан «Сатурн», 10 утра. Ты пожалеешь, если не придешь!»

Химмэль сообразил, как она оказалась у него в ранце: он по рассеянности положил ее вместе с мобильным телефоном и забыл про это. Он невольно оглянулся на табло, где указывалась следующая остановка, затем перевел взгляд на свои часы: девять тридцать утра. «Sunshine 60» находится в восточном Икэбукуро, но если сделать пересадку на электричку, то еще можно успеть… Но, стоп! Ведь он еще вчера решил, что никуда не поедет!...

Юноша вспомнил, как получил эту визитку от женщины по имени Сибил Гэсиро.

Оказавшись на сцене против своей воли, он в первое мгновение растерялся. Впрочем, ансамбль на сцене испытывал схожие чувства, ведь неизвестно откуда появившийся молодой человек не был их солистом! Все участники ансамбля были облачены в белоснежные ливреи с позументами, что и ввело краснолицего конферансье в заблуждение: увидев мундир Химмэля, он принял того за опаздывающего певца. Колебался Химмэль недолго, затем сделал шаг к микрофону:

- Добрый вечер, леди и джентльмены. Чем могу я усладить ваш слух сегодня?...

Перед танцевальной площадкой виднелось несколько рядом столиков, устеленных шелком и уставленных различными яствами: гостей, расположившихся за ними, вышколенные официанты обходили с серебряными подносами и блюдами. Была заметно, что мероприятие это не официальное: хотя женщины были поголовно в вечерних нарядах, зато мужчины были одеты как в смокинги, так и в сорочки без галстуков вкупе с разнообразными пиджаками. Над сценой и столиками был установлен стеклянный тент на случай непогоды, его окружали роскошные клумбы, усаженные разнообразными цветами и ухоженные декоративные деревья. Химмэль словно оказался в оазисе, расцветшем в самом центре железобетонного лабиринта.

- Классику! Услади нам слух чем-нибудь старым, но бессмертным, - рассмеялся мужчина в первом ряду, опорожняя фужер с шампанским. – Дамы будут не прочь потанцевать под старую песню о любви!

Химмэль вежливо улыбнулся ему в ответ, затем оглянулся на ансамбль и сделал несколько знаков, объясняя без слов, что им сейчас следует делать. Именно так профессиональные музыканты общаются на сцене друг с другом – когда нет возможности пускаться в словесные пояснения. Этим премудростям юноша выучился вместе с нотной грамотой, а сии бесценные уроки ему преподал какой-то пьянчужка, ради порции виски бренчавший на гитаре в одном дешевом баре. Тогда же Химмэль уяснил еще одну вещь: необязательно знать иностранный язык, чтобы правильно спеть песню, нужно лишь запомнить текст и научится произносить слова точь-в-точь как исполнитель. Именно поэтому Химмэль и его друзья пользовались успехом в злачных заведениях Симоносеки – репертуар их группы не ограничивался японскими песнями, что было экзотикой для тех мест. Юноша, несколько раз ритмично щелкнул пальцами, давая ансамблю за своей спиной подстроиться, и запел:

- «…Well, since my baby left me,
I found a new place to dwell.
It’s down at the end of lonely street
at Heartbreak Hotel…» (1)

Музыканты, узнав знаменитую песню, являющуюся визитной карточкой Элвиса Пресли, подхватили мелодию, безупречно воспроизводя чарующие ноты композиции. На танцплощадку тут же вышли несколько пар, затем к ним присоединились еще танцующие – и вскоре уже почти все гости находились перед сценой, едва умещаясь на белом пятачке. Химмэль, регулируя тональность своего пения, стремился максимально приблизиться к бархатистому голосу Элвиса - при этом продолжая подавать знаки ансамблю, сигнализируя, где нужно растянуть мелодию между куплетами, дабы увеличить в угоду танцующим длительность композиции. После того, как прозвучала заключительная строчка: «…В Отель Разбитых Сердец», танцующие и слушатели зааплодировали. Химмэль, довольный произведенным эффектом, уже знал, какую песню исполнит следующей следующей – это была порочно-сладостная «Stop!» Сэм Браун. 

- «…All that I have is all that you've given me
Did you never worry that
I'd come to depend on you?...» (2)

Кто-то даже присвистнул, услышав вступление песни, а танцующие женщины с нарастающим интересом поглядывали в сторону Химмэля, чей голос, вновь изменившись, копировал эротическое интонации Сэм Браун. После завершения этой композиции аплодисменты были еще громче и гуще, чем в предыдущий раз. Однако спеть в третий раз Химмэлю не довелось – на сцене появился сконфуженный донельзя конферансье, боящийся смотреть на публику, а за его плечом маячил одетый в белую ливрею с позументами мужчина средних лет, выпучивший глаза на юношу.

«А вот и потерявшийся артист!» – догадался Химмэль, и ему захотелось схватиться за живот и расхохотаться над сложившейся ситуацией, но вместо этого он обратился к микрофону, одновременно делая жест в сторону новоприбывшего мужчины:

- Леди и джентльмены, а вот и солист сего ансамбля! Прошу любить и жаловать!

Сначала воцарилось недоуменное молчание, которое конферансье поспешил прервать, отодвинув Химмэля в сторону от микрофона и спешно начав извиняться за допущенную ошибку. Гости, слушая его путанные объяснения, начали переглядываться, едва сдерживая смех.

- Если второй – это солист, то кто же первый? – иронически спросила дама в изысканном черном платье-рюмке с ниткой жемчуга на шее, указав на Химмэля.
Тот, не позволяя себе смутиться, ответил с легким поклоном:

- Курьер фирма «Табак для бонвиванов!» к вашим услугам. Пользуясь моментом, хочу узнать, кто здесь заказывал кубинские сигары?

Эти слова произвели эффект прорванной плотины: мужчины и женщины в саду взорвались поистине гомерическим хохотом. Химмэль изо всех сил старался не присоединиться к ним, кривя губы. А вот карлик и певец имели вид людей, которые вот-вот умрут от разрыва сердца.

- Клянусь всеми святыми, ну и потеха! Давно мне не было так весело! – давясь от смеха, заявила женщина в платье-рюмке, затем, прокашлявшись, продолжила более-менее серьезным тоном, поманив его к себе наманикюренным пальчиком: - Иди сюда, красавчик, это мой заказ. Меня зовут Сибил Гэсиро, я хозяйка этого дома.

Когда Химмэль, взяв в руки коробку с сигарами и бланк-заказ, подошел к ней, она прибавила:

- Следуй за мной. Поговорим в кабинете.

Кабинет не походил на апартаменты деловой женщины, он был выдержан в строгих темных тонах, да и вся обстановка больше приличествовала мужчине: широкий письменный стол без изысков, кожаное кресло с высокой спинкой, непритязательные светильники и тяжелые портьеры на окнах. Сибил Гэсиро зажгла верхний свет в кабинете и стало заметно, что она старше, чем первоначально могло показаться: ее фигура была идеальной, но лицо при грубом освещении выдавало ее давно не девичий возраст.

- Тебя удивляет этот кабинет, да? Он не для женщины как будто, – обратилась та к юноше, остановившись у стола. – На самом деле это кабинет моего покойного мужа, я ничего не меняю здесь из уважения к его памяти. Именно он приучил меня курить кубинские сигары!

Химмэль предпочел не комментировать услышанное, а просто протянул ей бланк со словами:

- Распишитесь здесь в получении, пожалуйста.

- А сколько тебе лет? А то под гримом не совсем ясно, - не обращая внимания на его просьбу, полюбопытствовала Сибил.

- Почти шестнадцать, - юноша решил, что клиентка, возможно, недовольна тем, каким образом он доставил ей заказанный товар и на всякий случай извинился: - Простите, что невольным обманом испортил вам праздник.

- Что? Нет, ты не испортил ровным счетом ничего! – женщина прищурилась на него. – Какие интересные у тебя глаза! Сначала я решила, что это линзы, но вот смотрю-смотрю, а заметить их не могу… Что ж, это даже интригует! Ну, а насчет всего прочего скажу так: ты молодец, хитро придумал! Знаешь, это самое оригинальное прослушивание, на котором мне когда-либо приходилось присутствовать. Ты сразил меня наповал, мальчик. Скажи мне честно, чего ты хочешь? Тебе нужен контракт с «CBL»?

- Мне нужна ваша роспись в бланке, - ответил Химмэль, подумав насмешливо: «Она, похоже, уже пьяна!»

- Ой, ладно тебе играть роль! Говори начистоту, – Сибил достала из коробки сигару, обрезала ее кончик серебряным ножичком и с удовольствием прикурила. При этом она так смотрела на юношу, словно мысленно его раздевала. – Тебе удалось произвести на меня впечатление, ни к чему врать дальше. Ты красив, талантлив, находчив – мне прямо хочется откусить от тебя кусочек! Ты ведь никакой ни курьер на самом деле, ведь так?

Эта ситуация уже начала злить юношу: ему надоело, что она ведет себя так, будто и не слышит его! Но тут Сибил Гэсиро сделала еще более возмутительную вещь: приблизившись к нему вплотную, она с жадностью прижалась к его рту своими ярко накрашенными губами, и в этом действии было что-то первобытно-похотливое. Химмэль отшатнулся от нее, ладонью вытирая с лица помаду.

- У тебя очень вкусные губы. Почему ты отстранился, милый? – томно спросила женщина.

- Во-первых, я вам не «милый». Во-вторых, я ненавижу, когда ко мне прикасаются без моего разрешения. И в-третьих, позвольте дать вам совет: в следующий раз поменьше пейте спиртного, чтобы не кидаться вот так на первого встречного! – процедил он сквозь зубы. – Не знаю, что на вас нашло и кто вы вообще такая, но сделайте мне сейчас одолжение – протрезвейте немного и поставьте подпись, чтобы я мог уже уйти!

Глаза Сибил Гэсиро удивленно округлились, помедлив еще немного она, нахмурившись, наконец-то взяла бланк-заказ и пробежалась по нему взглядом. Потом расписалась в документе и вернула бумагу.

- Благодарю, всего вам хорошего, - Химмэль направился к двери, но она его окликнула:

- Ты что, действительно не знаешь, кто я такая? Как давно ты в столице?

- Два месяца.

- С одной стороны, это немного... Странно, а на канто-бэн (3) говоришь идеально!

- Это надо сказать «спасибо» моему деду, он коренной токиец, - юноша взялся за дверную ручку.

- А тебе не приходило в голову, что ты можешь зарабатывать на жизнь иным способом, нежели курьерскими доставками?

Химмэля передернуло от этих слов – ну она и развратница! В матери ему годится, а посмотрите-ка, что себе позволяет! Оглянувшись, он, уже не сдерживаясь, ответил:

- «Другой способ»? Это значит, что я могу быть жигало (4) при старухе-извращенке вроде вас? Нет, благодарю покорно, обойдусь, - выпалив это, он, не собираясь больше продолжать с ней разговор, вышел, закрыв за собой дверь кабинета.

Однако Сибил Гэсиро вновь окликнула его, догнав уже на крыльце, где Химмэль задержался, чтобы вернуть изъятый секьюрити театральный реквизит. Охранники, увидев хозяйку, почтительно раскланялись перед нею и отошли чуть в сторону, дабы не мешать беседе.

- Ну и острый у тебя язык, парень! – без злобы произнесла Сибил, опять раздевая юношу взглядом. – С таким характером и талантом как у тебя, не то что курьером, даже жигало быть не обязательно; говоря о деньгах, я имела в виду нечто иное. Перед тобой стоит президент компании «C-BL Records» собственной персоной и предлагает тебе работу в своей компании.

- Я все равно не знаю ничего про эту компанию.

- До меня уже дошло, что ты совершенно искренне не осведомлен в подобных делах,  – многозначительно хмыкнула она. – Но это даже хорошо, раз я первая тебя открыла.

- Я не консервная банка, чтобы меня открывать!

- Ладно, не кипятись, не будем про это! Хотя, сердясь, ты становишься еще красивее, - Сибил рассмеялась, затем протянула ему визитную карточку. – Возьми это и приходи завтра в указанное время по адресу, который я написала на обратной стороне.

Химмэль отрицательно покачал головой, с подозрением глядя женщину.

- Возьми же! - повторила та очень серьезно. – Ты сейчас и представить не можешь, какая работа может ускользнуть из твоих рук. Но это твой шанс. Воспользуйся им.

Юноша, внутренне продолжая сомневаться, все же принял из ее рук визитную карточку; сунув ее в карман, он поспешил уехать. Впрочем, на окончание представления в «Харима» он уже безнадежно опоздал – поэтому домой Химмэль вернулся мрачный и уставший. Приняв душ, он сразу же отправился спать, но перед тем как уснуть, юноша несколько минут рассматривал визитную карточку и размышлял. В итоге он решил, что женщина по имени Сибил Гэсиро была пьяна и поэтому так себя вела. Разве можно всерьез воспринимать ее предложение о работе, после того, как она к нему приставала?

«Никуда я не пойду, - подумал он тогда. – К тому же, завтра в десять часов утра я должен быть в школе…»






Химмэль невольно замедлил шаг, когда оказался возле «Sunrise Building». Пятидесятиэтажный небоскреб, разместивший в себе концертный зал, музей современного искусства и шикарный отель «Sunrise», выглядел неприступной крепостью.

- И что же я тут делаю? – спросил он сам себя. – Ну, сегодня я молодец: в школе натворил дел, сбежал от директрисы, а теперь вот притащился сюда неизвестно зачем!

В холле здания он сверился с указателем: ресторан «Сатурн» находился на сороковом этаже, считаясь частью отеля и, как гласил рекламный буклет размещенный тут же, из окон сего заведения открывались потрясающие виды на столичную панораму. Скоростной лифт поднял Химмэля и других посетителей небоскреба на сороковой этаж за двадцать секунд; за это время он успел рассмотреть свое отражение в зеркале, что размещалось в задней стенке лифта – и только сейчас увидел на воротнике рубашки и школьном пиджаке багровые пятна крови.

Оказавшись на нужном этаже, Химмэль справился у портье о том, где находится ресторан и, без конца вертя в руках визитку, направился в указанном направлении. У входа в ресторан путь юноше перегородил пожилой швейцар:

- Извините, - пробасил он, - но сегодня в первой половине дня ресторан «Сатурн» арендован и не принимает обычных посетителей. Вход только приглашенным персонам. Вы приглашены?

- Не знаю, - честно ответил тот, чем вызвал у швейцара недовольство:

- Если у вас нет приглашения, то вы не можете быть приглашенным, разве нет? – тут он увидел что-то за спиной Химмэля и, преобразился, на его морщинистом лице расцвела приветливая улыбка: - О, посторонитесь, гости идут! Не мешайтесь!

Химмэль сделал шаг в сторону. К ресторану направлялась группа людей, возглавляемая высоким и превосходно сложенным юношей, чья плавная, «подиумная» походка могла заворожить кого угодно, настолько каждое движение его тела было отточенным, изысканно пластичным. Одет он был не официально, но сразу видно, что с иголочки: ботинки, джинсы, джемпер – все брэндовое, эксклюзивное.  Его спутники, двое мужчин и женщина, были одеты, напротив, достаточно строго и скромно. Химмэлю показалось, что он уже видел где-то этого юношу – это лицо было ему знакомо.

- Доброе утро! Пожалуйте, господин Югэн! – не спрашивая приглашения, швейцар суетливо распахнул перед приближающимися людьми двери.

Югэн! Ну конечно, Химмэль вспомнил: он был на витринах модного магазина, где вокруг его изображения стаями вились перевозбужденные девчонки. Когда Югэн поравнялся со швейцаром, тот прибавил:

- Моя внучка просто с ума по вам сходит и ждет не дождется концерта!

Югэн ничего произнес в ответ, просто пройдя мимо старика; он вошел в ресторан, а следом за ним его сопровождающие. Но перед этим, минуя Химмэля, он бросил на того секундный взгляд – только на мгновение, вместе с движением длинных ресниц.  Химмэль, от которого это разглядывание не ускользнуло, глаз не отвел: вот еще, он решил попялиться – значит и я буду смотреть!

- Так что у вас с приглашением? – заворчал швейцар, когда дверь за гостями закрылась. – Если ничего нет, то лучше вам уйти.

- У меня есть вот это, - Химмэль протянул ему визитную карточку Сибил Гэсиро, при виде которой служащий ресторана едва ли не выпрыгнул из своей униформы:

- Что же вы сразу не сказали, господин? Меня, конечно, предупредили, что вы должны прийти на ознакомительный завтрак! – швейцар открыл дверь ресторана и с жаром прибавил: - Добро пожаловать! Вас уже ждут!





_________________

(1) Действительно, с тех пор как моя крошка покинула меня,
Я нашёл новое место пребывания
Это вниз в конце одинокой улицы
Отель Разбитых сердец.

(2) Все, что у меня есть, это то, что дал мне ты,
Ты когда-нибудь думал о том что я могу
начать зависеть от тебя?

