Пастила в шоколаде

   Помните, лет двадцать-тридцать назад в кондитерских лавках продавали пастилу в шоколаде? Выглядела она как обычный шоколадный батончик, а внутри была белая, плотная сладкая масса, разделённая на две части тонкой, хрустящей прослойкой фруктового мармелада. Я раньше часто покупал эту пастилу, чтобы перекусить где-нибудь по дороге. Жаль, что её давно уже не продают.
   Я учился тогда на физфаке и каждый день тратил по два часа на дорогу до Москвы и обратно. Жили мы с матерью и младшей сестрой в Подмосковье, в большом старом доме, рядом с железнодорожной станцией. Мать работала бухгалтером в городской администрации, сестра заканчивала школу и готовилась к поступлению на иняз. А я осваивал игру на гитаре, зачитывался русской классикой и старался не запускать учёбу: мамина зарплата была совсем крошечной, и вся надежда в семье была на меня.
   В университете у меня ещё на первом курсе сложилась своя небольшая компания: Макс, который учился со мной в одной группе, и Стёпа, парень с параллельного потока — с ним я познакомился на вступительных. Макс с первых же дней учёбы на факультете стал встречаться с Кариной, нашей одногруппницей, а наш со Стёпкой дуэт являл собой классический пример зелёных юнцов, абсолютно по-детски одержимых противоположным полом. Если после занятий Макс с Кариной от нас отбивались и мы со Стёпой оставались вдвоём, то, как правило, уезжали с ним куда-нибудь в центр, на Чистые пруды или в Александровский сад, где ошивались до вечера, расхаживая с бутылками пива и отчаянно пытаясь познакомиться с какими-нибудь девчонками. Не могу сказать, что я так уж хотел отношений — больше того, в глубине души я даже боялся их, а потому, взяв номер телефона у первой приглянувшейся барышни, считал свою миссию выполненной: достаточно было доказать себе, что я не хуже других могу заводить знакомства, а потом вместе со Стёпкой посмеиваться над круглыми идиотами, добровольно отказавшимися от свободы в пользу какой-то любви.

   Последний сданный июньский экзамен ознаменовал собой переход на четвёртый курс — и начало долгожданных летних каникул. Макс и Карина уехали в студенческий лагерь куда-то в Хорватию — у нас же со Стёпкой денег на лагерь не было, и Степан предложил мне махнуть с ним в Адлер к его родне: бесплатное жилье, овощи с грядки и море в пяти минутах. Думал я недолго: сообщил маме о том, что еду на месяц с другом на юг, и, получив после десятка вопросов её слегка встревоженное согласие, принялся собирать вещи. Уже застёгивая дорожную сумку, я бросил рассеянный взгляд на свою гитару, висящую на стене, задумался на мгновение, после чего достал из шкафа чехол и упаковал в него инструмент, прикинув, что девчонки на пляже наверняка быстрее обратят внимание на двух парней, если один из них хоть немного умеет бренчать.
   Но на деле всё вышло иначе. В поезде Стёпка познакомился с девушкой, которая ехала к родителям на каникулы, и бесстыдно в неё влюбился. Я же с этого дня остался вдвоём со своей гитарой, не без горечи сообразив, что развлекать на пляже девиц мне придётся теперь одному — а этого я делать, в силу вечной своей стеснительности, точно не буду.
   Стёпа возвращался под утро, сразу валился спать и просыпался только к обеду. Я же, наоборот, вёл как никогда аскетический образ жизни: рано вставал, долго делал зарядку, отжимаясь от пола и подтягиваясь на старом турнике, завтракал и шёл купаться, прихватив с собой из тёмного, пыльного шкафа, дремавшего в коридоре, какую-нибудь книгу: то Бунина, то Тургенева, а то и вовсе что-то из Блока. Досыпал я на пляже, а в полдень, когда начинало совсем припекать, собирался и шёл домой, заворачивая на обед в одно и то же кафе у дороги. Дома я принимал душ, перекидывался парой слов со Стёпой, который уже начинал прихорашиваться перед вечерним свиданием, — и уходил в свою дальнюю комнату, где брал гитару. Я мог просиживать по четыре часа, тренируя последовательности аккордов, и, сам того не заметив, уже через пару недель заметно продвинулся в мастерстве игры. Стёпин дядя, который, как выяснилось, в молодости был заядлым походником и неплохо бренчал, заметив моё рвение, объяснил мне, где какие на гитаре расположены ноты, и показал, как разбираться в табулатурах. Мой натренированный математикой мозг сразу ухватил эти знания, и я принялся отрабатывать их с удвоенной силой. Под конец отдыха я уже вполне сносно играл и даже устроил небольшой прощальный вечер в кругу Стёпиных родственников и соседей, на котором, страшно волнуясь, исполнил с десяток подобранных по слуху песен, заслужив всеобщее одобрение.

