Миражи

Миражи







Сергей Палыч с хрустом надкусил сорванное с антоновки яблоко. Сочная сладкая кислота проникла в горло и коснулась сердца: он вспомнил, как сажал это дерево вместе с дедом, тогда, сорок лет назад. «Выжило, бедолажное – во как, а я? Выжил?»

Сергей сел на скамейку вытертую ветрами безвременья и закурил сигарету, исподлобья поглядывая на  низенький, вросший в землю серый сруб. Стоит домик-то.  Отчистить, отшлифовать, морилкой пройтись – и будет как новенький. Чем  себя только отшлифуешь?

Бог его знает, зачем он приехал сюда. Когда-то, девять  годин подряд, все  летние  счастливые месяцы прожил здесь Серёга как пропел:  дед учил его собирать грибы, рыбачить, столярничать. Запах белой стружки, летевшей из-под дедовых рук, часто снился-ощущался Сергею по ночам. Деревенские просторы, речушка и необъятные горизонты детства стучались в душу все годы взросления и увядания.

…Калитка скрипнула. Сергей дёрнулся, встал и пошёл по тропинке. Незнакомый скукоженный мужик робко топтался у изгороди.

– Вам кого? – сердце с шумом забилось.

– Серый, ты что ля? Чо, друзей уж не узнаешь?

Сергей беспомощно улыбнулся: что-то знакомое промелькнуло в спитом облике мужика; силился вспомнить, и не мог; даже крякнул от неудобства.

Мужик недобро усмехнулся:

– Ну да, где уж и узнать, сорок лет – в обед.
И занёс ногу на поворот к улице.

Сергей вдруг вскрикнул, и огромными скачками преодолев расстояние в несколько шагов, сгрёб в охапку странного визитёра:

– Белый. Борька. Стервец, ну как же, что молчал-то? Я без очков и не разглядел, братуха,– бормотал Сергей, захлёбываясь в каком-то немужском экстазе.

Старый деревянный стол ломился от непривычной снеди. Серёга не переставая метал из сумки  городские изыски: балык, дорогую колбасу, невиданные консервы и бутылки импортного виски.
 Выпили.

– Как сок пьётся - зараза. Ни разу не пробовал. Кучеряво  живешь, видать, Серый,– Борька неловко подхватил кусок буженины. А глаза у самого – тоскливые, черные. Белобрысый мальчонка  Белый  незаметно для себя и других превратился в седого старика.

– Да отлично живу,– Сергей поднял мутные хмельные глаза на потолок,– всё-то у меня есть: престижная работа, большая квартира, уютная дача, жена есть красавица и умница,  и детей мне родила талантливых: мальчика и девочку. Институты ребята закончили.  Счастливый я! Всё что хотел – всё исполнилось. Как в сказке.  Кровью и потом, не просто так получил. Только вот в чем штука, Борька, как получал я от жизни,ну, чего сильно хотел, тут-то во мне и щелкало: а не надо мне этого больше. И дальше – пустота. Хоть волком вой! И так по кругу – всю  жизнь.

Борька непонимающе замотал головой, что-то хотел сказать, но передумав, бросил:

–  А помнишь,как нас все звали: Серый и Белый.

– Да помню я, помню всё, Борька, каждую мелочь. Думаешь приехал  бы сюда, если бы не помнил. Здесь я жил, понимаешь – жил. Тебя вот не чаял уже встретить. Ты, брат, мне все сорок лет снился, без этого  я бы помер.

– А у меня ничего нет. Жена сбежала давно, после очередного моего запоя; дети уехали в Город - забыл, как они выглядят. Табуретки делаю старухам. Дед Василий, царствие ему небесное, научил. Тем и живу, не подох, а давно пора.

Они ещё долго говорили, вспоминали, удивлялись. Но странно, глаза обоих наливались лишь тоской и бесприютом. В груди – не теплело. Виски лилось рекой. Серый уже валился. Белому, закаленному паленой водкой и самогоном, всё было нипочём.

– Пошёл я, отдыхай,– если бы Серый почти не свалился под стол, то наверняка услышал бы в словах Борьки надтреснутый вой.

… Сергей очнулся ночью. Не сразу понял, где он и что с ним. Старые дедовы ходики глухо тикали в сумраке комнаты, освещённой  лишь сухим лунным светом из  маленького грязного окошка. Сердце заныло. Треск сучьев старых яблонь по крыше дома подстёгивал сознание. Сергей сорвался с места и побежал. Сначала сам не понял – куда.