(3) Канто-бэн – кантонский диалект, один из двух основных диалектов современной Японии, характерен для жителей Токио.
(4) Жигало - мужчина, предлагающий женщинам сексуальные услуги за деньги.
_________________



__________ 6 ___________





- Вас уже ждут!.. – пожилой швейцар теперь улыбался Химмэлю точно так же, как незадолго до этого Югэну.

Удивительно, но внезапно исчезнувшее препятствие на пути в ресторан только усилило смятение юноши, вместо того, чтобы придать ему уверенности. Он даже отступил назад, словно хотел развернуться и убежать… Но через мгновение Химмэль взял себя в руки: нет, раз уж он притащился сюда, то отступать, поджав хвост, он не будет! Поправив на плече лямку школьного ранца, юноша переступил порог ресторана, и оказался в выдержанном в нейтральных тонах коридоре, украшенном вазами с благоухающими цветами и однотипными пейзажами на картинах с золочеными рамами. В конце коридора его встретила девушка-хостес, с приятным лицом и любезными манерами:

- Доброе утро, - поздоровалась она. – Будьте добры, представьтесь, и я провожу вас за столик.

Он назвал свое имя и уже был готов к тому, что на лице хостес появится недоуменное выражение.

- Простите, но вашего имени нет в списке. Подождите минуточку, сейчас я разъясню этот вопрос с учредителями завтрака, - девушка, цокая каблучками, покинула пост хостес. Химмэль проводил ее взглядом и тяжело вздохнул, чувствуя себя словно рыба, вытащенная из воды.

- Так тебя зовут Химмэру Нацуки? – раздался за его спиной знакомый женский голос. Он оглянулся: рядом с хостес стояла Сибил Гэсиро. Безупречно причесанная и облаченная в элегантный брючной костюм молочного цвета, она с улыбкой оглядывала юношу с ног до головы.

- Химмэль, - поправил ее тот, сделав ударение на «л».

- Ясно, у тебя такое же труднопроизносимое для японского языка имя, что и у меня! (1) Меня тоже все время называют «Сибиру» вместо Сибил, – рассмеялась непринужденно женщина, потом резко посерьезнела: – Что у тебя с носом? Он как будто разбит, и эта кровь на твоей одежде… Ты подрался с кем-то?

- А что? - небрежно передернул Химмэль плечами.

- Какая немыслимая беспечность! Ты должен беречь свое лицо, уясни это раз и навсегда! – воскликнула Сибил, всплеснув руками.

- Это мое лицо, что хочу, то и делаю, - насупился юноша.

- Опять ты показываешь свой вредный характер!.. Ладно, обсудим это позже, сейчас нет на это времени. Я надеялась, что ты придешь и искренне рада видеть тебя здесь. Пойдем со мной, все уже в сборе.

- Кто это «все»?

- Сейчас ты все узнаешь, - последовал загадочный ответ. – Ну, идем же, мальчик мой!

Химмэль не успел ничего ответить на фамильярные слова «мальчик мой», как Сибил Гэсиро подхватила его под руку и повела за собой. Они вышли в большой зал, убранный роскошно и в то же время аристократически чопорно; тут также повсюду были картины и цветы в вазонах разнообразных форм и размеров. В ресторане, как успел заметить Химмэль, собралась странная компания: за каждым столиком расположился красивый и хорошо одетый юноша, а подле него – несколько взрослых человек делового вида. В конце зала, у панорамного окна, был установлен длинный стол, за которым восседали серьезные мужчины и женщины, чуть сбоку от него находился постамент с укрепленным на нем микрофоном. Гул разговоров приутих, когда Сибил вошла под руку с юношей и провела его к первому ряду столиков, расположившемуся у подножия президиума.

- Кто этот парень? – зашелестел шепоток в зале.

- Ты олицетворение форс-мажора, - произнесла женщина негромко, взглянув на Химмэля, - поэтому столика для тебя, к сожалению, не подготовили. Придется тебе потеснить кого-нибудь из наших гостей. Исао Миура! Не будешь ли ты столь любезен и пригласишь этого молодого человека к себе?

- Никаких проблем, - сверкнул белозубой улыбкой парень, чья голова была повязана черной шелковой банданой.

- Вот и отлично! Устраивайся! – Сибил отпустила, наконец, руку ведомого, и удалилась.

- Присаживайся, брат, - предложил хозяин столика, кивнув Химмэлю на свободный стул.

- Спасибо, - счел нужным поблагодарить его юноша; он скинул ранец, затем сел за столик. Рядом тотчас появился вышколенный официант: подал ему салфетку и осведомился о напитках, которые тот предпочитает - чай, кофе, минеральную воду? Химмэлю ни пить, ни есть не хотелось, но, дабы не выглядеть совсем уж растерявшимся, он выбрал чай.

- Ты пришел на ознакомительный завтрак в школьной форме! Что, госпожа Гэсиро похитила тебя прямо с уроков? – осведомился весело парень в бандане, наклоняясь чуть вперед, словно желая лучше разглядеть своего соседа по столику.

- Типа того, - откликнулся Химмэль неохотно.

- Мое имя ты уже слышал, но друзья меня называют просто Иса. Этот напыщенный истукан - мой менеджер, Кубо Юя, - Исао Миура показал на сидевшего рядом с ним надменного мужчину в очках, который, оттопырив мизинец, серебряной ложечкой помешивал в своей чашке английский чай. – А как зовут тебя?

- Химмэль Нацуки… - подумав немного, он прибавил: – Но можно просто Химмэ.

- Приятно познакомиться, Химмэ! – казалось, что Иса никогда не перестает улыбаться. У него было несколько округлое лицо и по-детски очаровательные черты лица, что делало его похожим на шкодливого мальчугана, едва пришедшего в начальную школу. Его непосредственное поведение сразу располагало к себе, вызывая ответное желание быть дружелюбным.

Официант принес чай в чашке из тончайшего фарфора, и блюдо с лежащим на нем кондитерским изделием. Химмэль, гадая о том, что же тут такое происходит, стал поглядывать по сторонам – и почти сразу же столкнулся взглядом с глазами кофейного цвета. Югэн сидел через столик от него, так же в почетном первом ряду. Они взирали друг на друга несколько секунд, пока их не отвлек стук ложечки по хрусталю: так Сибил Гэсиро, встав у микрофона, привлекла внимание присутствующих.

- Итак, дорогие мои, у вас была возможность оглядеться и лично увидеть всех участников проекта «Showboys», а теперь настало время для серьезного разговора, - произнесла она глубоким, проникновенным голосом, смотря на гостей свысока. – Вы оказались здесь, потому что каждый из вас обладает несомненным шармом, многочисленными талантами и амбициями. Кто-то из вас принадлежит «CBL Records», кто-то является протеже других агентств, согласившихся участвовать в нашем проекте. Одни из вас уже привлекали внимание публики, участвуя в различных медиа-проектах, другие же, напротив, только дебютируют. Все вы молоды: возрастной ценз проекта предусматривает участие лиц мужского пола от пятнадцати до восемнадцати лет; подобное предпочтение не случайность – это дань целевой аудитории, на которую и рассчитано наше шоу… - Сибил сделала глоток минеральной воды, послала залу легкую улыбку, и продолжила: - Каким же образом я, президент «CBL Records» - одного из крупнейших медиа-агентств Японии, пришла к решению создать «Showboys»? Все очень просто! Ведь перед вами человек, который вечно жаждет все новых и новых вершин и никогда не останавливается на уже достигнутом. Я давно мечтала о проекте, который объединил бы в себе элементы конкурса талантов и реалити-шоу, и вот теперь - при поддержке как японских, так и американских спонсоров - у меня появилась возможность осуществить свою мечту…

Большинство юношей поднялись со стульев после этих слов и с жаром зааплодировали, Исао Миура тоже вскочил, пылко рукоплеская Сибил Гэсиро. Химмэль, все еще не вникнув в суть происходящего, остался сидеть, равно как и Югэн – у того вообще было скучающее лицо, словно речь президента ничего для него не значила.

- Как только концепция проекта была одобрена мною и спонсорами, мы сразу же начали предварительный отбор участников, общее число которых должно было равняться двадцати, - выждав, когда смолкнут аплодисменты, вновь заговорила женщина. – Результат этого отбора – присутствующие в зале юные красавцы. Все вы, мальчики мои, получили месяц назад определенные инструкции относительно своего участия в проекте «Showboys», а ваши имена были заявлены в анонсе предстоящего концерта.

«Ах, вот оно что! – дошло, наконец, до Химмэля. – Значит, она говорит про тот самый концерт, от чьей рекламы уже глаза слезятся и голова пухнет. Кажется, он должен пройти на этой неделе, в воскресение, и все эти парни должны будут там выступить. Но, не понимаю, каким боком я могу быть в этом всем замешан?..»

- Ну и как же не упомянуть сейчас о самом главном - о концепции сего грандиозного события! Все просто: «CBL Records» хочет создать выдающийся бойз-бэнд, музыкальную супергруппу, нечто особенное, мегапопулярное, то – чему не будет равного. Вся Япония окажется соучастницей создания этой группы, и именно любовь и обожание поклонников решат судьбу участников проекта!.. В данных вам инструкциях ясно сказано, что к предстоящему концерту, являющегося первым этапом проекта, каждый из вас должен подготовить вокально-танцевальный номер, длительностью не превышающий три с половиной минуты. Но непременно запомните - ваше выступление в это воскресенье будут оценивать не оголтелые и всеядные фанатки, а беспристрастное жюри, состоящее из японских и американских музыкальных критиков – они обязаны будут выбрать из двадцати претендентов десятку самых достойных. Поэтому вам и выделили месяц на подготовку номеров: вы должны показать на концерте нечто уникальное, достойное внимания - и, чтобы дать простор вашему воображению, регламентом шоу разрешено исполнение песен на иностранных языках и участие в представлении подтанцовки. Те из вас, кто сможет впечатлить жюри и оказаться в десятке лучших, переходят в следующий этап: он продлится около двух месяцев, вплоть до финального концерта в августе, приуроченного к окончанию лета и каникул. Второй этап предусматривает участие десяти юношей в реалити-шоу «Showboys», запланированное к трансляции по музыкальному каналу четыре раза в неделю; так же они станут гостями нескольких ток-шоу, где продемонстрируют интеллект, чувство юмора и, конечно, свои таланты. Эти два месяца среди зрителей шоу будет проводиться непрерывное голосование за самого любимого и талантливого участника – по результатам чего и определятся пятеро солистов будущей группы. Итоги голосования огласят на финальном концерте в «Tokyo Dome» (2), а тот участник шоу, что набрал наибольшее количество голосов, автоматически становится лидером группы. Я хочу сделать дебют новой группы грандиозным, и поэтому победители, как только их имена назовут, исполнят несколько песен вместе с приглашенными звездами - среди которых, не без гордости отмечу, дала согласие присутствовать и знаменитая американская рок-группа «Mirror & Sky».

Но вернемся с небес на землю, дорогие мои! До небес еще надо добраться, сейчас вы все находитесь в начале пути, готовые сделать свои первые шаги!.. Я собрала вас сегодня за завтраком, чтобы не только увидеть ваши восхитительные лица, но и сообщить об основных деталях предстоящего действа. Итак, все знают, что воскресный концерт состоится на площадке «Sunrise Building», однако каждому участнику перед этим необходимо несколько часов, чтобы провести репетицию на местной сцене - посему, начиная с этого дня, концертный зал нами арендован вплоть до воскресения. С понедельника по пятницу участники получают несколько часов для репетиций; расписание и пропуски участников вы получите сразу после окончания ознакомительного завтрака. На субботу, в полдень, назначена репетиция общего выхода на сцену: на нее обязаны прибыть все без исключения. А теперь я представлю вам двух небезызвестных людей, взявших на себя нелегкую обязанность быть ведущими этого проекта! Поприветствуйте Хидэ Сато и Кукико Асаку! – Сибил Гэсиро сделала широкий жест рукой в сторону президиума.

Под аплодисменты поднялись со своих мест мужчина и женщина и вежливо поклонились залу. Химмэль не мог их не узнать, ведь они то и дело мелькали на экране телевизоров! Хидэ Сато – сухощавый мужчина с лицом, выглядящим несколько неестественно-кукольно из-за вмешательства пластических хирургов – известный эстрадный певец, начавший карьеру в поп-группе, а затем ушедший в сольное плавание. А Кукико Асаку, миниатюрную красавицу, часто называли «японской Мараей Кэрри» (3) за ее необычайный тонкий голос и привязанность к блюзам, что у одних слушателей вызывало щенячий восторг, а у других – мучительную мигрень.

- А так же Кейчи Канадзава, главный балетмейстер, постановщик общих выступлений участников на протяжении всего шоу и ваш тренер! – президент «CBL Records» указала на низкорослого и чуть сутулого сорокалетнего мужчину, отвесившего поклон, впрочем, с неповторимым изяществом. Затем настала очередь обладательницы пышных форм и львиной гривы волос, походившей на большую и разомлевшую на солнце кошку: - Люси Масимо, исполнительный продюсер реалити-шоу «Showboys»!.. И, конечно, старший менеджер проекта, тот, к кому вы всегда можете обратиться за помощью в трудную минуту или задать вопросы на профессиональные темы, и кто обязался держать вас, ребятки, в узде – Есиро Кавагути.

Сверкнув золотой оправой очков, высокий и статный мужчина аккуратно поклонился, не убирая со своего лица сосредоточенно-вежливое выражение. Его можно было посчитать привлекательным, если бы только в его внешности не ощущалась какая-то затаенная презрительность и желчность, просвечивающие сквозь напускную скромность.

«Он выглядит так, словно втайне ненавидит всех, кто его окружает», - подумал Химмэль, окинув Кавагути взглядом.

- И последняя на сегодня новость, - Сибил Гэсиро пристально оглядела собравшихся людей в зале, и вдруг ее взор остановился на сероглазом юноше. – Касается она поправок, внесенных мною в список участников предстоящего концерта. Приготовьтесь потесниться: теперь соперников уже не двадцать, как планировалось изначально, а двадцать один. И он, как и вы, повоюет за место под солнцем!

У Химмэля непроизвольно отвисла челюсть, едва до него дошел смысл всего услышанного. Она внесла его в список участников того самого концерта «Showboys»?!.. Сделала это и даже не спросила его!.. Просто пригласила на ознакомительный завтрак и поставила перед фактом… Уму непостижимо! Сибил Гэсиро, должно быть, сумасшедшая, если считает, что он может просто прийти и участвовать в этом шоу!..

Химмэль, резко отодвинув стул, встал, молча взял свой ранец и, круто развернувшись, направился к выходу. Юноша кожей чувствовал на себе многочисленные пытливые взгляды, они жгли его, пока он шел вдоль столиков. Грудь ему внезапно передавило, дышать стало невероятно трудно, тяжело – Химмэль ускорил шаги, желая поскорее покинуть не только это место, но и здание, и оказаться на улице.

- Знаешь, что странно? – он услышал за своей спиной голос президента агентства «CBL Records», женщина нагнала его в коридоре. – Ты первый мальчишка, за которым мне приходится бегать! Почему ты уходишь?

- Потому что все это ужасно смешно, - сказав это, юноша покинул ресторан, надеясь, что она не последует за ним.

- Ты думаешь, я так шучу с тобой? – рявкнула Сибил Гэсиро, в бешенстве пиная дверь и вылетая из ресторана следом за ним. Швейцар, которому этой самой дверью едва не досталось по лбу, испуганно шарахнулся в сторону. Она схватила Химмэля за рукав школьного пиджака, заставляя его остановиться. – Что тебе пришлось не по вкусу?

- Еще спрашиваете? – он высвободил свою руку. – Зачем вы так поступили?

- За тем, черт возьми, что мне безумно хочется сделать первоклассное шоу. И потому что я хорошо знаю дело, которым занимаюсь. У меня нюх на сенсацию и я за милю чувствую большие деньги, мальчик мой. И вот поэтому ты так просто от меня не убежишь – я без боя от тебя не отцеплюсь! Как только ты появился передо мной, мне стало ясно, что ты должен принадлежать «CBL Records». А проект «Showboys» отличная стартовая площадка для тебя! Так чем же ты недоволен?

Химмэль не сразу нашелся, что ответить. Его неприятно поражала настойчивость этой женщины, и он искренне не понимал, что ею движет! Юноша укусил себя за нижнюю губу, потом все же заговорил:

- Все эти парни в ресторане! У них был целый месяц, чтобы подготовить номер. А что я?.. Сегодня понедельник, осталось меньше недели и вы предлагаете мне участвовать в концерте? Каким образом?.. Или же вам нужно, чтобы я вышел на сцену и выставил себя посмешищем?..

- Мне отчего-то не верится, что какая-нибудь гениальная идея для тебя серьезная проблема! – хмыкнула та многозначительно. – Придумай что-нибудь.

- Вы ничего не знаете о моей жизни, - возразил Химмэль с досадой. – У меня нет времени на это, я учусь и работаю всю неделю.