   Начался новый учебный год. В первый же день, когда я приехал в университет и зашёл в поточную аудиторию, сразу обратил внимание, что некоторые из наших девчонок смотрят на меня с интересом. Забавно, подумал я, — и, чёрт возьми, очень приятно: ежедневные упражнения, плавание и загар делают своё дело.
   После последней лекции Макс неожиданно объявил, что вечером вся наша компания приглашена на день рождения какой-то Каринкиной давней подруги. Мне совершенно не хотелось идти ни на какой день рождения: я уже несколько дней не брал в руки гитару — у нас на участке завалился сарай, и мы с матерью занимались его починкой, — и надеялся сделать это сегодня, когда буду дома: занятия музыкой с недавних пор занимали все мои мысли. Но Карина была непреклонна: «Отказы не принимаются! Мы со Светкой всё лето не виделись, к тому же, она недавно рассталась со своим парнем и будет рада новым знакомствам. Кстати, там ещё и какие-то проводы намечаются, кто-то уезжает то ли работать за границу, то ли учиться, так что скучно точно не будет! Я обещала, что мы все придём». В конце концов, я согласился, отступив под напором друзей, которые единодушно приняли предложение, и жалел только о том, что опять не смогу поиграть.
   Именинница жила в трёх трамвайных остановках от университета, в просторной квартире на третьем этаже добротной кирпичной «сталинки». Меня немного смутило то, что она невпопад смеётся и слишком уж недвусмысленно поглядывает на парней — но в целом атмосфера была дружелюбная и непринуждённая. Народу собралось уже человек десять — в основном студенты из медицинского, где училась хозяйка квартиры, и её бывшие одноклассники. На кухне я обнаружил неплохой запас алкоголя в виде полудюжины бутылок полусладкого «Инкермана», а в гостиной на стене висела старенькая «Кремона». Девчонки занялись сервировкой стола, а парни — подбиванием клиньев к девчонкам; я же, пользуясь тем, что моей персоной никто не интересуется, умыкнул одну из бутылок и чистый бокал и слинял в комнату, где снял со стены гитару, устроился на полу в укромном иглу и, подкрутив колки, принялся вспоминать то, что разучивал во время каникул.
   Гости шумели на кухне, звенели бокалами; всё заливистее смеялась виновница торжества, из коридора потянуло сначала жареным мясом, а потом — чем-то незнакомым, похожим на табак, только более тяжёлым и душным. Дверь приоткрылась, и в гостиную вошла хозяйка квартиры. Присев на пол рядом со мной, она с минуту неотрывно следила за тем, как движутся по грифу пальцы моей левой руки, и наконец спросила:
   — Покурить с нами не хочешь?
   Посмотрев в её карие глаза, такие нежные и заманчиво тёплые, я уже приготовился отказаться, как вдруг в коридоре отрывисто зазвенел звонок, и Света, вскочив, побежала открывать дверь.
   Отложив гитару и дуя на заболевшие с непривычки пальцы, я поднялся и тоже вышел в прихожую, чтобы поздороваться с вновь пришедшими. С лестничной клетки в квартиру ввалилось ещё человек семь, и все стали разуваться и поздравлять Светку. Мне всучили какие-то пакеты с едой и бутылками. Я тупо посмотрел на них, не понимая, как можно столько выпить и тем более съесть, и поплёлся со снедью на кухню, как вдруг сзади кто-то громко сказал:
   — Эй, парень, как тебя? Стой, у Маринки ещё возьми сумки, тут фрукты какие-то, что ли… Марин, давай сюда, я отдам!
