Православие Людмилы Улицкой. Окончание

"ВЕСЁЛЫЕ ПОХОРОНЫ"

Еврей священник! Видели такое?
 Нет, не раввин, а настоящий поп ...
Еврей мораль читает на амвоне,
из душ заблудших выметая сор.
Падение преступности в районе
себе в заслугу ставит прокурор".
Б. Слуцкий.

Повесть Л. Улицкой "Весёлые похороны" была опубликована в конце 1990-х в журнале "Новый мир". О своём произведении Л. Улицкая сообщила: "Эта повесть связана с довольно значительным куском моей жизни. Мои дети 10 лет прожили в Америке, и я из года в год приезжала и проживала вместе с детьми - очень отрывчато и очень избирательно - американскую иммиграцию. Общалась с одними и теми же людьми, десятилетие наблюдала развитие отношений, сюжетов, судеб..." (М. Георгадзе. Интервью с Л. Улицкой. НаСтоящая литература. Май, 2003). Главное в этих словах состоит в  утверждении, что повесть написана на основании личных наблюдений о жизни российских эмигрантов в Америке, и поэтому автор может претендовать на достоверность изложения фактов. Однако содержание повести похоже на карикатурное изображение американской жизни с позиций злобного американизма бывших советских людей, которую они впитали в своё сознание со школьной скамьи. Поэтому жизнь эмигрантов, о которой живописала Улицкая в этой повести, трудно назвать даже карикатурой на жизнь нормальных людей в Америке.

(фото Улицкой, разговаривающей по телефону,смотри на Интернете) 

АХ ВЫ, КРАСАВИЦА, ЛЮДМИЛА,
В ВАС ЧТО-ТО ЕСТЬ, БЫТЬ МОЖЕТ, СИЛА.
СЛОЖИЛИ ГУБЫ В ПИРАЖОК
А НОСИК, СЛОВНО, УТЮЖОК.
И ГЛАЗКИ ВРОДЕ БЫ БЕЗ СМАЗКИ,
ГЛЯДЯТ С ХИТРИНКОЙ, ДАЖЕ С ЛАСКОЙ.
А НАЛИЦЕ НЕ ВИДНО КРАСКИ,
КОМУ-ТО РАССКАЗАЛИ СКАЗКИ
ПО ТЕЛЕФОНУ, БЕЗ ОПАСКИ.
ПРОШУ, СНИМИТЕ ВАШУ МАСКУ.

Как обычно, в каждой повести и рассказах Л. Улицкой присутствуют люди смешенного национального состава, которые живут в одних общежитиях, влюбляются, совокупляются, проводят свою жизнь в бессмысленных репликах, почти не совершая никаких существенных поступков. Однако по книгам Улицкой, никакой национальной розни в таком коллективе обнаружить невозможно, все любят друг друга без каких-либо предубеждений. Создаётся впечатление, что герои Улицкой живут не в России, а в других государствах или вообще на другой планете. Как правило, писательница сама описывает поступки персонажей и даёт им характеристики, которые не подтверждаются реальными поступками самих героев. Повесть "Весёлые похороны" как бы посвящена последним дням умирающего главного героя Алика, который отходит в мир иной в окружении последней жены Нинки, всё время находящейся под воздействием наркотиков и алкоголя, а также среди бывших любовниц, которые отрывочно вспоминают отдельные эпизоды из совместной жизни с большим любителем женского пола. Действие повести происходит летом в Нью-Йорке, в самое жаркое время года. Это надуманное обстоятельство позволяет Уликой раздеть всю женскую публику догола, поскольку стесняться им как бы некого. Однако в квартиру умирающего Алика приходит множество незнакомых людей - хозяин дома, православный священник, еврейский раввин из Израиля, а также друзья, знакомые и просто случайные посетители мужского пола, в том числе бездомные, и другие. Но они не обращают внимание на голых женщин, которые остаются в таком состоянии до конца повествования. Как правило, вся эта разношёрстная публика не питает дружеских чувств к стране, в которой проживает. У этой публики вообще нет таких чувств.