- Что касается учебы, сегодня тебе это не помешало прийти сюда! Ну, а твоя работа… она тебе настолько нравится? А вот ты хоть можешь представить, сколько миллионов долларов вложено в этот проект? Какие денежные суммы планируется вложить в каждого участника шоу?.. Даже если не войдешь в заветную пятерку, без работы ты уже никогда не останешься – «Showboys» это твоя реклама, за которую тебе не нужно платить денег! Тебе всего лишь надо показать, на что ты способен. Ты должен это сделать, поверь мне!

Химмэль смотрел на нее смятенным взглядом и молчал.

- Это пропуск в концертный зал, - уже более спокойным тоном произнесла Сибил, протягивая ему конверт из плотной бумаги. – Твое время для репетиций в пятницу с шести до семи вечера, и не забудь про общий сбор в субботу. И, прошу тебя, не заставляй меня снова за тобой бегать! Это не соотносится с твоим и моим положением.

-------
(1) Японцам нелегко дается буква «Л», обычно они в произношении заменяют ее на более удобные слоги «РУ» и «РО».

(2) «Tokyo Dome» - одна из самых популярных столичных концертных площадок, вмещающая сразу 55 000 человек.

(3) Mariah Carey,американская певица.

__________





________ 7 _________


-  Да уж, удивительная история, ничего не скажешь! – вздохнул Ихара Кинто, протирая носовым платком стекла очков и водружая их обратно на переносицу. – Впрочем, я предполагал, что рано или поздно нечто подобное произойдет, милый мой Химмэ. Мы все-таки живем не в захолустье каким-нибудь, а в столице! Здесь улицы вдоль и поперек прочесывают рекрутеры различных медиа-агентств в поисках молодых людей с красивыми телами и смазливыми личиками. А ты – как раз их формат. Только благодаря твоему образу жизни в Токио, практически не оставляющему свободного времени, агентам понадобилось два месяца, чтобы добраться до тебя.

Сероглазый юноша  молча смотрел в свою чашку с чаем, без труда улавливая в монологе дядюшки Ихары нотки осуждения. Они сидели на кухне в квартире семьи Кинто, тут же, у окна, стояла госпожа Ариока с дымящейся сигаретой, зажатой между губ. Заметив подавленность юноши, она поспешила вмешаться:

- Дорогой, ну зачем же говорить так, словно на Химмэ свалилось какое-то несчастье? По мне, так ему несказанно повезло!

- Хм! – усмехнулся ее супруг. – Хорошо,  с одной стороны все может обстоять именно так: ему повезло, он привлек к себе внимание дельцов из шоу-бизнеса. Но тут есть и другая сторона. И, раз уж он пришел к нам за советом, то я просто обязан обращаться с ним серьезно. Однако, Химмэ, если тебе не нравится мой тон и то, что я говорю, то можешь не слушать и сделать все, как сам того хочешь.

- Нет, я хочу знать, что вы об этом думаете, - ответил Химмэль. – Это важно для меня.

- Тогда я начну издалека и задам тебе несколько вопросов. Вот, например, сегодня утром мне звонила твоя мать и спрашивала, не приходил ли ты к нам после того, как сбежал из школы – где, говорят, тобою была учинена драка. Скажи мне: почему ты совсем не думаешь о последствиях своих действий? Неужели тебе совсем наплевать на то, к чему может привести твоя вспыльчивость и несдержанность?

На щеках Химмэля выступил румянец, он резко вскинул вспыхнувший взгляд:

- Мне не наплевать! Но я не виноват в драке, это была самозащита. Или я должен был позволить тем трем парням превратить меня в отбивную?

- Вот сейчас ты опять вспылил, - глубокомысленно произнес Ихара Кинто, неторопливо набивая курительную трубку табаком. – Хорошо, не ты начал драку, но ведь дело совсем не в этом. Дело в том, что иной человек может прожить долгую жизнь и ни разу никого не ударить,  тебе же еще не исполнилось шестнадцати - а ты, где не появляешься, тут же генерируешь конфликты. Я могу дать руку на отсечение, что сегодняшней потасовке предшествовала какая-нибудь история, где ты показал себя тем еще хамом.

Химмэль покраснел еще гуще – ведь дядюшка Ихара был прав! Он действительно был резок с той ученицей из параллельного класса, когда она подошла к нему в прошлую субботу и пригласила на концерт. Кто же мог подумать, что та приведет свою угрозу в исполнение и притащит своего парня-футболиста!.. Но почему он должен чувствовать себя виноватым? Разве он бегал за этой девчонкой, разве приставал?..

- Вижу по твоей физиономии, что я оказался прав, - из трубки потянулся вверх густой и ароматный табачный дымок, мужчина с удовольствием затянулся им. - Значит, проблема все-таки в тебе, Химмэ!

- Что вы имеете в виду? Советуете мне, получив пощечину, безропотно подставлять под удар другую щеку? – юноша все больше и больше раздражался, хоть и дал себе слово выслушать его спокойно и внимательно.

- Иногда в жизни надо поступать именно так.

- Но это унизительно!

- Проигрывать тоже надо уметь, милый мой, – улыбнулся Ихара Кинто снисходительно. – Вселенский закон равновесия гласит: кто не в состоянии хладнокровно встретить свое поражение, тот не сможет стать победителем. А тебе как раз хладнокровия не хватает!
 
Химмэль вновь низко опустил голову.

- Если ты придешь в шоу-бизнес с намерением бросаться с кулаками на всякого, кто косо на тебя посмотрит, то мигом вылетишь оттуда как пробка из бутылки. Шоу-бизнес – это ведь не только деньги и толпы фанаток, но и очень тяжелый труд, обремененный огромной ответственностью! Люди там не имеют права быть самими собой, они вынуждены носить маски, созданные их имиджмейкерами: они улыбаются, даже если им хочется плакать, обнимают тех, кого люто ненавидят, и – вместо того, чтобы дать обидчику кулаком в нос – упрямо карабкаются вверх, к славе, к почету. Потому что знают: нет ничего слаще момента, когда ты оказался на пьедестале и смотришь сверху вниз на своих соперников!.. Я нисколько не сомневаюсь в твоей работоспособности, Химмэ, и признаю твой талант, но – пойми! – меня беспокоит твой характер.

- Выходит, я не готов к подобному испытанию? – тихо вздохнул юноша.

- Я был бы совершенно бестолковым человеком, если б так сказал! Нет-нет! Но я требую, чтобы с сего момента ты взялся за ум и начал сдерживать свои негативные порывы – ведь только в этом случае ты будешь готов к испытанию.

На лице Химмэля отразился шквал бушующих в его душе эмоций: сомнение, опасение, надежда, радость, непоколебимая решимость…

- Это значит, что вы поможете мне? – спросил он дрогнувшим голосом.

- Ну конечно поможем, черт возьми! А ты сомневался?! – мужчина весело стукнул кулаком по столу.  – Как ты только мог подумать, что мы откажем тебе в помощи, дурачок!

Госпожа Ариока, бросив окурок в пепельницу, села за стол рядом с Химмэлем и ободряюще потрепала того по плечу:

- Ты можешь всегда положиться на семью Кинто!

- Я… Спасибо… - пробормотал Химмэль, чувствуя комок в горле.

- Ну а теперь самое время подумать о том, что ты покажешь им на конкурсе, - продолжил Ихара Кинто. – Запросы у жюри, полагаю, будут высокими, учитывая уровень «CBL Records» - это агентство работает с размахом, надо признать! Сравниться с ним может только «J-Star Industries» - два этих медиа-гиганта в буквальном смысле царствуют в японском шоу-бизнесе. Раз тебе предложила работу сама Сибил Гэсиро, значит, придется попотеть. С костюмами проблемы не будет, это мы возьмем на себя, но вот тема номера…

В этот момент хлопнула входная дверь, следом послышались торопливые шаги и голос Йоко:

- Пап! Мам! Вы где?

- Мы здесь, милая! – отозвалась госпожа Ариока.

На кухню влетели запыхавшиеся Йоко и Кхан. Увидев Химмэля, они с облегчением перевели дыхание и начали говорить, перебивая друг друга:

- Химмэ! Так ты оказывается тут! Ты знаешь, что тебя ищет госпожа Кёко?! Она приезжала в школу, но ей сказали, что ты куда-то убежал! Твоя мама начала обзванивать всех, но тебя нигде не было, и она так испугалась за тебя!

- Когда мы услышали в школе про драку, то сразу пошли к директрисе и сказали, что та дура угрожала тебе и ты не виноват в случившемся. Китагава разрешила нам пораньше уйти с уроков, чтобы поискать тебя! Почему ты отключил телефон?!

Получив объяснения и услышав рассказ о неожиданном предложении президента «CBL Records», друзья некоторое время сидели ошеломленные. Йоко первая пришла в себя и кинулась обнимать Химмэля:

- С ума сойти! Как же тебе повезло, Химмэ! Подумать только, я собиралась на этот концерт, а теперь ты выступишь там! Все обалдеют, когда узнают об этом!... Химмэ, Химмэ, а ты проведешь меня за кулисы, а? У меня голова начинает кружиться, как только представлю себе это: шоу, гримерки, полуодетые красавчики и я! Если я не помру там от передозировки каваев, то обязательно у всех-всех возьму автографы!..

- Эй, ну  хватит, ты его задушишь объятиями! - шутливо заметил Кхан. После того как девушка закончила тискать Химмэля, он крепко пожал ему руку: - Поздравляю, братан! Ты молодец, так держать.

- А что Химмэль покажет на конкурсе? – поинтересовалась Йоко, наливая себе и Кхану чай.

- Мы как раз над этим думаем, - ответил ее отец, продолжая попыхивать трубкой. – Раз уж собралась такая компания, то пусть каждый выскажет свои мысли относительно вокально-танцевального номера.

-  Увольте, я в этом ничего не смыслю! – рассмеялась госпожа Ариока. – Пусть выскажется молодежь, ведь это шоу создается для них, и они должны разбираться в этом лучше. Кхан! Йоко!

- Нужно сделать ставку на исполнение известной заграничной песни, – предложил индус. – Раз госпожа Гэсиро заметила благодаря этому Химмэля, то и с жюри этот номер сработает?.. Скажем «Bad» Майкла Джексона? Это классика! И над хореографией париться не нужно будет, просто скопируем с оригинала.

- Ну-ну, - хитро улыбнулся Ихара Кинто, - Майкл Джексон, говоришь? Звезда мировой величины! Ты полагаешь, что никто из прочих двадцати участников не додумался до нечто подобного? Я уверен, что на концерте будет минимум два идиота, которые попытаются перепеть его песни и скопировать знаменитую «лунную» походку.

- Тогда, быть может, хип-хоп? Что-нибудь старое и известное или, наоборот, что-то новое…

- Та же проблема, Кхан! Жюри не нужно то, чем итак без остатка заполнены музканалы – этого добра хватает и в Японии, и в Америке. Нужно оригинальное решение. Или ты со мной не согласен, Химмэ?

- Согласен полностью, - кивнул юноша. – Но я не знаю, сможем ли мы найти это решение.

- У меня есть гениальная идея! – вскричала Йоко радостно и все вопросительно взглянули на нее. – Латинос! Ну, знаете, это еще такие горячие танцы!

Химмэль закатил глаза, услышав это. Девушка, заметив, что внесенное предложение никого не вдохновило, сердито прибавила:

- Да что вы ждете, в конце концов? Оригинальность и популярность под ручку друг с другом не ходят! Если Химмэ хочет быть оригинальным, то пусть повесит себе на пояс пучок соломы и исполнит ритуальный танец папуаса-людоеда. Но если он хочет быть популярным, ему придется вписаться в созданные шоу-бизнесом рамки!

- Ты в чем-то права, - задумчиво произнес ее отец. – Да, чрезмерно оригинальным номером жюри можно только напугать, но если не попытаться как-то выделиться, то жюри тебя не заметит. Дилемма! Как же нам найти золотую середину?..

Зазвонил телефон, и госпожа Ариока сняла трубку; услышав голос звонившего человека, она выразительно покосилась на Химмэля.

- Кёко, не переживай, твой шалопай нашелся. Он у нас сейчас, и с ним все в порядке. Нет, приезжать за ним не надо, Химмэ и сам доберется. Я сейчас же отправлю его домой, - пообещав это, она повесила трубку. – Давай, Химмэ, собирайся, тебя ждут дома.

- Но мы еще не решили вопрос с концертным номером! – возразил юноша, резко помрачнев. – Вы же обещали мне помочь!

- Никто и не отказывается от этого! Но ты должен сперва уладить свои проблемы в семье; если ты сейчас не появишься дома, то за тобой сюда приедут и неприятный разговор состоится все равно. К тому же не забывай, что, по закону, ты еще несовершеннолетний – и на участие в конкурсе тебе должны дать согласие родители. Ни к чему тебе сейчас портить с ними отношения, так ведь?

- Ариока права, - согласился с женой Ихара Кинто. – Сейчас будет лучше, Химмэ, если ты последуешь ее совету.

Химмэль подумал немного, потом тяжело вздохнул и поднялся из-за стола:

- Ладно. Я постараюсь вернуться скорее.

- Мы тебя проводим, - предложили Йоко и Кхан. – Подождем тебя во дворе, а потом вместе вернемся сюда вместе, а?

Погода на улице изменилась – если с утра было солнечно, то после полудня небо затянули серые облака, скрыв светило. В воздухе пахло наступающей прохладой, какая бывает перед летним дождем. Химмэль, шагая быстро и энергично, смолил сигарету, без конца прокручивая в голове один и тот же вопрос: что ждет его в это воскресенье? Он и не думал о том, что будет, когда он увидит мать и отчима, сейчас ему было на это наплевать.

«Самому еще верится… Я, несмотря ни на что, решился участвовать в этом!.. Или же я с самого начала решил для себя, что буду бороться? Неужели Сибил Гэсиро, несмотря на то, что познакомилась со мной только вчера вечером, уже знает меня лучше, чем я сам?.. Она сказала – придумай что-нибудь! Но что?! – Химмэль вспомнил взгляд того парня, Югэна, когда тот смотрел на него, и внутри него что-то сжалось. – У этого пижона был целый месяц на подготовку номера, а что есть у меня?.. Если я выйду на сцену с глупым и плохо подготовленным номером, он наверняка будет смеяться надо мной!..»

Перед его внутренним взором снова возникли витрины модного бутика в универмаге, а на них – рекламные стенды с изображением Югэна. Как же визжали эти девчонки, глядя на них!..  А Химмэль тогда, огорченный мыслями о собственной загруженности школой и работой, что не оставляло ему времени на театр, проходил мимо… Как странно! Кто бы мог подумать, что он увидит этого парня воочию, а не на плакатах и стендах...

Стоп!..

Юноша так резко остановился, что идущие позади Кхан и Йоко едва не налетели на него. Перестав ворковать, они тоже замерли, озадаченно поглядев на него. Химмэль обернулся к ним, как-то замысловато ухмыльнулся и вдруг сказал:

- Я знаю, что именно покажу на конкурсе!

- ???

Химмэль вместо ответа припустил по улице к автобусной остановке. Его друзья переглянулись друг с другом – и бросились за ним:

- Химмэ! Ты куда? Тебе же нужно домой!

- Это подождет! – юноша заскочил на подножку подъехавшего автобуса. Кхан с Йоко едва поспели за ним. Выскочив на остановке «Вокзал Синдзюку», Химмэль, расталкивая людей, устремился в чрево универмага «Одакю». Перепрыгивая через ступеньки эскалатора, он оказался на нужном этаже – приостановившись на мгновение перед витринами того самого бутика, где по-прежнему можно было увидеть лицо Югэна – затем устремился к своей цели: ресторану «Ганг».

Ворвавшись туда, юноша обвел помещение взглядом и нашел то, что искал: госпожу Саи Ачарья.

- Химмэ! – воскликнула индианка, завидев гостя. – Рада видеть! Проходи! - Тут следом за Химмэлем в ресторан вбежали ее запыхавшийся сын и Йоко. Брови госпожи Ачарья вопросительно поползли вверх: - Что-то произошло? Почему у вас такие лица?..

Химмэль приблизился к ней и вдруг склонился перед нею в самом почтительном поклоне: опустившись на колени и коснувшись лбом ладоней упертых в пол.

- Госпожа Ачарья, я пришел просить вас о бесценной услуге. Вы были профессиональной танцовщицей и много раз побеждали в различных состязаниях – поэтому я умоляю вас помочь мне! Прошу вас, научите меня танцевать индийский танец, один из тех, что принес вам победу. Мне это нужно для выступления в воскресенье на конкурсном концерте! Если вы откажете, то мне не к кому будет больше обратиться!

С минуту висело молчание, никто не двигался со своих мест, даже посетители за столиками замерли, пораженные этой сценой.

- Научить тебя танцу к этому воскресению? – переспросила, наконец, индианка насмешливо и уперлась кулаками в свои пышные бедра. – Как ты себе это представляешь? Классическому индийскому танцу можно обучаться долгие годы, но так и не стать настоящим танцором, а ты хочешь меньше чем за неделю освоить это искусство?..