   Я обернулся и увидел невысокую, стройную девушку в тёмно-синем пальто, которая до этого, видимо, стояла позади всех. Она улыбнулась и протянула мне два прозрачных пакета — один с мягкими, сочащимися соком, крупными грушами, другой почему-то с лимонами. Совсем не накрашенная и просто, но как-то по-особенному аккуратно одетая, она казалась моложе всех остальных. Тёмно-русые волосы мягкими волнами обрамляли бледное лицо и спадали на узкие плечи. Больно и сладко резанула меня красота её ярких, припухлых губ и лукавых глаз глубокого васильково-серого цвета… Я застыл, как дурак, глядя на неё. Чуть прищурившись, она рассмеялась:
   — Держи уже, жарко ведь так стоять.
   Я покраснел как рак, резко выхватил у неё из рук сумки и, развернувшись, скрылся за кухонной дверью.
   На кухне Стёпа стоя у окна разговаривал по телефону. Знаком я показал ему, чтобы он дал мне зажигалку, аккуратно положил пакеты на стол, вытащил из кармана джинсов пачку сигарет, вытянул оттуда одну и, сев на табурет, прикурил. В прихожей Макс негромко сказал: «Он у нас романтик, не обращайте внимания…» Несколько лимонов выкатились из пакета и замерли — точно так же, как я минуту назад в коридоре.
   Стёпа положил трубку и повернулся ко мне:
   — Пойдём, по стакану пропустим, споёшь что-нибудь — и поеду. Брат попросил с математикой подсобить, у них завтра контрольная, если пару схватит, мать опять будет на меня баллоны катить…
   Я посмотрел на него и, ничего не ответив, с силой затушил окурок о блюдце, поднялся и вышел. Если так происходит со всеми, кто влюбляется с первого взгляда, то люди, которые этого не испытывали, просто не жили. В течение нескольких минут, пока дымилась моя дешёвая сигарета, я отчётливо понял: жизнь моя изменилась — резко, безумно и навсегда, как будто кто-то за шиворот вытащил меня через вентиляционное отверстие, зиявшее над кухонной плитой, прямо в небо, хорошенько встряхнул, поставил на крыше и громко-громко сказал: «Она».
   Когда я вошёл в гостиную, Марина стояла ко мне спиной и рассматривала фотографии, развешанные над старинным комодом. На ней были узкие тёмные джинсы и белая футболка простого, свободного кроя; без пальто, на фоне таких же высоченных, как и я, мужиков, она выглядела ещё более хрупкой. Помню, как поразили меня своим неизъяснимым изяществом её точёные бедра, узкая талия, тонкие, почти прозрачные пальцы, унизанные серебряными кольцами, идеально прямая, до сведённых лопаток, спина и совсем детская, небольшая, высокая грудь, отчётливо выделяющаяся под тонкой тканью футболки. Я сел на пол в углу, у окна, и принялся наблюдать за ней — жадно, совершенно открыто и с непонятной, впервые рождающейся внутри меня ревностью; не говоря никому ни слова, затягивался очередной сигаретой и, не выдыхая, запивал дым всё тем же красным вином.
   Народ веселился. Гремела музыка, все пили, обсуждали какие-то фильмы, футбол и университетские новости, ходили туда-сюда по квартире, сбиваясь в постоянно меняющиеся, громко смеющиеся компании, и никто не обращал на меня никакого внимания. То и дело хлопала балконная дверь, за которой сменялись желающие глотнуть свежего осеннего воздуха или просто поболтать с кем-нибудь тет-а-тет. Пару раз я ловил на себе чей-нибудь озадаченный взгляд: многим казался, видимо, странным парень, который весь вечер молчит, курит и не сводит глаз с одной девушки… Но это было мне безразлично. Я следил за Мариной. В этой компании не было ни одного парня, который не подошёл бы к ней, не завязал разговор или не предложил выпить. Я же продолжал сидеть в каком-то странном оцепенении. Что-то невидимое, но очень живое пульсировало внутри меня, билось, рвалось наружу — и одновременно не то говорило мне: «Не делай этого, потом пожалеешь», не то успокаивало: «Всё в конечном счёте всё будет так, как и должно быть».
   В какой-то момент я осознал, что уже порядочно пьян, и подумал: нужно ехать домой, мама наверняка уже переживает, куда я запропастился… Я резко встал; от выпитого меня качнуло в сторону. И вдруг, бросив взгляд на окно, сквозь тонкий тюль я увидел, что Марина и один из Светкиных знакомых, долговязый, разодетый в клетчатый костюм блондин с серьгой в левом ухе, стоят вдвоём на балконе. У Марины в руках был бокал вина, но она едва ли пригубила его: положив тонкие локти на металлический крашеный бортик, она внимательно слушала что-то, о чём рассказывал ей этот парень, и, казалось, забыла о существовании всей шумной компании, гудящей в квартире.