"Одежду давно уже не надевали, только Валентина не снимала лифчика, потому что если отпустить её большую грудь болтаться на свободе, то от жары под ней образовывались опрелости, как у младенца. Баб в комнате было пять. ...А дома у них был проходной двор", - такими словами описывает Улицкая домашнюю обстановку вокруг смертельно больного (Л. Улицкая. Бедные, злые, любимые, М. Эксмо, 2004, стр. 277). В голом виде лежал на постели и сам умирающий герой. Когда Файка, одна из посетителей квартиры, решила сфотографировать всю компанию, то её возмутил вид голого Алика, и она так и заявила: "Ой, Алик, муде на первом плане. Прикройте. - Ну, вот ещё, такую красоту прикрывать, - возразила Валентина", большая любительница сексуальных развлечений и соответствующих им атрибутов (стр. 285).
Среди голых женщин крутится 15-тилетняя Майка, к которой Улицкая сразу же прилепила на американский манер прозвище Тишорт. Вскоре выяснилось, что эта девушка является внебрачной дочерью героя Улицкой и цирковой акробатки Ирины. Уже на второй странице повести Улицкая сообщает, что Алик, отец Тишорт, подарил два года назад, то есть 13-летней дочери, майку с нарисованной на ней лампочкой и надписью на неизвестном жаргоне с кратким словом: "PIZДЕЦ". Естественно, никто из американского окружения русскоязычного семейства Алика не догадывался о смысле этого странного выражения. В повести Улицкой это своеобразное и смачное русское словцо возникает ещё раз в тексте послания уже скончавшегося Алика, записанного на плёнку, с которым знакомит публику всё та же девочка. Текст этот сам по себе примечательный потому, что покойник ничего толкового сказать своим любовницам не может, а лишь призывает женщин веселиться и пить за его утраченное навсегда здоровье.
Вот несколько фраз из этого великолепного послания как бы потомкам: "И прошу вас, пожалуйста, без всяких мудовых рыданий! Всё отлично! Ну что вы такие прихуевшие, ребятки? Выпьем за меня! Я очень прошу, чтобы все как следует напились", - и завершил своё эмоциональное обращение весьма оптимистично с использованием слова, написанного на майке Тишорт: "Да, ещё хотел сказать: я хочу, чтобы было весело. Всё. ****ец" (стр. 376). Очевидно, именно из-за слова "весело", использованного в тексте послания с того света, Улицкая и назвала всю повесть "Весёлые похороны", хотя что-либо весёлого в этом печальном и искусственно придуманном повествовании найти трудно. По содержанию повести к ней больше подходить название "Полный ****ец", или более прилично - "Полный копец", поскольку большинство российских эмигрантов оказываются совершенно лишними в чужой стране, шатаются по ней как неприкаянные, не имеющие никакого будущего. Многие из них собираются вернуться на родину, хотя и всячески ругают Россию. Те читатели, которые понимают смысл этого замечательного русского словца, возможно, согласятся со мной. 
Без сцен совокупления в тексте Улицкой тоже не обошлось. На похоронах "Берману приглянулась Джойка, но он по занятости два года не прикасался к женщине и не был уверен, что джина следует выпускать из бутылки... Она была девственница и к тому же происходила из древнейшей римской семьи, упоминавшейся Тацитом..." (стр. 376). Вот такой отвратительно вульгарный, но с претензиями на какую-то историчность, текст, который завершается в привычной для писательницы манере. "Ушёл и Берман с Джойкой. Джойку колотило со страху, и больше всего она боялась, что с ней случиться истерика". Однако всё обошлось, и Улицкая подтвердила: "Но всё произошло так прекрасно и красиво, что к утру они оба точно знали, что не напрасно так долго жили в одиночестве". Звучит романтично, но очень, очень пошло! Жаль, что Улицкая не сообщила, что случилось с этой же любовной парой девственников хотя бы через сутки. Вот ещё один лёгковесный романчик, возникший на тех же "весёлых" похоронах. "Чёрный саксофонист облюбовал беленькую Файку, и она очень нервничала, поскольку, с одной стороны, подобно большинству российских эмигрантов, была расисткой, с другой стороны, перед ней был несомненно американский продукт, которого она ещё не пробовала..." (стр. 377). Пунктуация сохранена без изменений. Женское любопытство и обычная распущенность взяли, конечно, верх, и она его "попробовала".