- Я освою! – решительно ответил Химмэль. – Я спою песню на хинди и исполню танец, который вы мне покажете.

Саи Ачарья еще немного помолчала, потом мелодично рассмеялась:

- Хорошо, допустим, я уступлю твоему напору.  Но, красавчик, ты упустил один нюанс! Я всегда занималась только женскими танцами, поэтому не смогу научить тебя за такой короткий срок чему-либо иному.

- Нет, я не ничего упустил, - возразил юноша. – Я хочу исполнить именно женский танец! 






Когда Химмэль переступил порог родительской квартиры, часы пробили десять вечера. Его школьная униформа и волосы слегка влажными – пока он шел от автобуса, то попал под мелко моросящий дождь. Сердце юноши билось учащенно и радостно: под пиджаком у него были спрятаны ноты, данные ему Саи Ачарья, а до этого он несколько часов подряд разучивал под ее руководством текст песни на хинди. И, если все пойдет по плану, то завтра же они начнут репетиции на сцене театра «Харима»...  Химмэль чувствовал себя превосходно, испытывая необычайный прилив сил, ему хотелось прыгать, танцевать и распевать песни.

- Химмэ! Где ты был?

К нему подлетела мать и вцепилась в его плечи дрожащими руками. Заглянув в ее встревоженные глаза, юноша только сейчас вспомнил о том, что должен был быть дома давным-давно. И, кажется, вопрос со школьной дракой до сих пор не разрешен… Когда в коридоре появился отчим, то по его вытянутой физиономии стало ясно, что Химмэлю без выговора сегодня не остаться.

- Ариока-сан сказала мне еще днем, что отправила тебя домой, но ты пришел только сейчас! – прибавила Кёко с упреком. – Телефон ты так и не включил, и я чуть с ума не сошла от беспокойства!

- Я все сейчас объясню, - сказал он, снимая пиджак и доставая распечатанные на нескольких листах ноты.

- Молодой человек! – отчеканил армейским тоном отчим, обращаясь к пасынку подчеркнуто. – Пройдите-ка в гостиную!

Химмэль, пожав плечами, небрежно ему подчинился. В гостиной он сел на диван, мимоходом подумав о сестрах – опять сидят, наверное, в своих комнатах, посвятив эти вечерние часы веб-серфингу. Мать пристроилась в кресле напротив, а Томео Нацуки остался стоять, возвышаясь над ним словно суровая статуя.

- Сегодня ты изрядно отличился! – заговорил мужчина. – Подрался в школе, исчез в неизвестном направлении, прогулял работу… Возможно, я что-то упустил по незнанию? Быть может, за сегодняшний день ты еще натворил где-нибудь дел, а? Говори сразу, дабы мы с матерью были готовы ко всему!

- Ничего я больше не натворил, - буркнул Химмэль, ему ужасно не хотелось оправдываться перед отчимом. – И не я начал ту драку.

- Да, Еко мне еще утром сказала это в телефонном разговоре, - вставила Кёко мягко, она не спускала с сына внимательного взора. – Я уже побеседовала с директором Китагавой и она согласилась не выносить тебе выговора.

- Кёко, не вмешивайся, прошу тебя, – поморщился ее муж. – Позволь мне поговорить с ним самому.

- Я не собираюсь больше учиться в школе! – выпалил вдруг юноша, ошеломив мать и отчима. – И работать в табачной лавке больше не буду. Я давно хотел это сделать и сегодня решился окончательно. У меня другие планы.

- Неужели? – осведомился Томео Нацуки, и на его щеках от напряжения дернулись желваки. – И что это за планы? Вернуться обратно в Симоносеки?

- Туда я больше никогда не вернусь! – огрызнулся тут же пасынок, покоробленный его вопросом. – Мне почти шестнадцать, я достаточно взрослый, чтобы не зависеть от вас или от деда. Если надо, я и жить буду отдельно.

- Мне смешно слышать это! Я не могу воспринимать тебя серьезно, честное слово! Ты хочешь бросить школу? Но скажи мне на милость, кем ты станешь без образования? Ответ такой: никем! Потому что, только имея образование можно стать настоящим человеком, найти высокооплачиваемую работу и заслужить уважение. Я хотел помочь тебе добиться этого, и вот как ты благодаришь меня. Превосходно! Что же, поделись своими планами на будущее!

- Мне предложили работу, - ответил Химмэль, удавливая в себе злость, вызванную словами отчима. В нескольких словах он пояснил суть предложения Сибил Гэсиро и рассказал о том, что придумал вместе с Саи Ачарья для своего выступления. Закончил он так: - Сегодня я разучивал текст и поэтому не уследил за временем. У меня не было намерения доставлять вам беспокойство, это вышло случайно.

Кёко слушала его, ошарашено прикрыв рукой рот: она как будто видела сейчас Ингу – отца Химмэля.

«Господи, как же он на него похож! – подумала она с щемящей болью. - Эти интонации, этот горящий взгляд, упрямо сжатые губы и чуть сдвинутые к переносице брови... А его слова о шоу-бизнесе и славе... Химмэль унаследовал не только глаза Ингу, но и его талант! И именно это жжет его, рвет на части, заставляет бросаться с головой в омут… Он так много от него взял!..»

- Что ж, ясно, - тем временем проговорил Томео Нацуки презрительно. – Значит, ты полагаешь, что сможешь чего-то добиться на этом поприще?

- Да.

- Сначала Кинто тебе запудрил мозги своим театром, теперь вот это… Видимо, ты хочешь стать таким же ничтожеством, каким был твой настоящий отец! Ты… - отчим не смог продолжить свою мысль из-за врезавшегося в его ухо кулака. Проглотив невысказанные слова и слыша только звон в голове, он булькнул что-то и рухнул на пол.

- Химмэ, нет! – закричала Кёко, кидаясь к молниеносно вскочившему с дивана сыну, и хватая того за руки. Она встала так, чтобы загораживать собою поверженного Томео. – Остановись! Не надо!

- Козел вонючий! - Химмэль зарычал от обуревающего его бешенства.

- Бандит! – просипел мужчина, с трудом поднимаясь с пола. – Тебя бы в полицию, а потом колонию для несовершеннолетних…

- Томео, прекрати! – в отчаянии оглянулась на мужа Кёко. – Замолчи сейчас же!

- Ты у меня еще попляшешь, – продолжал тот, прижимая ладонь к пострадавшему уху. – Ударить меня посмел, смотрите-ка… Знаешь, как я поступлю? Я не позволю тебе участвовать в этом проклятом шоу: если ты все же пойдешь туда, я затаскаю по судам это агентство и его президента, потому что у них не будет согласия твоих опекунов! Никакого тебе конкурса, никакой славы. Будешь ошиваться по портовым забегаловкам, среди людских отбросов и всяческой швали – и это как раз то, чего ты заслуживаешь!

Химмэль, услышав эти угрозы, побелел до синевы. Такой подлости он не ожидал от отчима!

- Убью, нах! – юноша рванулся вперед, но натолкнулся на мать, которая с рыданиями прижалась к его груди, она из последних сил старалась удержать его. Из коридора выглядывали испуганные сестры, выбежавшие на крики; Рури и Сакура с ужасом наблюдали за происходящим. Лицо Химмэля исказила гримаса злобы и горечи - он взглянул на мать, на сестер - потом рывком отпрянул и выбежал прочь из гостиной, а следом и из квартиры.

Кёко рухнула в кресло, сотрясаясь от пережитого волнения, ей понадобилось время, чтобы собраться с мыслями. Рури и Сакура между тем принялись ухаживать за отцом - принесли пакет со льдом и таблетку аспирина. Женщина повернула голову в сторону окна, за которым зависли дождливые сумерки, и, утерев слезы, заставила себя подняться на ноги. Куда только что убежал ее сын?!

- Куда ты собралась? – хмуро спросил муж, когда увидел, что она натягивает плащ.

- Найду Химмэ.

- Оставь! Сам вернется, как одумается и поймет, что больше ему идти некуда.

Кёко пару секунд глядела на своего супруга отчужденным взглядом, от которого тому стало вдруг не по себе, после чего ее каблуки отбили дробь по паркету, когда она пересекла гостиную и с размаху отвесила Томео Нацуки пощечину.

- Мамочка! – взвизгнули близняшки при виде этой сцены.

- Если ты посмеешь сказать еще хоть одно оскорбительное слово в адрес моего сына, я этого просто так не оставлю! - зашипела женщина, уже не скрывая своей ненависти. – А если ты начнешь диктовать ему, что он должен делать и будешь шантажировать его, то, предупреждаю, я сразу звоню адвокату и подаю на развод. Поверь мне, я пойду на это, и даже отец меня не сможет остановить! Ты понял?!

- Но дорогая… - заблеял беспомощно Томео, впервые за годы брака лицезревший свою жену в таком гневе. - Как же так?..

- Ты меня слышал! – Кёко, взяв ключи от автомобиля, ушла, грохнув входной дверью.

К моменту, когда Химмэль через подворотни и переулки добрался до театра «Харима» он промок до нитки. Он ушел из дома не просто в брюках и рубашке – вдобавок к этому юноша еще и не обулся. Шлепая по лужам в носках, он шел, обхватив себя руками и съежившись.

«Вот и сдержал данное дядюшке Ихара слово!.. Молодец я, пообещал, что буду сдерживаться, а сам… Вот и финал сей комедии – дал по морде этому козлу, а он отрезал мне путь в шоу! Забавно все получилось, хоть книгу пиши!.. Но если этот гад думает, что я вернусь, то ошибается - пусть поцелует себя в свою напыщенную задницу.  Даже если не попаду в шоу, все равно буду сам по себе!..»

Погруженный в свои невеселые думы, он и не заметил, что у здания, где проживала семья Кинто, стоит автомобиль отчима. Входная дверь квартиры была открыта и полоска света падала на мокрую мостовую – в проеме двери стояли Кёко Нацуки и Ихара Кинто. Запоздало увидев мать, Химмэль резко остановился.

- Химмэ, ты же простудишься! – воскликнула Кёко. – О чем ты думаешь? Иди скорее в дом!

- Зачем ты приехала сюда? – враждебно отозвался тот, застыв под дождем.

- Искала тебя, вот зачем! Я ведь твоя мать, ты помнишь это?

- И что?

- Я хотела сказать, что тебе не стоит воспринимать слова Томео всерьез. Он тебе не отец и не имеет права распоряжаться твоей судьбой. Я же, как твоя мать, даю тебе разрешение участвовать в том шоу. Если ты не передумал, конечно!



_________ 8___________




>>>   12 июня, пятница.



- Так, так, а ну стоп! – вскричала госпожа Ачарья.

Химмэль, раскрутившись было в танце, резко остановился – и тут же получил удар указкой по спине от своей наставницы. Юноша чуть заметно поморщился от боли, но посмотрел на Саи Ачарью не раздраженно, а, наоборот, с внимательным послушанием. Они находились на сцене концертного зала Sunrise Building, где уже больше получаса проводили последнюю репетицию подготовленного номера. Химмэль был полностью загримирован и одет в специально сшитый для выступления костюм, по его спине вились длинные иссиня-черные локоны фальшивых волос, а на ногах при малейшем движении звенели гунгару – тяжелые браслеты с бубенчиками, украшающие лодыжки.

- Я где-то ошибся, гуруджи? (1) – спросил он, переводя дыхание.

- Если говорить в целом – то нет, не ошибся. Ты очень хорошо запомнил все нюансы вокала, раги, талы, мудры, караны и бхавы, (2) - строго произнесла госпожа Ачарья. – Но если говорить в частности, твой танец… это просто заученные движения, а не настоящий катхак! Ты до сих пор не можешь ухватить суть того, что делаешь! Я уже сто раз объясняла тебе: когда танцовщица исполняет танец, она перестает быть собой и становится сосудом для богини. Ее задача - передать весь спектр чувств, вложенных в композиции, потому что без этого технические элементы танца мертвы!.. А ты? Ты зажат, скован внутренне и не раскрываешься полностью!..

- Простите меня, гуруджи, - пробормотал Химмэль. – Я попытаюсь еще раз…

- Нет, прервемся на пять минут, - возразила женщина, и обернулась к залу: – Йоко, красавица моя, налей нам чая, чтобы промочить горло.

Девушка разлила мятный чай из термоса по чашкам и поспешила на сцену. В концертном зале, большей частью погруженным во мрак, помимо Йоко, находился Кхан, и Ихара Кинто: первый отвечал за фонограмму – находясь у пульта управления за кулисами, а второй внимательно наблюдал с первого ряда за репетицией.

- А мне кажется, что Химмэ все делает очень красиво, - заметила Йоко.

- Ты просто-напросто не взыскательна, - Саи Ачарья грациозно опустилась на стул и с улыбнулась ей. – Там, откуда я родом, катхак – это не просто танец, это часть мистического культа. Изначально существовал стиль «катха нритьи», его танцевали храмовые жрицы, зовущиеся Дэвадаси – они умели посредством танца трансформировать божественную энергию в энергию сексуальную, пробуждая этим священную змею Кундалини и достигая духовного просветления. Считалось, что мужчина, познав такую женщину, очищался от всех совершенных им грехов. После того, как в Индию пришли мусульманские завоеватели, произошло слияние двух великих духовных учений: исламского суфизма и древнего индуизма, что и породило стиль катхак - чувственное и эмоциональное танцевальное повествование при помощи движений тела, рук, ног, а так же мимики. И, возвращаясь к этому непонятливому мальчишке, - женщина бросила на Химмэля выразительный взгляд, - повторю, что как раз с передачей эмоционального контекста у него огромная проблема! Чего мне только стоило отучить его смущаться и зажиматься всякий раз, когда очередное движение напоминало ему позу из Камасутры!

Юноша почувствовал, как краснеет под слоем грима. Присев на краю сцены, и свесив босые ноги вниз, Химмэль огляделся по сторонам – его пугал этот огромный зал на семь тысяч мест, в котором ему предстояло выступать послезавтра. До сих пор не верилось, что совсем скоро здесь соберется толпа народа, вспыхнут софиты и прожекторы, загремит музыка и будет решаться судьба двадцати одного участника!.. Что, если ему не удастся полностью вжиться в образ, заметят ли это жюри и простые зрители?.. Ему хотелось покурить, но при грозной наставнице он боялся заикнуться об этом.

- Перерыв окончен! – раздалась команда.

Химмэль тут же поднялся, при этом с неудовольствием ощущая боль в некоторых частях тела. Он всегда считал свою физическую подготовку достаточно хорошей - однако после начала репетиций у юноши начали болеть мышцы, о существовании которых тот и не догадывался раньше. Но жаловаться он не собирался! Сам ведь согласился исполнять столь сложный с технической точки зрения танец… Первоначально Химмэль задумывал танцевать Сарасвати-вандану, о которой узнал от Саи Ачарьи, но та, едва услышав такое предположение, тут же возразила ему:

«Сарасвати-вандана это, безусловно, очень красивый и известный танец, – сказала индианка, - однако уровень сложности у него невысокий, он охватывает только небольшую часть всех возможных элементов. Его можно исполнять на простых выступлениях, для развлечения публики – но для конкурсного номера выбрать его будет ошибкой. Тебе нужно нечто технически более насыщенное и, что не менее важно, динамичное и яркое. Есть один подходящий танец - он включает в себя массу эффектных элементов, хотя и довольно труден для новичков… Это танец богини Дурги. Мне он принес кубок победительницы…»

- Итак, с самого начала! – женщина выжидающе махнула указкой, наблюдая за тем, как ученик занимает позицию. – Первая карана: рождение Дурги.

Химмэль глубоко вздохнул, на миг прикрывая глаза, напрягая каждую клеточку своего тела. Он постарался отрешиться от всего, что его сейчас окружало – и представить внутренним взором богиню силы и красоты Дургу. Она была рождена после того, как быкоголовый демон Махиша победил в кровопролитной войне людей и богов, свергнув с небесного трона царя богов Индру. Изгнанные с небес на Землю, боги искали способ уничтожить коварного демона, но были бессильны против него – ибо он оказался неуязвим как для смертных, так и для великих бессмертных. И тогда гнев обездоленных небожителей стал вырываться через их третий глаз, соединяясь и порождая ослепительное сияние, из которого вышла Дурга – лучезарная богиня. От Шивы она получила светозарное лицо, от Вишну – безупречно прекрасные руки, мерцающую тьму волос она унаследовала от бога смерти – Ямы, великолепную грудь и талию – от богини Луны. Красные ступни достались Дурге от бога-творца Брахмы, три пламенных глаза – от бога огня, а золотое тело – от бога Солнца…

Мягкая и переливающаяся игрой тонких струн музыка зазвучала сначала неспешно, изысканно нежно…

- Джай, джай, джуга Джнани Дэви! – зазвучала песня на хинди, постепенно вливаясь в нарастающий ритм музыки. Химмэль танцевал все быстрее, и пульсация звуков все нарастала и нарастала, готовая подхватить, унести с собою, словно бешеный горный поток. Барабанный бой заставлял сердце биться в такт, срывая с души все покрывала, обнажая сознание перед силой первобытной силой танца.