   И тут я не знаю, что со мной сделалось. Никого не спросив, я одним щелчком вырубил колонки стоящего на столе компьютера, из которых орала Nirvana, взял гитару и, не обращая внимания на мгновенно повисшую изумлённую тишину, сел посреди комнаты и начал петь.
   Пел я хорошо. Более того: я уверен, что так хорошо я не пел больше в жизни ни разу. Рядом со мной откуда-то появился стакан, полный рома, в зубах залихватски дымилась кем-то предложенная сигарета, и напрочь улетучилось обычное для меня стеснение — а ведь я впервые играл в кругу такого большого количества людей и в присутствии девушки, к которой неравнодушен. Конечно, я не был спокоен: я не смел поднять глаз, я боялся увидеть, как Марина смотрит на меня, или, хуже того, вовсе не смотрит, а всё ещё стоит на этом проклятом балконе или уже целуется с этим парнем где-нибудь в дальнем углу… Я боялся, что не совладаю с собой и наброшусь на неё или на того, кто с ней рядом, но больше всего — что её вообще уже нет в этой квартире. Поэтому я видел только струны и свою мелькающую вверх и вниз руку; если же поднимал голову, то сразу же прикрывал глаза. Я пел — и чувствовал, как переплавляется внутри меня во что-то новое моё привычное, до этого момента бившееся безо всякого смысла сердце, и в этом огне я становлюсь на глазах у всех совершенно другим. Макс с Кариной сидели рядом и подпевали, им вторили другие голоса; Стёпа молча смотрел на меня, ничего не понимая и, видимо, напрочь забыв, что ему давно пора уходить… А я просто пел, не останавливаясь и не смотря по сторонам: «Метель» Шевчука, «Долгую счастливую жизнь» Летова, «Восемнадцать берёз» Чигракова и «С войны» Шахрина…
   И вдруг я понял, что остался один.
   Я перестал играть и огляделся. В комнате было пусто, в квартире стояла тишина; дверь на балкон была распахнута, и с улицы сквозь светлый, синеющий тюль вливались тревожные запахи осеннего московского вечера.
   Я отложил гитару и с трудом поднялся на ноги… Господи, да зачем же я так напился? В голове шумело, тело не слушалось, я тщетно пытался — и не мог сообразить, когда успели разойтись мои друзья и все, кто был со мной рядом. Шатаясь, я вышел в коридор, освещённый огромной витражной люстрой. На плечиках аккуратно висело тёмно-синее драповое пальто. И вдруг кто-то вышел из кухни — я не понял, не видел лица, потому что смотрел против очень яркого, будто бы неземного света…
   Марина подошла ко мне, и, взяв за руку, повела за собой. Я успел увидеть только её узкие плечи и прямую спину, и вдруг — её опалённые стыдом, обращённые ко мне алые губы. Я протрезвел мгновенно. «Что ты делаешь?» — Спросили мои глаза… Щёлкнул дверной замок, надулась от ветра штора над светлой балконной дверью, и с улицы одуряюще пахнуло ночным воздухом, тёплым асфальтом, костром и разнузданной, окончательно вступившей в свои права студенческой осенью. Это была чужая, не моя, не её квартира… Она была такой хрупкой… Свет погас — вспыхнуло зарево.

   Утром я не нашёл рядом с собой ни записки, ни её телефона.
   — Сколько можно тебе объяснять: она уехала учиться в Швейцарию, — в сотый раз повторяла мне на кухне сонная, помятая Света. — Самолёт улетел сегодня в четыре утра. Адрес и телефон обещала прислать, как только устроится... Парень этот, который тебе не даёт покоя, наш одноклассник, год назад уехал в Берлин, помолвлен с какой-то француженкой, ну, наверное, и рассказывал Маринке, как за границей живётся… Да ты где был-то всё это время? При тебе же говорили! Возьми, освежись! — Она поставила передо мной фарфоровую чашку с дымящимся кофе.
   — Какой у неё телефон? Какой адрес в Москве? Какой город в этой проклятой Швейцарии?! Говори!!! — Закричал я, схватив Свету за узкие плечи.