Ещё одна сцена в самом конце повести, смысл которой не каждый читатель сможет расшифровать. Речь идёт о весьма распущенной Валентине с очень большой грудью. "В ванной комнате, в душевом отсеке, коротконогий жилистый индеец коротким массивным орудием наносил ей удар за ударом. Она видела его чёрные волосы, распустившиеся вдоль втянутых щёк, розовую полоску новой кожи, натянутой на шрам. На лодыжках и на запястьях она ощущала железный охват, но при этом вся была на весу, без упора, и двигалась сильными рывками вверх и вниз. Происходящее нисколько не напоминало ничего, что она испытывала в жизни, и это было потрясающе" (стр. 381). Ну, как, впечатляет?
Бывшая циркачка Ирка, мать единственной дочери, по желанию авторши превратившаяся в американского адвоката, прожила с Аликом три месяца, "изнемогая под бременем всё растущего чувства", пока к ним в гости случайно не зашёл "знаменитый молодёжный писатель", который сразу же понравился артистке цирка. "В тот вечер она таки ушла с писателем", - так Улицкая завершила романтические отношения молодых людей (стр. 288). Тишорт также недалеко ушла от матери. "Она ещё в прошлом году всё испробовала сначала с Джефри Лешинским, а потом с Томом Кейном и пришла к выводу, что никакой секс ей даром не нужен... (стр. 285). 
Очевидно, голые женщины вокруг умирающего Алика с упоминанием "художественно подбритых лобков" и "грудей в красной упаковке" сбили с толку г-на М. Гуминенко, автора критической рецензии на повесть Улицкой, который уже в самом названии своей рецензии - "Несколько критических замечаний о "чернушном" направлении в современной литературе" - отметил главную, с его точки зрения, тематику повествования. Весь свой азарт рецензент потратил на критику сексуальных похождений героинь, вспоминающих свою жизнь с умирающим мужчиной. По мнению критика, повесть "Весёлые похороны" следует отнести к так называемой "чернухе", "культурному течению в советском и затем российском кино и литературе конца 1980-х годов". Критик считает, что для "чернушного" направления "характерно выставление на первый план различных жизненных явлений негативного характера, таких как жестокость, аморальное и деструктивное поведение, порнография, проституции, наркомания, преступность". "Лучше писать о бомжах и проститутках, лишь бы не было никакой идеологии". Называя эту особенность прозы целым направлением, Гуминенко объясняет причины появления "чернухи" в России в период "перестройки" и "гласности" своеобразным протестом российской интеллигенции против застольных советских лет, когда "контроль над культурой закончился". Российские критики по инерции всегда ищёт глобальные причины для любых вывихов интеллигенции.
Автора рецензии раздражает художественный метод писательницы, описывая гениальные способности Алика, особо отмечает их при сексуальном воздействии на разных женщин, а также и в области искусства, хотя последние достоинства остаются до конца повести за пределами повествования, ничем не подтверждёнными. Сам Алик и его жена Нинка живут за чужой счёт, являются бездельниками, развратными личностями, у которых нет ничего святого. Какие-то друзья вносят за них ежемесячную плату за квартиру, ежедневно бегают в магазин, покупают еду и водку. "В чём состоит обаяние Алика - совершенно непонятно от начала повести до самого её окончания. Почему Алик был кумиром женщин едва ли не от рождения, любимцем всех нянек и воспитательниц еще с ясельного возраста?" - недоумевает М. Гуминенко и не находит ответа в повести. "По Улицкой получается, что "творческого" Алика просто обязаны были содержать на всём готовом, всячески ему помогая", - приходит к такому выводу рецензент.