…Узрев огромную силу и красоту Дурги, натерпевшиеся от злодеяний Махиши боги возрадовались: ведь одержимый чудовищным эгоизмом и высокомерием демон не мог предвидеть, что его низвергнет женщина! Дабы помочь Дурге в борьбе с Махишей, боги отдали ей свое оружие: Шива – трезубец, Вишну – вращающийся смертоносный диск, бог ветра Вайю – лук и колчан со стрелами, бог времени Кала – сияющие щит и меч, а Индра – разящую молнию… Получив священные орудия, Дурга разразилась божественным смехом - его раскаты проносились по небесам и Земле, заставляя горы сотрясаться, а моря бушевать. Лучезарная богиня оседлала своего отважного льва и, спустившись в мир людей, явилась к демону Махише во всем своем сиянии. Едва только быкоголовый демон увидел Дургу, как им овладело страстное желание сделать ту своей возлюбленной. Но находчивая богиня отказала ему:

«…Объят томленьем ты, охвачен думой сладкой!
Но не сорвать тебе невинности цветы,
И не вкусить любовной лихорадки!
Я заклятьем скована навек:
Никто – ни бог, ни человек –
Не сможет слиться со мною воедино,
Пока не вступит храбро в поединок
И, победив меня в сражении – силой получит наслажденье…»

Ослепленный непомерной гордыней, Махиша, не долго думая, принял ее условия – он полагал, что легко одолеет Дургу. И вот он направил на нее свою армию демонов – но Дурга, играючи, отбивала все атаки, разрывая своих врагов на части, испепеляя и пронзая их насквозь. Над полем боя завис нестерпимый трупный смрад, реки стали красными от крови… Слишком поздно Махиша осознал свою ошибку – вся его армия погибла от рук богини! Тогда он принял облик полубуйвола-получеловека и в бешенстве бросился на Дургу, но у него на шее сомкнулся аркан. Тогда демон превратился во льва и выскользнул из петли, однако над ним тут же завис разящий меч – пришлось Махише превратиться в воина и с мечом атаковать хитрую богиню. Она же стала осыпать его стрелами, вынудив демона принять облик слона, и отсекла ему хобот. Махиша, совершенно обезумев, вернул себе истинную личину буйвола и, выставив рога вперед, помчался на Дургу – из его пасти шла пена, а топот копыт сотрясал три мира… Дурга радостно рассмеялась и пропела:

«Реви, дурак, реви! Твой час настал! Умри! Умри! Умри!..»

Затем, стремительно бросившись навстречу врагу, богиня одним ударом отсекла тому голову. И тут же все вокруг озарилось светом: это души бесчисленных жертв Махиши обрели, наконец, свободу. Над головой Дурги появилась радуга, с неба посыпались цветы. Боги и мудрецы возносили ей хвалу, а небесные девы плясали от радости… Дурга стояла на телах убитых в бою демонов, вся покрытая кровью и, улыбаясь, слушала гимн, что пели смертные и бессмертные в ее честь:

«Джай, джай, джуга Джнани Дэви!
Победа, победа богине мудрости, матери мира!..»

Химмэль, выполнив последнюю карану танца, остановился. Йоко и Кхан, заворожено наблюдавшие за танцем, зааплодировали, дядюшка Ихара одобрительно закивал головой и сказал:

- Впечатляет! Прямо сердце замирает в груди.

- А меня не впечатляет! – возразила Саи Ачарья. – Так, возвращаемся на первую карану!

Юноша безропотно ей повиновался, не показывая своей усталости – хотя всякий раз эти три минуты требовали от него максимального напряжения сил и концентрации сознания. Индианка смерила его насмешливым взглядом:

- Сколько же можно мне вбивать в твою голову идею этого танца? Неужто ты совсем меня не слушаешь?

- Я слушаю вас, гуруджи!

- Да?.. Хорошо, раз так - сейчас ты начнешь танцевать без музыки и, по ходу действия, будешь отвечать на мои вопросы. Посмотрим, как много ты запомнил из того, что я тебе рассказала. Начали! – она хлопнула в свои пухлые ладони и ученик начал танцевать. Бубенчики на его ногах переливались звоном, многочисленные браслеты на запястьях пели свою песню. Когда Химмэль дошел до сцены встречи Махиши и Дурги, госпожа Ачарья вновь ударила ладонями друг о друга и он тут же остановился: - Каков контекст всех этих движений, а?

- Я танцую не только за Дургу, но и за низвергнутых богов, а так же за Махишу и его демонов. Каждое мое действие – это символ…

- А что означают вот эти символы? – наставница указала на позицию, в которой он застыл по ее приказу.

- Сексуальная притягательность Дурги, вожделение Махиши.

- Ну а почему я, в таком случае, не ощущаю эротического возбуждения? – грозно осведомилась женщина. Заметив, что Химмэль смутился и опустил взгляд, она, замахнувшись на него указкой, прикрикнула: - Не смей выходить из образа! Что за непрофессионализм! Возьми себя в руки!.. Ты понимаешь, чего я от тебя жду? Танцовщица, выполняя эти элементы, обязана пробудить в своих зрителях любовный голод, сексуальный жар, похоть! Они, ведомые ею, должны окунуться в водоворот страстей и потерять голову от чувств. Твоя задача – свести их с ума, заставить хотеть овладеть твоим телом, тобою! Что здесь тебе не понятно?

- Мне понятно все.

- В таком случае, прекрати, наконец, во время танца сдерживать свою сексуальность! Продолжаем! - хлопок ладоней, и Химмэль возобновил прерванный танец. Второй раз она остановила его на сцене битвы между Дургой и Махишей. И повторила свой вопрос о контексте.

- Противостояние мужского и женского начала, - ответил тот.

- А почему я опять вижу у тебя только мужское начало? Где эротичность, что порождается слиянием мужской и женской силы? И здесь ты опять-таки зажимаешь себя!.. Двигаемся дальше! – третий, последний, вопрос наставница задала ему уже в конце, когда он замер в заключительной каране: - Что это, по-твоему?

- Кульминация тантрического действа – единение гнева и сострадания, жестокости и чувственности, жизни и смерти - которые олицетворяет собою Дурга.

- Это мистический экстаз, милый мой! К сексуальному шторму прибавляется пьянящий привкус крови и в сердца зрителей проникает первобытный страх, священный ужас перед тобой. Они должны бояться тебя так же сильно, как недавно они хотели твое тело! Это – завершающий аккорд в музыкальной композиции, точка в повествовании, последний взмах кисти художника!

- Да, - юноша склонил перед нею голову, - я понимаю.

- До конца выделенного нам времени на репетицию осталось десять минут, - сообщил Ихара Кинто, поглядев на свои наручные часы.

- Этого более, чем достаточно, чтобы еще пару раз отработать танец, - непререкаемым тоном откликнулась Саи Ачарья. – Итак, начинаем сначала! Включайте музыку!

Химмэль, стараясь держать в памяти ее указания, повторил номер. Он весь вспотел под одеждой, колени предательски начали вздрагивать от чрезмерной нагрузки – ему то и дело приходилось совершать прыжки, вскидывать высоко ноги и садиться практически на шпагат, к чему его мышцы за прошедшую неделю, конечно, привыкнуть еще не успели. Дыхание во время стремительных и резких движений сбивается, а надо еще и петь – поэтому необходимо контролировать себя, регулировать вдох и выдох... И лицо! Он не имеет права уйти в себя, он должен помнить, что каждому движению соответствует определенное мимическое выражение...

- Хм… чуть лучше, чем в прошлый раз, но не идеально, - прокомментировала наставница после того как он закончил. – Недостаточно эротично! Где твой темперамент, в конце концов?! Возвращайся к первой каране!

- Как скажите, гуруджи, - произнес Химмэль, стараясь отдышаться.

Он уже крайне утомился: это можно было увидеть по его чуть затуманившемуся взору и судорожно расширяющимся при дыхании крыльям носа. Однако это не помешало ему выполнить приказ наставницы. Юноша вновь принялся танцевать, не жалея себя, не обращая внимания на усталость и ломоту в теле… Саи Ачарья наблюдала за ним с показным недовольством на лице.

- Хорошо, делать нечего, остановимся на этом, - сказала она в итоге. – Наше время здесь закончилось. Беги, переодевайся!

Химмэль почтительно поклонился ей, и, кусая губы, ушел за кулисы, на ходу снимая с головы шиньон. Йоко и Кхан, быстро собравшись, последовали за ним.

- Я всегда думал, что обращаюсь с ним строго, - иронически заметил Ихара Кинто. – Сейчас, по сравнению с вами, госпожа Ачарья, я сам себе кажусь матерью Терезой. Мальчишка совершил почти невозможное – меньше, чем за неделю выучил на зубок сложный танец, но так и не услышал от вас похвалы.

- Но он пришел ко мне не за похвалой. Он просил меня помочь ему добиться победы на конкурсе, и я выполняла его просьбу - только и всего.

- И каковы же его шансы?

На устах женщины промелькнула загадочная улыбка:

- Будь мы в Индии, я бы ответила, что они у него высоки. Однако как к этому отнесется жюри на конкурсе? Я все же не предугадать. Но скажу так: он стоит того, чтобы его учить.





Возвращаясь на следующий день в небоскреб Sunrise, Химмэль нервничал. Еще бы: сегодня он увидит всех своих соперников – и уже не в чинной обстановке ресторана, а на сцене, где им и предстоит соревноваться друг с другом в воскресение. Интересно, как он будет чувствовать себя среди этих богемных юношей?

Уже оказавшись подле Sunrise Building, он почувствовал себя голодным. С утра Химмэль не позавтракал, сразу после пробуждения убежав на сцену театра «Харима» повторять свой танцевальный номер, а потом у него уже не оставалось времени на еду. А в последнюю неделю его организм принял на себя такие физические нагрузки, что молча терпеть недоедание категорически отказывался.

«Некрасиво получится, если я начну там урчать пустым животом», - подумал он и завернул к автомату, в котором купил газировку. Так, по крайней мере, на некоторое время удастся обмануть желудок.

Поднимаясь по лестнице, юноша на пару мгновений задумался о сложившейся ситуации. Сейчас он находился в подвешенном состоянии – и оставалось только гадать, в какую сторону склонятся чаши судьбы! Если он пройдет отборочный тур, то у него появятся перспективы приличного заработка – он сможет снять себе приличное жилье и сам решать, как распоряжаться свободным временем. А если не пройдет – придется тогда  искать устроиться официантом или курьером, ведь там ему могут позволить ночевать на работе... Впрочем, даже второй вариант не слишком пугал Химмэля, он не боялся стесненных условия и тяжелого труда – лишь бы оставалось время на театр.

Вот уже почти неделю он спит на раскладной кровати в театральной подсобке – Ихара и Ариока приютили его после того как он отказался возвращаться в дом отчима. В тот вечер юноша пришел к ним с единственной целью: переждать ночь. Утром он хотел уйти от них и отправится на поиски подходящей работы, но мать и сердобольные родственники стали уговаривать его временно остаться в театре. Химмэль решил, что, с одной стороны, так будет даже удобней – и согласился.

- Привет, братан! Я тебя сразу и не узнал! – жизнерадостный голос обрушился на него, когда он, войдя в концертный зал, направился в сторону сцены. Произнес эти слова Иса, выглядевший в этот субботний полдень невероятно бодрым. Он устроился на средних рядах и беспечно курил там, остальные юноши находились у сцены. – Ты что, волосы покрасил?

Химмэль машинально прикоснулся к своей шевелюре: да, он покрасил свои волосы в мягкий черный цвет после начала репетиций. Ему казалось, что так ему удастся лучше вжиться в образ черноглавой буйной богини.

- Когда они у тебя были осветлены, ты походил на иностранца, - продолжал бурлить энергией Иса. – Ты что, пришел без менеджера?

- У меня нет менеджера.

- Но здесь у всех есть менеджеры. Ты странный.

- Правда? – Химмэль равнодушно передернул плечами и пошел дальше.
 
- Ты с самого начала производил необычное впечатление, - Иса догнал его через несколько метров.  – На ознакомительном завтраке взял и сорвался с места, будто удирая от преследования, а сама Сибил Гесиро побежала за тобой! Если б ты только знал, сколько разговоров о тебе было после! Все гадали, кто ты такой и появишься ли на сегодняшней общей репетиции, - видя, что юноша не реагирует на его болтовню, он решил сменить тему: - Кстати, все уже в сборе. Ждем только, когда наши эстрадные фифы – я говорю о Хидэ Сато и Кукико Асаку – допивают кофе с коньяком в ресторане.

«Все участники уже здесь?» - мелькнула мысль у Химмэля, он уже приближался к первым рядам.

- Неужели наш мистер Икс собственной персоной?

Впервые его слух уловил голос Югэна: он был грудным по звучанию и хорошо поставленным. Тот сидел на спинке кресла, поставив ботинки на мягкое сидение. Вокруг него, словно преданные подданные подле своего короля, расположились прочие участники проекта. Все они бесцеремонно  глазели на Химмэля.

- Ты проиграл мне сотню баксов, Югэн! – рассмеялся весело Иса. – Я же говорил, что он придет! Давай, гони мой барыш!

Югэн хмыкнул, затем оглянулся назад и окликнул одного из своих менеджеров - позаимствовав из его бумажника стодолларовую купюру, он отдал ее едва ли не пританцовывающему от радости парню, при этом умудряясь держать Химмэля в поле зрения.

- Так тебя зовут Химмэ? – осведомился он небрежно.

- Для тебя я Нацуки, - ответит тот ему в тон. – И я вам не лошадь на ипподроме, чтобы делать на меня ставки. Зарубите это себе на носу.

Выдав эту тираду, он пошел дальше, не собираясь более оставаться рядом с ними. Вот и познакомились! Это ж надо придумать – затеять подобный спор, и еще не постесняться в его присутствии устроить денежный обмен!.. Химмэль, хмурясь, уселся в кресло, откупорил бутылку и стал пить газировку. На сцене суетились многочисленные разнорабочие, деловито монтирующие декорации и копающиеся в аппаратуре.

- Вижу, что наши дорогие конкурсанты уже готовы к репетиции? – из-за кулис появился старший менеджер проекта Кавагути. – Надеюсь, вы все в форме и настроены на победу?

- Да! Да! – бойко откликнулись несколько юношей.

- Пусть все подойдут ко мне и ознакомятся с порядковыми номерами, под которыми будут выходить на сцену, - старший менеджер улыбнулся, но улыбка его была похожа на гримасу мертвеца. - Номера распределялись методом случайного выбора, поэтому, попрошу обойтись без обид и претензий.

Химмэль выждал, когда все прочие юноши посмотрят список, потом тоже поднялся на сцену и приблизился к менеджеру. Его имя стояло последним – двадцать первым по счету, а имя Югэна значилось шестым.

- Так ты – тот самый двадцать первый участник? – поинтересовался Кавагути, холодно прищурившись на него. – Познакомь-ка меня со своим менеджером.

- У меня его нет, - вновь пришлось объясняться тому.

- Вот как? Любопытно, любопытно!.. У тебя нет менеджера, но это не помешало тебе стать участником конкурса. Видимо, с  госпожой Гесиро ты находишься в ОЧЕНЬ хороших отношениях.

Кто-то из участников мерзко захихикал при этих словах. Химмэль сжал губы, чувствуя как от гнева кровь начала стучать у него в висках: так это напыщенный индюк думает, что он спит с президентом медиа-агенства?! Врезать бы сейчас ему по холеной физиономии и посмотреть, как с него сползет это высокомерная мина!..

- Ну зачем же рассуждать именно так, господин Кавагути? - заговорил Югэн, незаметно оказавшись рядом. В его голосе без труда можно было расслышать нотки самоуверенного превосходства над всем и вся. – Мне кажется, дело тут совсем в другом. Наш новый друг просто-напросто слишком беден, чтобы позволить себе менеджера на этой ступени своей карьеры. Обратите внимание хотя бы на его одежду – это же дешевое тряпье а-ля «не хватает денег на настоящий бренд, поэтому покупаю шмотки на рыночных развалах»…

На этот раз присутствующие засмеялись еще громче и наглее. «Спокойно, спокойно! Я не должен потерять над собой контроля!» – тем временем повторял сам себе Химмэль, сжимая и разжимая кулаки.

- Но!.. – продолжил Югэн, окидывая слушателей величественным взором. – Мы, как цивилизованные люди, не должны упрекать человека за его бедность! В конце концов, далеко не каждый в этом мире обладает достаточными умственными способностями для того, чтобы научится зарабатывать деньги. Будем снисходительны к убогим, господа.