Он не сразу нашёл дом Борьки в темноте деревенской улицы, но каким-то звериным чутьём ноги вывели его в правильном направлении. Не разбирая дороги, хряская в осенние лужи ногами в носках, Сергей задыхался, но бежал. Хватал ртом холодный ночной воздух,  на ходу трезвея.

Дверь дома, как и калитка, оказались распахнуты. Серый влетел в дом, споткнулся о табуретку и с размаха упёрся в ещё качающиеся ноги.

– Ах ты сволочь, скотина,–  и давно забытый отборный мат полился изо рта Сергея, пока он трясущимися руками, взгромоздясь на табуретку,  пытался разомкнуть тугую петлю и одновременно приподнимал сухонькое тело Белого вверх.

Наконец, Серому удалось вытащить Борьку из петли. Он суетливо начал вдувать в него воздух, массировать грудь, щупать пульс, и делать ещё тысячу ненужных телодвижений. Пытался  поймать в кармане брюк  и бесполезный телефон, обливаясь потом и слезами.

Сергей успокоился, когда понял что успел вовремя. Весь мокрый от нечеловеческого напряжения,он тихо сидел рядом с Белым, пока тот маленькими глотками пил самогон. Затопленная Сергеем печь  обволакивала настоящим теплом.

– И за каким хреном ты пришел?– хрипел Борька,– сейчас я бы уже архангелов слушал.

– Ты что, из-за меня, дурак? Из-за того, что я приехал весь из себя такой?

– Давно я хотел, да сил всё недоставало. А тут всё сошлось.

 Утром Сергей встал с дивана, поискал глазами верёвку, взял её и выдавил:

– Спать я пошёл. Я не тебя из петли вытащил - себя, понимаешь, Белый? Поживём ещё, Борька, что я зря сюда приехал, старый черт?

Белый молча проводил его взглядом полным дикого отчаяния и надежды.

Сергей вернулся в дедов дом. Всё кругом кружилось на какой-то зверской карусели: деревня, дом, молодость, детство, работа, жена и дети, петля, из которой он только что вытащил друга. Молча сел на табуретку. Взгляд упёрся в верёвку на руках. Серый неожиданно встал и стал прилаживать её к крюку, оставшемуся в центре комнаты от некогда висевшей там люстры.

Отошёл, сел на кровать, поглядывая на крюк и веревку. Вся его беспомощная и бесполезная жизнь промелькнула в один миг перед глазами. Для чего жил, наживал, боролся? Кому что доказывал, зачем и почему? «А ведь у меня больше причин свести счеты с жизнью, чем у Борьки»,– нелепая мысль билась в мозгу. Всё бессмысленно, путано, ложно. Прожил, будто в безвоздушном  пространстве неуклюже летал.

Серый встал, и направился к верёвке…

***************************************************


Октябрь промелькнул как разом слетевшие с деревьев листья. Паутинка из детства протянулась: Серый и Белый, почувствовав  себя десятилетними  пацанами, ходили по грибы, по ягоды, рыбачили; парились в дедовой баньке, чудом уцелевшей и восстановленной друзьями в два дня. Пили мало, по рюмашке. Не хотелось уходить в сизую муть пьяного угара и терять драгоценные минуты. Оба понимали – мгновения истины уходят.

Через месяц Сергей засобирался домой. Звонок сына открыл ему глаза на засевшее внутри чувство досады и боли из-за внезапно и без объяснений покинутой семьи. Он любил их, как и они его, по-своему, по-разному, как умел – но любил. Оставив Борьке заказ на дюжину  табуреток и скамьи в деревенском стиле для городского знакомого, Серый  сел в машину.

– Не вернёшься, я знаю,– Белый тупо смотрел на носки своих кирзачей и теребил рукав телогрейки.

– Вернусь, куда я теперь от тебя денусь, столярничать будем вместе, – Сергей протянул ему из окна машины сотовый,– на, и попробуй мне только не ответить. Часто буду звонить. Не будет тебя – не будет и меня, понял?

Белый сжал сотовый в руке до хруста, надеясь раздавить ненавистный аппарат:

– Да  не умею я с ним обращаться.

– У пацанов  в соседнем посёлке спросишь, научишься, чай не придурок. Всё.

Внедорожник мягко, по-кошачьи взял с места, и мгновенно набирая бешенную скорость, скрылся в желтой крошке  грязи, поднятой с деревенской колеи. Борька устало пожал плечами и затопал к дому.




Использована репродукция картины Н.Рериха