В подтверждение справедливости замечаний Гуминенко, приведу короткий диалог между Тишорт и её отцом Аликом. Тишорт спрашивает отца: "Ты любишь Россию? - Конечно, люблю. - А почему? - По кочану, - грубо отрезал он" (стр. 342). На этом и завершается важный разговор с девушкой. В таком же духе написана и вся повесть. Рецензент считает, что Улицкая искажает образ русских людей за границей, показывает их примитивными, приписывает как бы нехарактерные им свойства - "алкоголизм, лень и беспорядочные половые связи", а также утверждает, что "русские люди, попадая за границу, считают своим долгом вести себя как можно более развязно и грубо". Конечно, эти намерения Улицкой вызывают у г-на рецензента естественные чувства раздражения и неприятия, хотя они не далеки от правды.
Однако г-н М. Гуминенко, увлёкшись темой чернухи, не заметил главного содержания повести Улицкой, собственно, ради чего она была написана. Повесть как бы посвящена любовным похождениям умирающего героя, попрощаться с которым собрались его бывшие любовницы. Главная тема повести, тема крещения главного героя, который неожиданно оказывается евреем, проходит как бы незаметно для глаза православных читателей. Приехавшая из Белоруссии  мешочница и хабалка Мария Игнатьевна, которую Нинка случайно встретила в православной церкви в Манхэттене ещё за два года до болезни мужа, сразу же обратила её в православную веру. Появившись в квартире Алика, она тут же стала уговаривать Нинку крестить мужа: "Если ты его не крестишь, я его брошу, - пригрозила знахарка со своими лечебными намазами сомнительного состава. Можно подумать, что она могла хоть как-то помочь улучшению состояния Алика! - Она затолкала Нинку в уборную, села на унитаз, накрытый розовой крышкой, а Нинку усадила на пластиковый короб для грязного белья. Здесь, в самом неподходящем месте, Нинка и получила все необходимые наставления..." (стр. 284). Может, этот эпизод в туалете и является самым существенным для понимания сюжета всей повести!
Доводы Марии Игнатьевны в пользу крещения мужа Нинки также примитивны, как и у Кости Райкина, который боялся остаться без учёта на том свете. "Поняла, о чём я забочусь? - спрашивает она тёмную как ночь на Мадагаскаре Нинку. - А то порознь будите, там-то. Ты крести его хоть так, хоть втёмную... - увещевает Марья Игнатьевна. - Нинка и получила все необходимые наставления". После этих наставлений Нинка стала приставать к мужу: "Крестись, и всё будет хорошо, и лечение поможет, -  обманывала она Алика, а тот отнекивался: "А в крещении какая-то глупость, театр. А я театра не люблю. Я люблю кино. Отстань от меня, киска" (стр. 291). Но Киска не отставала. "Она его соблазняла в крещение - как в любовную игру" и объясняла друзьям: "Я не хочу, чтобы он уходил в никуда. Я хочу, чтобы его Бог принял. Ты не представляешь себе, какая это тьма..." (стр. 296). Это нечленораздельное бормотание Нинки о тьме является выражением обычного мракобесия, которое Улицкая желает навязать и еврейской среде. Нинка, конечно, крестила умирающего мужа, уже находящегося в бессознательном состоянии, "по чёрному". "Она сняла с длинной шеи золотой крест - бабушки, терской казачки. Ей про всё объяснила Марья Игнатьевна: любой христианин может крестить, если человек умирает. Хоть крестом золотым, хоть спичками, крестиком связанными" (стр. 356). Согласно убеждениям Улицкой, любая богомолка может сама устанавливать условия крещения еврея. 