Несмотря на всеобщий смех, Химмэль заставился себя тоже рассмеяться - уверенно и чрезвычайно презрительно:

- У меня нет менеджера, - сказал он спокойно, - потому что я, в отличие от вас, не нуждаюсь в няньке, которая бы подтирала мне сопли и меняла подгузники. Если вы все настолько не уверены в своих силах, что нуждаетесь в руководстве и постоянных подсказках  – дело ваше. А я вот знаю, что справлюсь сам.

Повисло гробовое молчание. Никто не ожидал от него такого язвительного выпада. То, что Химмэль внешне выглядел невозмутимым, прибавляло оскорбительности его словам. Только Югэн, кажется, нисколько не поразился его ответу:

- Значит, собираешься показать суперкласс завтра?

- Сам увидишь, - вызывающе вздернул подбородок тот.

На сцену быстрой, но в тоже время плавной походкой вышел Кейчи Канадзава – главный балетмейстер.

- Добрый день, молодые люди, - громко проговорил он, после того как несколько раз хлопнул в ладоши и привлек к себе внимание. – Вам известно, кто я такой, поэтому не будем тратить время на церемонии. Мне только что сообщили, что Хидэ Сато и Кукико Асаки задерживаются, поэтому предлагаю нам, не дожидаясь их, начать репетицию общего выступления.

- Соведущие решили немного потрахаться, - прокомментировал Югэн.

Джеязу Кавагути взглянул на него со смесью шока и осуждения:

- Югэн! Нельзя так говорить!

- С каких пор у нас в стране запрещено говорить правду? – фыркнул ему в лицо юноша.

- Хватит болтать! – вмешался Канадзава. – Немедленно начинаем репетицию!




________________

(1) Гуруджи – уважительное обращение к наставнице.

(2) раги, талы, мудры, караны и бхавы: РАГА – мелодический рисунок, лежащий в основе музыкальной композиции; ТАЛА – ритм; МУДРЫ – особая форма языка жестов, имеющая сакральную символику; КАРАНЫ – хореографические позы в классическом индийском танце; БХАВЫ – мимика.
________________





________ 9 ___________


«…Этот вечер обещает стать для наших телезрителей незабываемым! Трансляция концерта, открывающего собою нашумевший медиапроект «Showboys» в прямом эфире! С вами музыкальный канал «Planet Music» и Кэсси Сономура! Я веду репортаж из-за кулис шоу! - залихватски выпалила в микрофон молодая красавица с растрепанными волосами, облаченная в узкие джинсы и лиф от бикини. Она отступила чуть в сторону, рукой указав телекамере на концертный зал, видневшийся за ее спиной. – Сегодня здесь аншлаг – все билеты были проданы давным-давно! Так как желающих увидеть концерт оказалось намного больше, чем смог вместить зал Sunrise, было принято решение вывести действо в прямой эфир, дабы каждый смог приобщиться к событиям, что произойдут этим воскресным вечером!..»

Ярко освещенный зал тем временем быстро наполнялся людьми: зрители с билетами в руках бродили по дорожкам между рядами, рассаживались на местах, проверяли – работают ли специальные цветные фосфорические палочки, исправны ли их фотоаппараты. Сцена пока была пуста, как и стол жюри перед ним, на двух огромных экранах, зависших под сферическим потолком, без конца крутилась реклама спонсоров шоу. Всюду можно было зааметить сотрудников службы безопасности, расхаживающих в зале со специальными повязками на плече – они помогали зрителям найти нужное сидение, следили за общественным порядком.

В квартире семьи Нацуки телевизор уже был включен, а рядом с ним бесновались от восторга Сакура и Рури. Они так расшумелись, что к ним из кабинета вышел хмурый отец:

-  Ну прямо катастрофа какая-то, что ли? – вздохнул он.

- Папочка, сейчас начнется! – дуэтом ответили близнецы. – Просто не верится, что Химмэ там тоже будет выступать! Мы рассказали всем-всем про это в школе и теперь нас там просто обожают, а если брат пройдет конкурс, то мы станем школьными королевами. Как жаль, что мама не разрешила нам поехать с ними туда!

Томео Нацуки опустился на диван, с обожанием глядя на дочерей. Пусть его раздражало это шоу и злил тот факт, что Кёко и Химмэ сейчас там, но портить настроение девочкам он не собирался. К тому же, после скандала в понедельник, Томео начал осознавать – его семейное счастье висит на волоске. Он любил свою жену, но никогда раньше не задумывался о том, любит ли она его! Ему всегда казалось, что она счастлива рядом с ним… Но когда в понедельник она ударила его, то он увидел в ее взгляде удушающую ненависть! На него смотрела совершенно незнакомая женщина, чужая и неуправляемая… Она напугала его своим напором, гневом – и он не осмелился ей возразить… Теперь Томео Нацуки жил словно на вулкане, не зная, чего ему стоит ожидать в будущем.

«Неужели все это время я был слеп? – размышлял печально мужчина. – Кёко была рядом со мной потому только, что ей угрожал господин куроки? Получается, что ей всегда был важен сын, а не я… И вот сейчас, когда мальчишка вырвался из-под опеки деда, она просто-напросто перестала скрывать свое истинное отношение ко мне?! Но ведь я люблю ее!.. Ее и наших дочерей! Я не хочу развода - не хочу, чтобы наша семья развалилась… Но как мне удержать Кёко? Как все вернуть на круги своя?..»

«…И до старта осталось совсем немного! Не знаю, как у вас, а у меня коленки дрожат от волнения! Концерт будут открывать выступление ведущих шоу: Хиде Сато и Кукико Асаки… О, я вижу господина Сато! Сейчас, если получится, ваша рисковая красотка Кэсси задаст ему пару вопросов», - девушка игривым взглядом указала на свою пышную грудь, которую лиф бикини прикрывал лишь номинально.

- Фи, бесстыдство, - не удержался от ворчливого замечания Томео Нацуки. -  Девочки, не вздумайте брать с этой девицы пример!

- Ой, пап, помолчи! – отмахнулись близняшки, прилипнув к телеэкрану.

«…Господин Сато! Господин Сато! – замахала рукой Кэсси и несколько раз подпрыгнула, от чего ее грудь неистово заколыхалась из стороны в сторону. Хидэ Сато, одетый в черный смокинг с бабочкой и идеально загримированный, невольно остановился при виде такого зрелища. Девушка, пользуясь моментом, тут же сунула ему микрофон под нос: - Я Кэсси Сономура, «Planet Music»! Что вы можете сказать о своем участии в проекте?»

«Я очень горд, что выбор руководства пал именно на меня, - улыбнулся тот отшлифованной голливудской улыбкой в объектив телекамеры. – Для меня это большая честь».

- Он посмотрел на её сиськи! – воскликнула Рури, положив ладони на свою грудь. – Точно, точно!

- На такие сиськи и я глаза бы выпучила! – тяжело вздохнула Сакура.

«…Буквально накануне стало известно, что заявленных конкурсантов стало больше на одного человека! Что это за таинственный участник, и каким образом он попал в шоу?» – поинтересовалась Кэсси, продолжая липнуть к шоумену.

«К сожалению, подобные вопросы не в моей компетенции. Прошу меня извинить, концерт начнется с минуты на минуту!» - отвязавшись от назойливой девицы, Хидэ Сато удалился.

«Итак, тайна остается нераскрытой! – обратилась к телезрителям та, многозначительно подняв указательный палец вверх. – Что ж, значит, ответ на этот вопрос мы с вами знаем по итогам выступлений!..»

- Она же про Химмэ говорит! – воскликнула одна из близняшек. – Как все-таки классно!

«…Внимание! Мне сообщили, что шоу стартует через тридцать секунд! – вдруг радостно закричала Кэсси. – Приготовьтесь и считайте секунды! Мы переключаемся на камеры в концертном зале!...»

Свет в концертном зале стал медленно меркнуть, подгоняя нерасторопных зрителей к их местам. Через несколько мгновений зал полностью погрузился во мрак и гул семи тысяч голосов подскочил вверх - превратившись в оглушающий шум, состоящий из восторженных воплей и счастливого визга. Во тьме замерцали экраны, обозревающие для удаленных рядов сцену. 

Будто нарождаясь откуда-то извне, в темноте начал нарастать звук – гулкие и ритмичные удары, похожие на учащенное сердцебиение… К ним присоединились гитарные сэмплы, и звучание усилилось, вызывая у людей в зале, волны эмоционального возбуждения. Неожиданно на сцене взметнулись вверх струи желтовато-красного огня, разогнав тьму – следом вспыхнули софиты и, словно шквальная волна цунами, на зрителей со всех сторон обрушилась музыка.

На сцене появился кордебалет – совсем молоденькие юноши и девушки, еще подростки. Они исполняли зажигательный танец, их движения были безупречными и отточенными, а гибкие тела как будто сливались с ритмом музыки, становясь ее частью.

- Кто это? Тоже участники? – удивилась Сакура.

- Нет, дурочка! Это же стажеры! – фыркнула Рури. – Воспитанники CBL Records, еще не достигшие подходящего для активной карьеры возраста. Югэн, мой любимчик, раньше тоже был среди стажеров!

- Эй, он и мой любимчик тоже! Так что не умничай тут!

Кордебалет, разогрев публику танцем, на определенной ноте резко отодвинулся на задний план, а в противоположных концах сцены появились Хидэ и Кукико. Они направились навстречу друг другу, выдерживая на своих лицах приветливые улыбки. Зрители, свистя и улюкая, что есть силы размахивали фосфорическими палочками, приветствуя знаменитостей. Когда соведущие встретились, музыка замолчала, а кордебалет покинул сцену.

- Чудесный вечер! – проговорил Хидэ. – И рядом со мною еще более чудесная Кукико Асаки!

- Благодарю! – изысканно рассмеялась та, затем представила залу своего партнера: - Небезызвестный Хидэ Сато!

Они переждали разразившуюся бурю аплодисментов и продолжили речь:

- Как вам уже известно, сегодняшний концерт определит судьбу двадцати одного участника. Это будет беспощадная борьба! Ведь только десять самых талантливых и оригинальных юношей продолжат свою карьеру в медиапроекте «Showboys»! Ну а оценивать таланты амбициозных претендентов будет в высшей степени беспристрастное жюри, в которое вошли японские и американские эксперты. Встречайте их!.. Беркли Дойл – главный редактор американского музыкального журнала «MusicKraft», Хаяси Каматари – критик еженедельника «Oricon»,  Лора Малколм – топ-менеджер музыкального издательства «Aaron Records», и Такеда Матонобу – исполняющий обязанности директора ежегодного рок-фестиваля «Concert of the Rock»!

Раскланявшись перед публикой, жюри – двое мужчин и две женщины – устроились за судейским столом.
 
- И нельзя не упомянуть о той, кто является автором этого шоу! Президент CBL Records – Сибил Гесиро!

Сибил поднялась почетного места в первом ряду и операторы поспешили снять это на камеры. Послав телеобъективам воздушный поцелуй, женщина, сверкнув большой алмазной брошью на груди, села обратно.

- Итак… - Хидэ и Кукико выдержали картинную паузу, переглянулись с улыбками и громко объявили: - Шоу начинается!





- Скверно все же то, что ты выступаешь во второй десятке, Химмэ, - говорил дядюшка Ихара, раскладывая на туалетном столике грим. – На второй десятке жюри, как правило, уже утомлено однотипными выступлениями и судит несколько рассеянно. Таковы законы подобных конкурсов!

- Я думала, что выступать лучше последним, - заметила Йоко, которая вместе с госпожой Ачарьей подготавливала сценический костюм. – Ведь все лучшие исполнители выходят на сцену последними.

- Только не на подобных конкурсах, дорогуша! Ведь тут не выставляют баллы, а просто выделяют тех, кто произвел наибольшее впечатление. Выступление в первой десятке конкурсантов повышает шансы оказаться в «золотом» списке судейства.

- Да, - согласилась с ним Саи Ачарья. – В данном случае, дела обстоят именно так. Но есть один плюс в этом: чем больше препятствий на пути к цели, тем почетнее победа. То, что достается нам с трудностями и борьбой - всегда ценится дороже, нежели то, что мы получаем даром!

Химмэль и трое его сопровождающих находились в небольшом закутке, образованном высокими ширмами – таких закутков за кулисами было ровно двадцать один: здесь участники должны были переодеваться и гримироваться перед выступлением. Гвалт человеческих голосов перекрывался мощным урчанием музыки на сцене концертного зала – конкурс начался. Кхан и Кёко наблюдали за концертом из зала – Йоко отдала матери Химмэля свой билет, чтобы та смогла вживую увидеть выступление сына. В коридорах ассистенты громко кричали: «Следующие номера готовьтесь! Поторапливайтесь с гримом и костюмами! Не забываем распорядок мероприятия – десять выступлений, двадцатиминутный антракт, оставшиеся одиннадцать номеров, затем пятнадцатиминутный перерыв  и общий выход на сцену!.. Не зеваем!»  Юноша оглядел своих помощников, и у него засосало под ложечкой от волнения.

- Я отлучусь в туалет, - сказал он, придумав благовидный предлог для того, чтобы сбегать покурить.

- Только недолго!

Шагая по коридору в сторону туалета, Химмэль то и дело наталкивался на участников, облаченных в сценические костюмы. На пути ему встретился Элвис и несколько рэперов -  в расшитых стразами прикидах, так же он насчитал трех Майклов Джексонов и одного человека-диско – в туфлях на огромной подошве, клешеных брюках и пышной шапкой волос.

«Дядюшка Ихара был прав!» - подумал юноша с усмешкой.

В туалете, рядом со специальными урнами для окурков, висел огромный и ярко иллюстрированный плакат, рассказывающий о пагубном вреде курения. Несчастный плакат весь был покрыт обугленными дырочками. Химмэль, встав у урны, достал сигареты и обнаружил, что забыл зажигалку:

- Вот черт!
 
Тут перед ним услужливо щелкнула бензиновая зажигалка – Химмэль вскинул взгляд и увидел рядом незнакомого парня. Прикурив, он в знак благодарности кивнул ему головой.

- Я Тацу Мисора, - парень тоже закурил и прислонился спиной к стене. - Хорошо ты вчера утер нос этому зазнайке Югэну. Мы с ним из одного агентства и, скажу тебе, он порядком всем надоел своими диктаторскими замашками. Он ведет себя так потому, что считается самым перспективным протеже CBL Records. Звездная болезнь, короче говоря.

- Мне неинтересно говорить про него, - отрезал категорично юноша.

- Но ты должен быть в курсе того, что музыкальная группа будет создаваться под него, - усмехнулся Тацу. Когда Химмэль вопросительно посмотрел на него, тот пояснил: - Югэн уже несколько лет снимается в различных сериалах, поет в ток-шоу, работает моделью – его популярность настолько высока, что жюри не осмелится закрыть ему дорогу в этот проект. Все прекрасно знают: он без проблем пройдет этот тур, и, с вероятностью в 99% станет лидером будущей группы. Поэтому-то все конкурсанты лижут ему пятки – понимают, что от его благосклонности будет зависеть их карьера. Вот так…

- И ты тоже лижешь ему пятки? – язвительно полюбопытствовал Химмэль.

- Да. А что делать? К тому же я человек без комплексов… О, привет, Касаги! Вижу, что ты уже при полном параде? – парень махнул рукой вошедшему. – Ты что собираешься показать жюри?

- Самурая, - отчеканил тот низким и отрывистым голосом, как и подобает настоящему воину. На нем было черное с красным кимоно, а руку он держал на мече в богато инструктированных ножнах. – Я изображаю одного из 47 ронинов, поклявшихся отомстить злодею Кира Иошихиде за смерть своего хозяина!..  Нацуки-сан! Я искал тебя, в гримерке мне сказали, что ты здесь!  Меня зовут Тиэми Касаги и я пришел извиниться перед тобой.

- За что? – удивился сероглазый юноша.

- Скоро я должен выйти на сцену, но моя богиня отвернется от меня, если я не заглажу вину перед тобой, - высокий и широкоплечий Тиэми согнулся перед ним в церемонном поклоне. – Вчера мне не понравилось, как с тобой говорили Кавагути и Югэн, но я не осмелился вмешаться. Ночью ко мне явилась богиня и упрекнула в малодушии! Умоляю, прости меня, иначе фортуна изменит мне и я проиграю конкурс!

- Да ладно, проехали, - Химмэль несколько растерялся от таких слов. – Удачи тебе на конкурсе.

- О, благодарю! – самурай выпрямился, сияя от радости, затем сунул руку за пазуху и вытащил оттуда какую-то фотографию. Голосом, ставшим внезапно приторно-нежным, он проговорил, обращаясь к ней: - Моя богиня, ты слышала это?.. Смени же гнев на милость!

Изображенная на фотографии блондинистая Мэрилин Монро благосклонно улыбалась ему ярко-красными губами, кокетливо вздернув плечико и томно прикрыв взор длинными ресницами.  Сладко зажмурившись, Тиэми пылко прижал  секс-бомбу к своей груди – не обращая внимания на насмешливую физиономию Тацу Мисоры и недоумение Химмэля - после чего вновь спрятал фото и заявил:

- Извольте откланяться! Мой выход на сцену сразу за Югэном, а тот вот-вот начнет свое выступление.

