Уроки воскресенья

С утра шёл густой снег, постепенно поредевший, потом и вовсе перестал. Неделю назад, таким же воскресным утром, за окном кружилась снежная пыль: вверх, в стороны, вниз. Перемены погоды странным образом меня занимают. Кажется, нет двух одинаковых дней, и серое небо сегодня не такое серое, как вчера, как год назад, как десять лет назад. Всё повторяется, и ничего не бывает тем же самым. Кто-то из древних греков сказал, что нельзя войти в одни и те же воды дважды. У них там, на Средиземноморье, нет снега, а я привык к снегу, оно и есть моё зимнее море. Скольжу по берегу и смотрю окрест, забывая о делах дня.

Жизнь ограничена: здесь она есть – здесь её нет. Нет и нас, по ту сторону границы. Зато мы есть в каждом прожитом дне. Дни уходят на дно океана времени, как корабли, груженые золотом. Утраченные сокровища. Покинутые города заносит песком, мосты рушатся, каменные стены рассыпаются, солнце поднимается из-за гор по утрам и тонет вечером в океане.

Вечер ещё далеко, а сейчас мы идём на лыжную прогулку, я и две дамы. Одна одета в голубой лыжный костюм, вторая, в сером, наша ближняя подруга. Муж её не пошёл в леса, поскольку не встаёт рано. Есть и четвёртый попутчик – Марта. Она хороша в своём чёрном. У неё замечательная толстая попа, и морда как у Карла Маркса, умная и лохматая. Она из семьи бернских зенненхундов. Не исключено, что надо писать – Бернские Зеннехунды. С большой буквы, ведь и сама она большая, лохматая, ласковая, до изнеможения. Когда Марта прыгает на грудь, надо успеть увернуться, бежать от её дружеских объятий, иначе можно опрокинуться навзничь.

Небо набухает серыми округлостями, только в одном месте слегка просвечивает. Солнце прячется за кулисами. А мы бредём в сторону леса, сцена знакомая, наш выход.

В лесу снег висит сугробами в воздухе, под его тяжестью опускаются еловые лапы. Время от времени снег срывается и летит с высоты десятого этажа вниз, сквозь растопыренные голые сучья, торчащие в разные стороны по всей длине ствола, тёмной колонной уходящего к небу. Неба в лесу мало, мы идём сквозь еловую колоннаду, под арками из берёз, примёрзших верхушками к земле, укрытой снегом. Стволы, упавшие и обломанные, то и дело перегораживают тропу, приходится обходить завалы по глубокому снегу, продираясь сквозь обледеневшие прутья кустов. Лёд на ветках светится хрусталём, оболочкой, толщина которой местами превышает толщину ветвей.

Колоннада елей, поднимающихся высоко вверх, напоминает храм в испанском городе, название которого не могу вспомнить. Ощущение от пространства того храма я сохранил надёжно, возвращаться туда нет нужды: любопытство моё вполне удовлетворено, а храм леса ближе, да и людей здесь меньше. Покой, чистота, бесконечное разнообразие линий и объёмов.

Сегодня относительно тихо, а вчера снег ссыпался вниз с ветвей белыми воздушными столбами, и было шумно. Снежные циклоны возникали вдруг и таяли по всему пространству леса, слышен треск и грохот: замученные снежной тяжестью стволы деревьев обламываются, верхушки обрушиваются, то, что остаётся, выпрямляется. Бледная желтизна разломов торчит в небо угрожающими остриями.

В сегодняшнем затишье, оставив далеко позади своих спутниц, выбираюсь к бесконечному забору, тянущемуся прямо посреди леса. Забор набран из торчащих вверх толстых чёрных металлических пик, соединённых на двухметровой высоте и над самой землёй металлическими поясами. Раньше мы свободно выходили к Новой Риге лесами, добирались до остроугольной пирамиды, возвращались опушкой вдоль необъятного поля, снова погружались в чащу, и оказывались в своём посёлке. Теперь это не получится: деньги упали на поля и леса как туча радиоактивного пепла, всё вокруг переменившая – повсюду заборы, чаще непрозрачные.

Заборы не единственная напасть, ничуть не лучше лихие наездники на снегокатах, а хуже всего – на квадроциклах: несущиеся верхом на моторах разбивают податливую лесную почву, колея углубляется, заполняется водой. Летом по лесу тянутся полосы жидкой грязи, бугристая дорога с торчащими беспомощно корнями, со стометровой длины прудами, заполненными шоколадного цвета жижей.