Нинку тревожило имя мужа, которое звучало не очень-то по православному. "Имя у него было совершено невозможное, - написала Улицкая чёрным по белому, - в честь покойного деда родители записали его Абрамом". Вы только послушайте, читатель, как православная Улицкая относится к еврейским именам. Не каждый антисемит позволит себе написать подобное. "А звали всегда Аликом и, пока родители не разошлись, всегда спорили, кому это пришло в голову - назвать ребёнка столь нелепо и провокационно ...получая американские документы, он записался Аликом" (стр. 355). Представляете, какой антисемитской должна быть обстановка в стране, чтобы еврейские родители посчитали имя сына, данное в честь деда, жившего ещё в Российской империи, провокационным! Какова цена этим писаниям антисемитки Улицкой, которая мнит из себя русской писательницей и каждый год зачем-то ездит в Израиль, чтобы в своих надуманных повестях предавать самое святое, что есть у евреев - имена предков!   
Тема крещения не исчерпывается переходом в православие потерявшего сознание главного героя. Славистка Валентина, приехала в Америку в 1981 году из Калуги на основании фиктивного брака с гомосексуалистом по имени Мики, который оказался ещё и евреем. В аэропорту Нью-Йорка Мики Валентину не встретил, поэтому славистка из Калуги неожиданно предстала перед его родителями, словно снег среди ясного неба. Рейчел, мать Мики, в годы войны была "еврейской девочкой, спасенной от огня и газа монахинями, почти три года оккупации укрывавшими её в монастыре, шла на самое крайнее, обращаясь к Матери того Бога, в Которого она не должна была верить, но верила: "Матка Боска, сделай это, верни его..." (стр. 327).   Вот такой странный текст, который должен убедить читателей, что Рейчел стала католичкой и просила Бога за своего беспутного сына. Фактически, Улицкая ещё раз повторяет версию крещения Даниила Штайна.
Однако совсем иначе описывает Улицкая  принятие и выход из иудаизма русской акробатки Ирины. Её первому мужу, Льву Готлибу, удалось "засунуть русскую Ирку в иудаизм, да не как-нибудь, а по полной программе" (стр. 297). Похабное слово "засунуть" обычно применяется совсем в ином контексте. Мало ли что можно засунуть, но причём здесь иудаизм! Однако "еврейское счастье" Ирки продолжалось недолго: "Ирка проеврействовала два полных года", а потом собрала вещи и уехала в Калифорнию, оставив мужу записку в два слова: "Я уезжаю". В этом случае лучше подошло бы одно, но любимое слово Улицкой: "****ец",  потому что Ирке "надоело". Из иудаизма, оказывается, можно уйти запросто, а вот православие - это серьёзно и навсегда.   
О евреях Улицкая пишет недоброжелательно, с откровенной издёвкой. "Берман был довольно красив, хотя было в нём нечто от большой обезьяны: вислые сильные плечи, короткая неповоротливая шея... Фима был весь корявый, из рытого лица смотрели на Бермана с ожиданием ясные светлые глаза..." (стр. 304). У Алика в квартире обитался некий "Шмуль из Одессы и собака Киплинг" (стр. 305). Шмуль и собака Киплинг были уравнены в правах.
В этой и других повестях и рассказах Улицкой описывается масса событий, которые никак не объясняются. Приведу несколько примеров. "Ирина вряд ли могла объяснить себе самой, что заставляет её проводить в шумном беспорядочном Аликовом логове каждую свободную минуту вот уже второй год" (стр. 295). Не сможет объяснить странное поведение Ирины и сама Улицкая. Во время похорон Алика Улицкая заметила, что "колумбийский профессор оживлённо общался с водителем мусоровоза" (стр. 376). Ей, очевидно, и жизни не хватит, чтобы объяснить читателям, что общего может быть у профессора со случайным американским шофёром.