- За глаза этого чудика все называют «Мисс Монро», - прокомментировал Тацу, когда самурай горделиво удалился.

Химмэль бросил окурок в урну и тоже покинул курилку, но возвращаться в свою гримерку он не стал, выбрав иное направление - к сцене.  На подступах к ней повсюду кучками толпились участники кордебалета, ожидающие своего выхода с конкурсантами, между ними шныряли ассистенты с рациями наперевес, тут же у специального пульта стояли наготове техники – в чьи обязанности вменялось  обслуживать лазерные и пиротехнические установки. Царили над всем этим Кавагути и Люси Масимо: сидя за несколькими мониторами, старший менеджер и исполнительный продюсер регулировали течение шоу. Химмэль встал с краю, за занавесом – так чтобы можно было увидеть сцену и часть зала, но при этом никому не мешать.

- А теперь с удовольствием представляем вам нашего шестого конкурсанта! – зазвучал на сцене голос Хидэ Сато. - Это имя, безусловно, знакомо вам, дорогие зрители! Один из самых талантливых восходящих звезд в современном шоу-бизнесе… Югэн!

На сцене сгустилась тьма, позволяя синеватому могильному туману выползти из-за кулис. Музыка грянула внезапно – мощными раскатами оргАна, звучащего и вызывающе, словно военный марш, и по-церковному мистически, боговдохновенно. Затем вспыхнул свет, озаряя на сцене фигуры танцоров в черных масках и псевдо-исторических камзолах.

-  The Phantom of the Opera... (1) – с высокой ноты начал песню Югэн, появившись среди танцоров будто бы прямо из воздуха -  выпрыгнув из отверстия в сцене при помощи пружинистого механизма. Его голос стал катализатором – величественная органная мелодия переросла в стремительный танцевальный ритм, наполнившись игрой ударных инструментов и бас-гитары.


In sleep he sang to me,
In dreams he came...
that voice which calls to me
and speaks my name... (2)


Югэн кого угодно мог заворожить пластикой своего стройного тела!  Химмэль, неотрывно наблюдавший за ним, подумал ошеломленно: «Он похож на совершенного ангела… И этот голос! Он без труда берет самые сложные ноты, несмотря на то, что ему приходиться еще и танцевать… Какой потрясающий талант!» 

На лице поющего юноши не было маски, а свой золоченый камзол он сбросил к третьему куплету – заставив зрителей зайтись в визге. Его сорочка была почти полностью расстегнута, обнажая тому грудь и, при резких движениях, позволяющая разглядеть напряженные соски.


…Sing once again with me
our strange duet...
My power over you
grows stronger yet... (3)


Когда прозвучал последний музыкальный аккорд и Югэн остановился - семитысячный зал взорвался единым восторженно-истерическим воплем, от коего, казалось, завибрировал воздух и зашатались стены:

- Югэн! Югэн! Югэн!..

Позволив себе аристократически-самодовольную улыбку, тот отвесил поклон публике, с очаровательным лукавством подмигнул телекамерам, и, памятуя о регламенте, ушел за кулисы. Химмэль, увидев, что он шагает в его сторону, скрылся за занавесом, не желая быть увиденным. Югэна тут же со всех сторон обступили восхищенные люди, наперебой поздравляющие его.

- Великолепное выступление! Безупречно!..

- Ты гений! Считай, что жюри у тебя в кармане!..

- Твое выступление, несомненно, самое оригинальное!...

Шоу тем временем продолжалось: под гулкий звук барабанной дроби пред лицом зала появились суровые самураи, во главе с Тиэми Касаги. Химмэль оглянулся было на сцену, но, движимый другой мыслью, вновь стал искать взглядом Югэна. Обнаружив, что тот уже куда-то ушел, юноша поспешил последовать в сторону гримерного зала – и, среди беспокойного моря постоянно перемещающихся людей, сумел заметить искомого человека. Рядом с Югэном шагал Джеязу Кавагути.

Химмэль и сам не знал, что собирается сделать, когда догонит его. Сказать ему что-то?.. Но что?.. В груди юноши метались незнакомые прежде чувства, родившиеся в нем от звука голоса Югэна. Он не ведал им названия и не мог бы высказать их поэтому… Он просто позволил этим чувствам вести себя за собой, хотя и не мог предположить, чем все это может закончиться.

В какой-то миг он вновь потерял из виду Югэна, вместе с ним исчез и Кавагути. Химмэль разочарованно остановился и принялся вертеть головой, гадая, куда же ему повернуть. Он побродил немного среди гримерных, потом вернулся туда, где Югэн исчез. В поле его зрения попала дверь с табличкой «пожарный выход» - она как будто была слегка приоткрыта.

«Я веду себя как идиот, - подумал Химмэль, неуверенно дотрагиваясь до дверной ручки. – Конечно, там его нет!..»

Дверь действительно была открыта – и без труда поддалась ему. Юноша оказался на освещенной слабой лампочкой лестничной клетке, от которой ступени уходили вверх и вниз. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и потоптался на одном месте, размышляя: стоит ли проверить лестницу или нужно забыть о своей импульсивной идее и уйти отсюда?

Где-то внизу послышался глухой стон.

Химмэль, не отдавая себе отчета в действиях, устремился туда. Он не успел спуститься до конца – открывшаяся картина парализовала его. Джеязу, крепко прижимаясь к Югэну, жадно целовал его, а руки мужчины бесстыдно шарили по стройному юношескому телу. Шумно выдыхая воздух, Кавагути то и дело стонал от удовольствия.

- Югэн, любовь моя… - шептал он, прижимаясь губами к лицу и шее Югэна. – Группа будет твоей, можешь не сомневаться! Ты самый лучший! И самый красивый…

- Я не хочу, чтобы ты об этом забыл, - сказал тот. – Меня второе место не устроит.

- Можешь не волноваться об этом! Ты будешь первым!

Юноша с глазами цвета арабского кофе удовлетворенно усмехнулся, позволяя мужчине тискать себя и целовать. Они стояли так, что не могли заметить Химмэля сразу – впрочем, он не стал дожидаться этого. Взбежав по лестнице и выскочив за дверь, он стремительным шагом направился к своей гримерке. Если на пути ему попадались люди, Химмэль грубо их расталкивал, освобождая себе дорогу.

- Эй, ты озверел совсем, что ли? – крикнул ему кто-то.

В ответ он, оглянувшись, так витиевато выругался, что возмущенный человек онемел, получив порцию грязной и отборной брани. Бледный до синевы, Химмэль буквально ворвался в закуток, где его ожидали госпожа Ачарья, дядюшка Кинто и Йоко.

- Где тебя носило?

- Нигде, - процедил сквозь зубы юноша. – Давайте готовиться к выступлению.




_________________________


(1) The Phantom of the Opera – опера, написанная Эндрю Ллойдом Веббером. Экранизирована Джоелем Шумахером.

(2) Он пел для меня во сне,
Он приходил ко мне в мечтах.
Его голос взывает ко мне,
И имя произносит мое.

(3) Пускай звучит опять
Странный наш дуэт!
И над тобой моя
Всё крепче власть.
________________________




_____ 10 ______





До выхода на сцену оставалось десять минут.

- Имей в виду, Химмэ, - сказал Ихара Кинто, для наглядности постучав пальцем по своим наручным часам, – сразу после выступления нужно со всех ног мчаться в гримерку.  На то, чтобы снять грим и переодеться в смокинг у тебя будет всего лишь пятнадцать минут, поэтому у нас каждая секунда на вес золота.

- Я понял, – кивнул юноша.

Он в последний раз оглядывал свое отражение в зеркале. Серые глаза были густо подведены тенями, лоб украшали символы чистоты и непорочности, а губы, покрытые темно-красной помадой, даже самому Химмэлю казались слишком пухлыми и привлекающими чрезмерное внимание.  Грудь ему прикрывали облегающая блузка-чоли и узорчатый платок, талию перетягивал широкий пояс, с бедер ниспадали свободные штаны-чуридар, расшитые многочисленными золотыми обшлагами. Под накладными волосами было закреплено устройство, удерживающее портативный микрофон у его рта, а по спине вился тонкий провод, ведущий к передатчику и аккумулятору - спрятанным в небольшой коробочке на поясе.

- Если оставить в стороне отсутствие у тебя женской груди, - довольно заметила Йоко, гордясь сшитым ею костюмом, - то, без сомнения, ты точно в образе! Я так и вижу богиню Дургу – мстительную и справедливую, соблазнительную и непорочную…

«Соблазнительно и непорочно… - Химмэль невольно вспомнил выступление Югэна, а затем сцену на лестнице, которая потрясла его. – Какой же я дурак! Навоображал себе что-то несусветное! Мало ему таланта, он еще и не брезгует вести себя как шлюха!.. Я просто дурак, дурак!»

- Ты ведь чем-то встревожен, милый мой? – осведомилась мягко госпожа Ачарья, внимательно наблюдавшая за ним. – Мне кажется, ты вернулся весь на взводе.

- Просто слегка нервничаю, - ответил Химмэль уклончиво.

- Слегка? У тебя искры из глаз сыплются!

Индианка приблизилась к нему, положила свои руки ему на плечи и заставила юношу посмотреть ей прямо в глаза:

- Не знаю, что у тебя на уме, но выслушай-ка меня! Разум тех, кто не решителен, многоветвист и запутан. Будь уравновешен и исполняй свой долг – тогда путь к цели станет прямым и ясным. Богиня Дурга – это та, кто танцует на окровавленных костях своих врагов, окруженная языками огня. Дурга – это энергия, сметающая все и вся на своем пути. Когда, выйдя на сцену, увидишь тысячи глаз, устремленных на тебя - призови богиню и откройся ей навстречу без колебаний. И она тогда будет танцевать с тобою и в тебе, Химмэ!

- Спасибо… - прошептал тот чуть слышно.

- Двадцать первый номер! Пять минут до выхода! Готовьтесь! – громогласно оповестил ассистент, заглянув к ним.

- Ну, вот и момент истины! Удачи тебе! – дядюшка Ихара сграбастал его в крепкие объятия. – А теперь ступай, а я тем временем подготовлю все к твоему возвращению.

Химмэль поклонился ему, и вышел из гримерки.  Люди, попадавшиеся юноше по пути к сцене, невольно сторонились, не скрывая ошеломления - пред ними словно возникало необыкновенное видение в черно-бордовых с золотом одеяниях, чей белоснежный лик было окаймлено черными как ночь волосами.

- Мать моя женщина! – присвистнул кто-то игриво.

За кулисами два ассистента проверили, исправен ли у него микрофон. Ожидая, когда ведущие назовут его имя, Химмэль все же на миг вновь потерял самообладание: за кулисами в противоположном конце сцены появился Югэн. Он остановился за декорацией, и, небрежно сложив руки на груди, поглядывал на сцену,  оставаясь при этом для публики невидимым.

«Что он тут делает? Ведь сейчас выступаю я, затем перерыв, до общего выхода еще минимум двадцать минут… - потом до Химмэля дошло, что именно означает его появление: - Неужели этот пижон приперся, чтобы посмотреть на меня? Хочет увидеть, какой я номер приготовил?! Только этого не хватало!..»

- И, наконец, наш последний участник! Приглашаем на сцену Химмэру Нацуки! – объявлявшая его выход Кукико Асаки не преминула исковеркать имя конкурсанта.

«Боже, будь со мною…»

У него было пять секунд – на такой отрезок времени на сцене воцарился мрак. Химмэль быстрым шагом вышел на середину сцены, ступая легко – дабы свести к минимуму позвякивание бубенчиков и браслетов на окрашенных амлой (1) руках и ногах. Он занял первую карану, но не успел перевести дыхание, прежде чем на него упал луч прожектора и первый музыкальный аккорд не разорвал тишину…

Юноше показалось, что он провалился в черную бездонную яму. В ушах звенело, а он все падал и падал… И в голове билась только одна мысль: «Богиня Дурга – это та, кто танцует на окровавленных костях своих врагов...»






Кровь… Кровь… Кровь…

Ему было четырнадцать лет. Дед Кисё в очередной раз избил его за какой-то проступок и тогда чаша терпения Химмэля переполнилась. Ночью он исполосовал себе руки от запястья до локтя. Оставляя кровавые следы в коридоре, он прошел в спальню опекунов и как раз напротив их кровати оставил крупную надпись собственной кровью: «НЕНАВИЖУ!» Затем включил свет, разбудив бабушку и деда. Госпожа Анэко, конечно, впала в истерику, увидев истекающего кровью внука:

- Химмэ! Что ты натворил! Кисё, вызывай быстрее «скорую», - принялась рыдать она.

- С ума сошел?! – закричал помертвевший Кисё Куроки, бросаясь к нему с простыней в руках. Схватив внука за руки, он неумело принялся перетягивать раны.

- Правильно, дедуля, вызови врачей! - заговорил Химмэль с холодной злобой. – И полицейских заодно! Потому что я всем собираюсь рассказать о том, как ты насиловал меня. Пусть общественность узнает, что ты грязный извращенец-педофил. А если ты не вызовешь их, то я все равно начну всем говорить, что ты пристаешь ко мне и принуждаешь к сексу.

- Что ты такое несешь? – отшатнулся ошарашенный дед. – Никогда такого не было, ты выдумываешь!

- И что с того? Кому в такой ситуации поверят:  тебе, или доведенному до суицида ребенку, а? Я разрушу твою драгоценную репутацию, дорогой дедуля! Все друзья и знакомые отвернуться от тебя, ты не сможешь спокойно выходить на улицу, не опасаясь косых взглядов!
 
- Прекрати!

- А почему я должен прекратить? Мне плевать на тебя и на твое мнение! – рассмеялся надрывно Химмэль. – Я хочу отомстить тебе, дедуля. И отомщу! Так тебе отомщу, что ты остаток своей жизни будешь сожалеть о том, что позволял себе бить меня. Ты заплатишь мне за все.

- Химмэ,  прошу тебя, одумайся! – вмешалась госпожа Анэко, в отчаянии обнимая внука. – Не делай глупостей со злости! Потом назад дороги не будет.

- Мне и не нужна дорога назад, - возразил он. – Позади только сплошное дерьмо. Но, раз вы так испугались, я пойду вам навстречу. Я не стану очернять деда, если он заречется поднимать на меня руку. Только так вы сохраните свое доброе имя.

- Ты ставишь мне условия? – зарычал в бешенстве господин Куроки.

- Да, ставлю! Еще раз попробуешь меня ударить, сукин сын, и я уничтожу тебя в глазах общественности!

С тех пор дед не осмеливался применять к нему физические наказании, но Химмэль так и не простил его…







Юноша вздрогнул, возвращаясь к действительности. Концертный зал. Сцена. Первая карана танца. Только что родившаяся мелодия… Неужели это видение из прошлого промелькнуло перед ним в какой-то миг?..

Когда струя прожекторного света выхватила из тьмы фигуру Химмэля, неподвижно ожидающего музыкального вступления, госпожа Ачарья и Ёко затаили дыхание, напряженно следя за своим подопечным.

Индианка по себе знала: первые секунды любого конкурсного выступления – самые тяжелые, и стресс, который выдерживает артист, сравним разве что с родовыми схватками матери, ожидающей первенца. Если в эти мгновения конкурсант не сможет совладать с собою, не сможет сосредоточиться и отбросить сомнения – то обязательно проиграет!..

В первой каране Химмэль стоял к публике спиной – он, как только заиграла музыка, начал танец без запинок, не упуская ни малейшего нюанса в движениях своего тела. Черные шелковистые волосы метались по его полуобнаженной спине в такт нарастающему ритму. Руки и ноги юноши вырисовывали замысловатые узоры, а бубенчики вызванивали сложные мелодии. К первому куплету песни он развернулся лицом к залу, и не дрогнувшим голосом начал петь… Что ж, кризисные секунды позади!

По мере того, как выступление Химмэля продвигалось к завершению, с лица Саи Ачарьи исчезало напряженное выражение. Постепенно на ее губах расцветала улыбка:

«Наконец-то! Мальчишка смог-таки почувствовать Дургу! – мелькнула у нее удовлетворенная мысль. – Сколько страсти! Сколько ярости в его танце!.. Его энергия заставляет даже меня испытывать эротические ощущения, а каково тогда тем, кто не обладает моим иммунитетом?..»

И вот прозвучал последний, громовой удар барабана. Химмэль, остановился в тот же миг – замерев в кульминационной каране. Ни одной хореографической ошибки. Ни одной фальшивой ноты... Его взгляд был опущен вниз, влажные губы слегка приоткрыты, а по спине катились одна за другой капли пота.

Все звуки смолкли… Миновала одна секунда, другая… Зал безмолвствовал…

- У него же получилось, да? – вцепилась в рукав индианки взволнованная Йоко. – Или все плохо?!