   Света шарахнулась от меня, как от прокажённого:
   — Да тебе в Ганнушкина пора! Говорю тебе: уехала она, всё! И в ближайший год не вернётся — такие условия по контракту!
   — Ты лжёшь мне! Ты всё лжёшь, гадина!  — Заорал я и, не помня себя от ярости, швырнул чашку об пол, метнулся в прихожую, сорвал с крючка свою тощую куртку и вылетел из квартиры.
   — Крышу подлатай, прежде чем девиц клеить! — Неслось мне вслед, — Лучше бы гашиш курил, чем так пить!..
   Я сбежал вниз по лестнице, распахнул дверь подъезда и ринулся вперёд, к остановке. Она уехала, но её можно найти! У неё остались здесь родственники, другие друзья, мне нужно только название учебного заведения, которое её пригласило, или хотя бы город, в котором она будет жить!..
   И вдруг я остановился. Она ведь просто не хотела, чтобы я отыскал её.
Грамотная речь и серебро на тонких, длинных, ухоженных пальцах… Дорогая ткань её идеально скроенного пальто… Швейцарские горнолыжные курорты и лекционные залы, где говорят по-французски и по-немецки… И — наш полуразвалившийся, десятки раз перекрашенный деревянный дом, моя бедная мама, неустроенная сестра, сугробы вокруг станции «Щёлково», мои дырявые, пустые карманы и ещё целых два года учёбы, прежде чем я смогу что-то большее, чем орать под гитару священный, намоленный русский рок.

   Я давно получил диплом, работаю в крупной компании и уже несколько лет женат. Моя супруга умна, хорошо воспитана и, что немаловажно, ничего от меня не требует. Иногда мне кажется, что она меня и не любит, но я даже признателен ей за это: она не дотрагивается до заветного и не пытается разгадать моих тайн. Она замечательная хозяйка и наверняка будет хорошей матерью. Хочу ли я детей? Наверное да: едва ли их появление из несчастливого человека сделает меня откровенно несчастным.
   Но в глубине души я продолжаю мучительно верить: мой сын будет от другой, от любимой мной женщины. Я до сих пор помню маленькую родинку под хрупкой ключицей, помню, как колыхались прозрачные занавески на окнах, как отрывисто дышала она, глядя на меня в полутьме, и как горели её серо-синие глаза, ставшие вдруг огромными и будто бы чёрными… Помню, как тихо играла в колонках «Метеорологическая» , и как, дрожа, опускались всё ниже мои несмелые пальцы, как похолодели они, когда я, не соображая, что делаю, одним движением расстегнул застёжку её бюстгальтера, и как люто взорвалась ночь перед моими ошалевшими, больными глазами. Я всё бы отдал, чтобы только узнать, как она сейчас выглядит, какая музыка играет в её наушниках, а ещё — вспоминает ли она обо мне и почему захотела, чтобы именно я стал её первым мужчиной. Мне известно, что она вышла замуж через несколько месяцев после того, как обосновалась в Женеве, что никогда не спрашивала обо мне у знакомых, не пыталась мне позвонить — и ни разу не приезжала больше в Россию с тех пор, как её родители, известные в Москве джазовые музыканты, погибли в автомобильной аварии спустя две недели после её отъезда. Могу ли я спорить с её этим выбором?..
   Я утешаю себя только тем, что в её окна по утрам заглядывает единственное, одно для всех нас осеннее солнце, и играет бликами на золотистой, дорогой ткани портьер — уже совсем других, не тех, которые я, задыхаясь, одним резким движением задвинул когда-то, чтобы с улицы нас не было видно… Как вкус пастилы в шоколаде, давно пропавшей из отечественных магазинов, помню я вкус её обветренных, обмётанных горячим румянцем губ — и буду помнить его всю мою жизнь, до неизбежной, избавительной смерти. Если бы Марина снова появилась в моей судьбе — клянусь, я бросил бы всё: карьеру, жену, нерождённых детей и всё то, чего я добился за последние годы…  И оставил бы только безупречное знание двух языков, которые понадобились бы мне, чтобы быть там, где, возможно, захочет остаться она, и простенькое серебряное колечко, которое давным-давно, безо всякой надежды, купил для неё с самых первых заработанных денег.
   И когда я беру в руки гитару и, прикрыв глаза, начинаю петь наши те самые, старые, навсегда любимые песни, я отчётливо ощущаю: когда-нибудь это непременно случится.

   2012