Фактически, вся повесть посвящена людям падшим, разгульным, ничего полезного не совершающим для общества и для окружающих людей, с психическими отклонениями. Такие люди могут существовать только за счёт других. "Файка была в долгах как в шелках, и не было здесь ни одного человека, которому она не была должна хоть десятку" (стр. 320). Помимо налёта гениальности, у Алика ничего не было за душой. "Алик же ухитрился прожить почти два десятилетия беззаботной птичкой, работая легко и потаённо: у многих создавалось впечатление, что живёт он нашармачка, на авось" (стр. 303). Его "Нинка никогда не готовила, так как боялась огня", "никогда не брала в руки денег" (стр. 294). Даже электроплиты в Соединённых Штатах не сумели излечить Нинку от отвращения к стряпне, она "предпочитала голодную смерть прикосновению к "гадким бумажкам". Эту откровенную глупость можно прочитать у Улицкой. И ещё Нинка испытывала "безумный, до столбняка, страх перед принятием решения". Неудивительно, что у Нинки уже были три суицидальные попытки покончить с жизнью с ранней юности. "Совсем, совсем сумасшедшая, что с ней будет", - пишет Улицкая о своей героине, наблюдая  приготовления к крещению безвольного мужа (стр. 354). "При ближайшем рассмотрении Ирина сочла её (Нинку) просто слабоумной, к тому же психически неуравновешенной: вялость у неё сменялась истериками, припадки веселья - меланхолией" (стр. 293). "Алик мне сказал, что он выздоровел..., - заявила Нинка после завершения ритуала крещения. - "Умер", - догадался Фима" (стр. 359). Может быть, в этой реакции Фимы и звучит настоящая правда повести: крещение для каждого еврея означает смерть, физическую и духовную. После смерти мужа в голове православной Нинки вертелись две мысли, которые она помнила: "что он выздоровел и что его больше нет. Эти вещи не совместились бы в обычном человеческом сознании", - призналась Улицкая, хотя сама всё легко совмещает (стр. 369). Словом, Улицкая описывает полусумасшедших посетителей ночлежки Алика, очень похожую на ночлежку бродяг в пьесе А. Горького "На дне". Даже различие между этими ночлежками - не в пользу героев повести Улицкой. У Горького был Сатин, который верил в какое-то будущее, в высокие порывы души человека. Такой веры читателям Улицкая не оставляет. Да и остальные посетители горьковской ночлежки гораздо нравственнее и здоровее пошлых обитателей квартиры Алика.

СЕКСУАЛЬНЫЕ ФАНТАЗИИ УЛИЦКОЙ

Второй темой, которой Улицкая уделяет не меньше внимания, чем обращению евреев в православие, являются сексуальные фантазии писательницы. Она как бы накладывает эти фантазии на национальные отношения, которые редко пересекаются с вопросами нравственными и совсем не сочетаются с религиозными требованиями. Распущенные сексуальные отношения между мужскими и женскими особями осуществляются самостоятельно, легко совмещаются с приверженностью к христианским ценностям. В этом сожительстве проявляется ещё одно значительное противоречие в жизненной философии Улицкой, которое не является единственным. Почти в каждом произведении на потребу простого обыватели Улицкая сдабривает свой текст необычными сексуальными подробностями в отношениях между людьми самых разных возрастов и воспитания. С одной стороны, увлечение писательницы сексуальной темой понять можно, ибо эта часть жизни занимает одно из самых важных мест в существовании каждого человека. Люди занимаются сексом постоянно и повсеместно, не пропускают ни одной возможности, в любых условиях и при любых обстоятельствах. Это, безусловно, так, и мне также претит любой вид ханжества и неуместных нравоучений. Однако Улицкая привносит в сексуальные отношения откровенную пошлость, особое внимание уделяет разным отклонениям и необычностью половых связей. Если в известном романе Набокова сексуальное влечение моложавых мужчин к малолетним, но рано созревшим в половом смысле нимфеткам, можно понять и объяснить, но Улицкая описывает половые влечения как бы с обратным знаком - инициаторами таких отношений выступают развратные малолетки, которые склоняют к сексу мужчин не столько зрелых, сколько престарелых или очень старых. Поэтому выбор молодых девушек мужских партнёров, как правило, уже малоспособных доставлять какое-либо сексуальное удовлетворение, объяснить трудно или невозможно совсем. Да и сама писательница толком объяснить странное поведение своих героев не может.