Зимой ущерб меньше: мы сходим с лыжни в рыхлый снег, пропуская механизированных людей в контрацептивных костюмах – стеклянные головы, непробиваемые комбинезоны. В воздухе долго висит бензиновый смрад, лыжня исчезает под гусеничным следом. Что успевают увидеть механические люди в лесу, и каким воздухом они дышат, остаётся загадкой.

Богатство носится по подмосковным лесам как по египетским пустыням, не делая различия. В этих местах засилье могучей техники и обилие нелепо помпезных дворцов за нескончаемыми заборами. Если бы я попал под дождь нефтяных долларов, наверное, тоже построил бы себе маленький дворец, но землю грызть колёсами не стал бы. Впрочем, деньги меняют людей.

Мне не грозят быстрые перемены, я врос в медленное, неспешное движение сквозь лес, через цепочку дней и лет, ведущую прямо в те края, куда не доходят испарения сжигаемых нефтепродуктов, и где невозможно выстроить ни дворец, ни бомбоубежище. Да и бомб никаких там нет.

В философических размышлениях перемещаюсь вдоль забора, оставив попутчиц, голубую, серую и чёрную, далеко  позади. То и дело поперёк лежат стволы, частью рухнувшие на забор, прогнувшие его своей тяжестью: они упали на острия пик, нависли древесными шлагбаумами.

Сзади раздался громкий треск, звук пушечного выстрела, хруст, шум тяжёлого падения. Проехав по инерции вперёд, оглядываюсь, вижу оседающий снежный столб, толстый ствол берёзы, рухнувший на пики, высокого худощавого мужчину в красной куртке и тёмных спортивных брюках, и чёрного мопса, стремительно несущегося в мою сторону. Собака проскакивает мимо меня и с жалобным визгом мчится дальше вдоль забора, исчезая из поля зрения. Мужчина подходит ближе, делимся впечатлениями.

Он поздравляет меня со вторым рождением, я отвечаю ему тем же, полагая, что был дальше от места падения, чем неожиданный попутчик. Мужчина поспешает дальше, громко окликая пса. За ним и я продолжаю стремительное скольжение, ничуть, впрочем, не сокращающее дистанцию между мной и размашисто шагающим по снегу человеком в красном.

Забор кончается, через сто метров влево уходит раскатанная снегоходами тропа, я сворачиваю, прохожу через коридор из укутанных снегом кустов и молодых деревьев. Поворот вправо, под уклон, на широкую просеку, появившуюся пару лет назад. Здесь проходит газопровод высокого давления, – чёрным по ржавому написано на жестяных щитах. Спускаюсь до большого поля, всего в снежных буграх. За полем массивная стена, за стеной строения посёлка, объявленного частью Европы. От самой нижней точки поворачиваю назад. Лыжи скользят, изредка залипая, мерно размахиваю руками, орудуя палками, посматриваю на лес, на небо. Мысли тянутся за мной паутиной, заплетая дорогу. Задумываясь, перестаю смотреть. Потом ниточка рвётся, снова вижу лес, небо, лыжню.

Вот и мои спутницы. Они охотно поворачивают вспять, вслед за мной. Человек в красном повстречался им и рассказал, как перед ним шёл лыжник, в полуметре от спины которого рухнуло большое дерево.

Теперь я понимаю, почему мужчина поздравил меня со вторым рождением – дерево метило не в него.

Дошёл до места, где услышал пушечный выстрел. Огромная берёза раскололась посредине. Часть ствола, метра четыре длиной, отщепилась и отлетела в сторону. Верхняя половина легла на забор верхушкой. Большой чёрный сук воткнулся там, где проходит лыжня. Остатки ствола ощетинились остриями обломанной части вверх, метрах в трёх от тропы.

Вернувшись в посёлок, решил записать уроки уходящего воскресенья:
   1) забор, так сокращающий жизненное пространство, может спасти жизнь;
   2) кажется, что летишь, как ветер, но идущий впереди человек не становится ближе.

Что-то ещё, не могу вспомнить. В конце следующей недели надо будет снова отправиться в лесную чашу, поискать оставшуюся на сучьях порванную паутину мыслей.