…На третьей секунде в недрах семитысячного зала родились первых хлопки, которые тут же подхватили тысячи и тысячи рук. Овации, словно река во время весенней распутицы, разлились от галерки до самых первых рядов. Сибил Гесиро, ликующе улыбаясь, вложила два пальца рот и залихватски свистнула:

- Браво! Браво!...

- Смотрите, смотрите! А жюри-то!.. – Йоко указала госпоже Ачарье на судейский стол.

Трое из четырех судей – Дойл, Каматари и Лора Малколм – аплодировали конкурсанту стоя.

Аплодисменты казались Химмэлю свежим и сильным ветром, дующим ему в лицо. Он, боясь, что отчаянно бьющееся сердце выпрыгнет из груди, заставил себя отвесить обязательный поклон публике. Юноша чувствовал жгучий взгляд со стороны, но удержался от того, чтобы повернуть голову в сторону Югэна – вместе этого он, помахав с показательной веселостью рукоплещущему залу, упорхнул за кулисы.

- Молодец! - Йоко расцеловала его в обе щеки. – Все просто супер!

- После радоваться будем! – рявкнула начальственно Саи Ачарья. – Надо переодеваться.

Химмэль бросился в гримерку. Там его ожидал таз со специальным раствором, куда он погрузил свои окрашенные руки, а Йоко и дядюшка Ихара тем временем косметическими салфетками снимали ему грим с лица. Госпожа Ачарья, расправляя смокинг, то и дело поглядывала на часы, следя за убегающими минутами, а жидкость в тазу становилась алой от растворявшейся в ней амлы.

«…Даже не верится, дорогие и любимые зрители, что это феерическое шоу практически подошло к концу! Честное слово, это было невероятно! Надеюсь, что у вас, как и у меня, тоже перехватывало дыхание и замирало сердце, – Кэсси Сономура от переизбытка эмоций прижала руку к своей роскошной груди, что телеоператор не забыл показать крупным планом.  – Пятнадцатиминутный перерыв на исходе, жюри уже закончило совещаться и вскоре мы узнаем имена десяти счастливчиков, отобранных для дальнейшего участия в проекте «Showboys»! Вот-вот все конкурсанты выйдут на сцену для заключительного выступления… О, боже, уже началось!.. Сейчас все решится!»

Юноши, все как один облаченные в элегантные смокинги, появлялись из-за кулис – каждый занимая на сцене свое место. Публика так бурно реагировала на появление очередного участника, что почти полностью заглушала сопроводительную музыку в стиле ритм-энд-блюз. Как только последний юноша оказался на сцене, ударные инструменты стали звучать громче, отбивая танцевальный ритм – как бы приглашая к действию. Конкурсанты, не забывая о дежурных улыбках, поддались призывному звуку к всеобщему восторгу. Несмотря на то, что в общем танце они двигались синхронно, однако каждый юноша привносил в заученные движения немного собственной индивидуальности.

Химмэль, танцуя, безуспешно старался отогнать от себя мысли о предстоящем отборе.  Что, если я проиграю?.. Шаг вперед, пике, отступить назад и, глядя на зал в вполоборота, картинно поправить галстук-бабочку…  Мне, конечно, аплодировали, но вдруг это ничего не значит?..  Поворот, затем поменяться местами с другим участником и, таким образом, оказаться у края сцены. Лишь на миг задержаться там - успев мельком увидеть лица судей – плавно отойти в сторону, освобождая путь следующему юноше…  Если моего имени не будет в десятке финалистов, что я буду делать дальше?..  Последний пируэт, потом конкурсантам нужно выстроиться полукругом, и общее выступление заканчивается… Вот и момент истины!..

- Какое шоу, дорогие зрители! Какое шоу! – пропела Кукико Асаки.

- Изумительное представление! – вторил ей Сато. – Я уверена, что оно никого не оставило равнодушным! Все конкурсанты показали себя с наилучшей стороны и произвели должное впечатление. Жаль, что только десять из них останутся в нашем проекте.

- Да, очень жаль! – вздохнула с притворным сожалением соведущая и жизнерадостно добавила: – Но пора бы нам с тобой объявить имена победителей, ведь жюри уже вынесло свой вердикт.

- Полностью с тобой согласен. А вот и заветный список! – в ухоженных руках мужчины обнаружился длинный с серебристой каймой конверт. Он передал его Асаке, а та не спеша вскрыла его. Семь тысяч зрителей в зале и двадцать один человек на сцене затаили дыхание, наблюдая за их действиями. Соведущие скользнули глазами по листку бумаги, заговорщицки взглянули друг на друга: - Итак, первый из десяти финалистов!.. Юноша, выступивший с потрясающим номером «Призрак оперы»… Югэн!

Под визг, свист и овации юноша с победоносной улыбкой покинул ряды конкурсантов, и, коротко поклонившись публике, остановился в центре сцены. Несмотря на волнение, Химмэль удивленно подумал: «Интересно, почему все всегда называют его только по имени?..»

- Кин Ренжиро! Номер «Тиндонъя (2) на празднике».

- Тацу Мисора! Номер «Генри Морган (3) – на абордаж!» - следующим оказался один из парней, с которым Химмэль беседовал в курилке. С улыбкой, сочетавшей в себе блаженство и нигилизм одновременно, тот оказался рядом с Югэном и вторым финалистом.

- Дайчи Хига! Номер «Грязные танцы – время моей жизни» (4).

- Нибори Оониси! Номер «Токио Буги-Вуги» (5).

- Тиэми Касаги! Номер «47 ронинов», -  юноша по прозвищу «Мисс Монро» расплакался от счастья, услышав свое имя. Но эти слезы только добавляли очарования его изысканной красоте, вызывая вздохи восхищения.

- Сэн Орино! Номер «Бразильский карнавал».

- Исао Миура! Номер «Рэп городских трущоб», - Иса, пританцовывая и улюкая, присоединился к избранным.

- Хиро Такахаси! Номер «Испанская серенада».

Оставалось неназванным только одно имя, но Химмэль уже и не ждал, что прозвучат заветные для него слова. Он - всякий раз, когда ведущие называли чужое имя – сжимал кулаки так, что ногти до крови впивались в кожу. Ему хотелось расплакаться от бессилия, совсем как маленькому разобиженному ребенку…

- И Химмэру Нацуки! С бесподобным номером «Богиня против демона»!

Юноша не сразу отреагировал на это: оглушенный новостью и восторгом публики, он прикрыл глаза на секунду, пытаясь понять –  не галлюцинация ли это часом?.. Химмэлю чудилось, что на голову и плечи ему падают невидимые цветы. Неужели Дурга принесла ему победу?.. Словно издалека он слышал гром аплодисментов и истерический рев тысяч зрителей. На негнущихся ногах юноша вышел вперед, пытаясь улыбаться, но не чувствуя из-за перенапряжения мускулов на собственном лице.

- Класс! Химмэ сделал это! – завизжали Рури и Сакура, бросаясь друг другу в объятия перед экраном телевизора. – Он сделал это! Химмэ в шоу!..

Томео Нацуки сидел с пожелтевшим лицом: он был уверен в том, что пасынок проиграет конкурс – ведь такой бездарь и шпана как он просто не мог придумать чего-либо выдающегося!.. Если бы Химмэль проиграл, то он, его отчим, мог бы восстановить свой авторитет в глазах Кёко. Но теперь, когда мальчишка пробился в десятку победителей… Теперь Томео окончательно осознал, что в их жизни что-то изменилось… Непоправимо изменилось.







Гуляние в ресторане «Сатурн» был в самом разгаре, несмотря на поздний вечер. Сразу после концерта все участники и их сопровождающие были приглашены Сибил Гесиро на банкет. В ресторане играла современная музыка, столы ломились от деликатесов, в воздухе стоял гул от бесконечной болтовни: те, кто не прошел конкурс, поздравляли более удачливых товарищей, их менеджеры обсуждали между собой коммерческие стороны проекта «Showboys».

Химмэль чувствовал себя так, словно очень долго находился на холоде, а затем внезапно оказался на удушливой жаре – он был крайне утомлен и никак не мог влиться в происходящие события. Юноша плохо помнил, что делал после того как объявили его имя в числе десяти финалистов, пребывая в каком-то болезненном отчуждении. Отстраненно он принимал поздравления от Ихары Кинто, Саи Ачарьи, Йоко, Кхана и матери – не в силах заставить самого себя стряхнуть предкоматозное состояние и начать в полной мере воспринимать реальность..

- Так вы мама нашего дорогого Химмэля? – осведомилась Сибил Гесиро, подойдя к их столику и с улыбкой разглядывая Кёко. – Очень приятно познакомиться с женщиной, которая произвела на свет такого необыкновенного мальчика!

- Мне тоже очень приятно, - улыбнулась в ответ та.

- Вы позволите мне поцеловать вашего сына в знак восхищения его талантом? – не дожидаясь ответа, Сибил наклонилась к юноше и мягко коснулась губами его щеки, не преминув шепнуть при этом: - Я знала, что ты меня не разочаруешь!

Ничуть не смущаясь удивленных взглядов, хозяйка CBL Records удалилась легкой походкой.

- Довольно странное поведение для президента такого крупного агентства, - задумчиво заметил дядюшка Ихара. – Похоже, что она питает к Химмэ какой-то особый интерес.

- Что? – встревожилась тут же Кёко. – Хочешь сказать, она пристает к нему?

- Смотрит она на него как сладкоежка на пирожное, - подлила масла в огонь госпожа Ачарья, попивая из бокала дорогое красное вино.

- Химмэ! Это правда?

Химмэль вопросительно поднял на мать глаза: он вообще не слышал, о чем они говорят и даже не заметил случившегося поцелуя.

- Что такое? – пробормотал он.

- Сибил Гесиро пристает к тебе? – спросила Кёко.

- Нет, - пожал плечами юноша.

- Ты уверен?

- Да, - у него не было ни малейшего желания говорить что-либо, кроме «да» и «нет». Химмэлю хотелось поскорее уйти из этого шумного места с ярким электрическим освещением – на сегодня с него хватит и толпы, и шума, и слепящего света... Как хорошо было бы сейчас остаться одному!

- Если она вдруг начнет домогаться тебя, сразу сообщи мне, – продолжала беспокоиться мать. – Нельзя такого допустить!

- Перестань, все нормально, - расщедрился на более развернутый ответ тот, затем поднялся из-за стола, – я отлучусь ненадолго.

Обойдя стороной танцевальную площадку, где среди прочих пар танцевали Йоко и Кхан, он прошел в коридор и свернулся к туалетным комнатам. В туалете Химмэль, подойдя к раковинам, включил холодную воду и, дождавшись, когда она станет ледяной, снял галстук и принялся умывать лицо и шею. Это несколько взбодрило его, хотя и не вывело окончательно из ступора.

«Нужно выспаться, дать себе отдохнуть, - решил он, поглядев на свою синеватую физиономию в зеркале. – Кажется, мои нервы не могут вынести все это… Да, самое разумное сейчас – просто отдохнуть…»

- А ты хорошо сегодня выступил, должен признать.

Химмэль хмуро оглянулся на заговорившего с ним Югэна, но не нашелся, что сказать.

- Ты удивлен тем, что я решил завести об этом разговор? Но в моих действиях есть резон. С одной стороны, я бы возмутился несправедливости жюри, если бы ты со своим номером не попал в десятку финалистов, – продолжал между тем юноша, открывая туалетные кабинки одну за другой и проверяя, есть ли там кто-нибудь. Убедившись, что они одни в туалетной комнате, он вернулся к двери и щелкнул замком. – Но, если посмотреть с другой стороны, то во всем этом есть повод для серьезного беспокойства. Ты прошел отборочный тур и стал мне соперником.

- Только не говори, что боишься конкуренции, - фыркнул Химмэль, сам удивляясь тому, откуда у него появились силы на сарказм.

- Дело не в боязни, я просто констатирую факт.

- И ты решил донести этот факт до меня?

- Да. Думаю, тебе будет интересно узнать о некоторых особенностях шоу, в которое ты умудрился попасть, - Югэн не спеша направился к нему. – К примеру, от моего мнения в нем зависит очень многое.

- Благодарю за откровенность, но пока я не услышал ничего нового для себя.

Тот остановился напротив и с задумчивым видом поинтересовался:

- Ты всегда такой ершистый?

- А ты всегда такой позёр?

Юноша вдруг тихо рассмеялся. И сделал еще один шаг, приближаясь к Химмэлю вплотную, отчего тот непроизвольно подобрался и выпрямился, забыв о своей расслабленной позе. Они были примерно одного роста, поэтому их глаза оказались на одном уровне – как и губы, которые по инициативе Югэна в следующую секунду соединились в поцелуе.

Химмэль издал грудной звук, как бы протестуя, но и не подумал оттолкнуть того. Руки Югэна, пользуясь отсутствием сопротивления, тут же оказались на его талии, а откуда поспешили сползти ниже, на ягодицы. Их чресла оказались прижатыми друг к другу так тесно, что оба юноши судорожно вздохнули, не размыкая губ.  Кто-то настойчиво стучал в закрытую дверь, но они не обращали на это внимания. Голова Химмэля кружилась, а тело пульсировало от сладкого возбуждения – он, испытывая опьяняющую страсть и не в состоянии скрывать этого, застонал.

- А тебе, судя по всему, не впервой целоваться с парнями, - хрипло прошептал Югэн, прервав поцелуй и уткнувшись ему в шею. – Ты сегодня восхитительно танцевал, так горячо, так чарующе… Я хочу тебя, ты ведь это прекрасно понимаешь. Ты согласен?..

Химмэль закусил губу, пытаясь перестать дрожать в объятиях юноши. Хотя его сердце уже ответило «да», но вот разум сковывал приторный страх перед тем, что произойдет, если он озвучит свое согласие. Еще никогда он не чувствовал ничего подобного, не заходил так далеко!.. И это пугало Химмэля, будило в нем природную застенчивость. Он колебался, не решаясь оттолкнуть желанного человека, почти готовый подавить в себе сомнения и довериться ему…

- Почему ты не отвечаешь мне?.. – Югэн чуть отстранился, вглядываясь в его лицо. – Может, ты не хочешь продешевить? Что ж, это разумный подход с твоей стороны. А что скажешь, если я гарантирую тебе место в будущей группе? Я могу это устроить, поверь. Скажи мне «да» и я в долгу не останусь, клянусь тебе.

На миг у Химмэля потемнело в глазах от унижения. В памяти немедленно всплыла картина поцелуя Югэна и Джеязу Кавагути, а затем припомнился и подслушанный разговор… Значит, он спит со старшим менеджером ради лидерства в группе и предлагает ему сделать примерно тоже самое?! Химмэль резко отпихнул от себя юношу, едва не сбив того с ног:

- Засунь свои обещания себе же в задницу!

- И что, значит с сексом облом?..

- Если тебе так хочется – иди, трахайся с Кавагути!

- О… тебе, значит, многое известно, - без тени смущения усмехнулся Югэн и невозмутимо поправил помятый на груди смокинг. – Но ведь это шоу-бизнес, Химмэ. Здесь бартерный обмен в порядке вещей: ты – мне, я – тебе… Почему тебя так задевает это?

- Потому что я не нуждаюсь в подобных уловках, - прошипел тот, с огромным трудом контролируя гнев. Он ведь почти согласился, болван! А эта сволочь… будь все проклято на свете!  – Я сам всего добьюсь! И не лягу ни под тебя, ни под кого-либо еще ради достижения цели.

- Не чересчур ли ты наивен?

- Нет, не чересчур, - презрительно ответил Химмэль. На этот раз он шагнул к нему, и, остановившись близко-близко, отчетливо произнес: - Хочешь пообещаю кое-что? Лидером группы ты не станешь. Это место займу я. И вот тогда станет ясно, какая на самом деле ТЫ дешевка.

Югэн несколько секунд пристально разглядывал юношу, в его глазах загорелись опасные огоньки.

- Собираешься бросить мне вызов? Ну, попробуй, мальчик мой. Только позволь предсказать, как все получится на самом деле: ты или ляжешь под меня или вылетишь из проекта со скоростью света.

- Я докажу, что хреновый из тебя Нострадамус, - бросил Химмэль, направляясь к двери.

- Так ты хочешь войны, Химмэ? – осведомился Югэн за его спиной негромко, но с угрожающей интонацией.

- Она уже началась!

Химмэль, едва не выломав замок, открыл его и вышел, грохнув дверью. Да, война началась.




______________________________


(1) АМЛА - ярко-алая краска растительного происхождения.

(2) ТИНДОНЪЯ – бродячие артисты и музыканты в Японии.

(3) ГЕНРИ МОРГАН – знаменитый английский пират.

(4) «Грязные танцы – время моей жизни» - подразумевается американский фильм «Грязные танцы» и саундтрек к нему «Время моей жизни».

(5) «Токио Буги-Вуги» - подразумевается популярная в Японии песня «Токио Буги-Вуги» (1948).

__________________________




 __________КОНЕЦ_________