Как правило, Улицкую привлекают необычные отношения молодых и развратных женщин, которые сами ложатся в пастель к старым и уже мало пригодным для энергичных отношений мужчинам. Вот, к примеру, какими словами в повести "Сонечка" автор объясняет неожиданный поступок 17-летней польской шалуньи Яси, оказавшейся по приглашению подруги Тани в доме родителей на встрече Нового года.  Ася оказалась в одной из комнат дома на одну ночь. Как бы случайно зашедший утром в эту комнату отец Тани, почти семидесятилетний Роберт Викторович, неожиданно был атакован одноклассницей своей дочери. "Детскими короткими ступнями она пробежала по холодному крашеному полу к Роберту Викторовичу, вынула из его рук наконец-то отысканный рулон и, как будто заменив его собой, оказалась в руках Роберта Викторовича" (Сонечка, Бедные, злые, любимые, М., Эксмо, 2004, стр. 354). Конечно, ни один мужчина не может устоять и отказаться от такого подарка судьбы. Не смог устоять против соблазна и Роберт Викторович, хотя по сюжету повести более двадцати лет был примерным семьянином и воспитывал дочь такого же возраста, как и совратительница. Поведение Роберта трудно объяснить ещё и потому, что он сам женился на 18-летней Сонечки в достаточно немолодом возрасте - в 47 лет. Однажды обнаружив в библиотеке будущую жену, уже во время второй встречи он предложил девушке своё сердце. Молчаливая и безотказная Софа не смогла ему отказать. Она также молча пережила измену ещё более постаревшего мужа и даже нашла слова для его оправдания. Такой крутой поворот в психологии женщины трудно объяснить словами. Да, Улицкая и не пытается объяснить. Софочка оказалась лишённой не только традиционных чувств любви, но и естественной ревности, что встречается крайне редко и характерно для ущербных личностей. 
После первой сцены соблазнения отношения между Робертом Викторовичем с юной Яси со слов Улицкой развивались следующим образом. "Один разок, и быстренько, - сказала деловитая фея без всякого кокетства, как говорила обычно своему благодетелю милиционеру Малинину. Но там-то она знала, зачем это делает, а здесь - ни корысти, ни расчёта. И сама не знала почему. Из благодарности к дому..." Вот так наивно и нечленораздельно поясняет сама писательница непонятные её самой действия героини. Если Яся совершила свой поступок из благодарности к дому, то, причём здесь отец Тани! Вот и благодарила бы дом, сделала бы что-нибудь полезное для сохранения жилища подруги. Краткие требования Яси к Роберту Викторовичу, который пришёл на встречу с девушкой сам, прозвучали, словно приказ во время военных действий, - "один разок, и быстренько", могли быть удовлетворены лишь частично. Добиться второго разка было бы весьма проблематично, а "быстренько" у пожилых мужчин после шестидесяти не получается даже под влиянием самых ярких зажигалок. 
Почти в том же ключе развиваются сексуальные отношения ученицы седьмого класса Броньки со старым фотографом на пенсии, Виктором Петровичем, соседом по коммунальной квартире, который помогал ей в решении алгебраических задач до тех пор, пока она не забеременела. После обнаружения греха Бронька с позором была удалена из школы. Значительно позже, уже после рождения без перерывов четверых мальчиков, свой странный поступок Броня объясняла Ирине, бывшей соседке, через тридцать лет следующим образом: "Я влюбилась в него, молодого, на этих фотографиях. Если б я не влюбилась, я бы, наверное, повесилась в каком-нибудь дровяном сарае, так было невыносимо... А Виктор Петрович, он и в старости был очень красив, очень" (Бронька, стр. 35). Вот такая странная ситуация без альтернативы - либо немедленно подавай ей любовь, либо - в петлю! "О возрасте же - и моём, и его - я совершено не задумывалась, а замечу тебе, что Виктору Петровичу было тогда, к началу нашего романа, шестьдесят девять лет. А мне не было и четырнадцати. А страсти были - не дай Бог!"
Вот детальное описание сцены совращения старика тринадцатилетней влюблённой: "Я встала среди ночи, в одной рубашке, босиком. Мать спала как убитая, а я - к нему, по тёмному коридору, вся трясусь от страха не пред темнотой, перед самой собой... и я его победила, Ирочка. Не без труда. Отдать ему надо должное - он сопротивлялся. Он меня очень любил. Очень. Если бы открылось, его бы посадили за растление. Хотя сажать надо было меня, это я его обставила. Но я, конечно, скорее бы повесилась, чем кому-нибудь рассказала. Я берегла его. Никто на него не подумал. Хотя мы с детьми у него много времени проводили". Самое смешное в этой странной истории состоит в том, что конспиративная Броня родила за четыре года четверых мальчиков, а мать так и не смогла догадаться, от кого рожает её дочь! Думала, наверное, что от святого духа! Анонимный отец жил все эти годы в соседней комнате, а никто из жильцов не смог понять, откуда возникают дети! "Догадливая" мать "проспала" все четыре года и решила, что её дочь потому бегает к соседу, что "метит" получить комнату фотографа, который после рождения четвёртого мальчика не выдержал трудностей сексуальной жизни и вскоре скончался. Улицкая зачем-то уточнила: "от пневмонии".
Понимая, что поведение Броньки нельзя ничем объяснить, соседка подумала: "Определённо сумасшедшая. Нелепость какая-то или детское бессмысленное враньё?" На самом деле, так и было: и то, и другое, но всё это следует отнести на счёт качества прозы самой Улицкой. Бронька, естественно, своё сумасшествие отрицала, а Улицкая заставила соседку после откровения Броньки пересмотреть собственную жизнь и даже позавидовать чужой невероятной судьбе: "Её собственная жизнь, и жизнь родителей, и жизнь дочери показались вдруг обесцененными, обесцвеченными, хотя всё было достойно и правильно".  Правда, зависть к судьбе Броньки "зашевелилась в сердце всего на одну минуту..." (стр. 37). Вот такая литература ради литературы, типичная женская проза: без смысла, без достаточно членораздельных пояснений причин поведения героев и проявления сиюминутных, ни к чему не приводящих, переживаний.
Другим типом соблазнителей в творчестве Улицкой выступают пожилые или совсем старые женщины, очаровывающие молодых мальчиков. Эти вариации на тему любви более правдоподобны, но не менее аморальны и греховны. В рассказе "Лялин дом" после подробного описания характера легкомысленной хозяйки Ольги Александровны, "по-домашнему её звали Лялей", которая ничего "не упускала того, что шло в руки" и считала, что "супружеские измены брак только укрепляют", замысел Улицкой стал прозрачным словно калька (стр. 68). С появлением в доме Ляли юного Казиева - одноклассника её сына Гоши, дальнейшее развитие событий по сюжету Улицкой у меня не вызывало сомнений. Семья Казиевых поселилась на той же лестничной клетке, где жила Ольга Александрова с учёным мужем и двумя взрослыми детьми. Молодой Казиев происходил из семьи иллюзионистов и сам готовил себя к судьбе будущего циркового акробата. Появившись в квартире Ляли, Казиев сразу же заявил своему приятелю Гоше: "Меня не интересует умственное, меня интересует телесное", И, действительно, вскоре Улицкая представила доказательства философии юного соседа. Когда Казиев заболел, по просьбе своего сына Ляля отправилась в одном домашнем халате проведать молодого человека. В это время родители больного укатили в очередную командировку вместе с цирком. Дальнейшее было делом слов и фантазии автора, а цирк возник в комнате Казиева.
Вместе с бутербродами на подносе Ляля легко проникла в квартиру Казиевых, тем более, что дверь была открытой, а молодой герой оказался лежащим под одной простыней, словно египетская мумия. "Казя, Казя, - позвала его Ляля. Замедленным и ненамеренным  движением она сдвинула вниз простыню, открыв по-египетски мускулистую грудную клетку и узкий живот, всю середину которого, закрывая пупок, занимал смуглый детородный член, к которому она протянула безотчётную руку, и он двинулся к ней во встречном движении. - Возьми! - сказал он хрипло и требовательно. Бедная Ляля почувствовала, как всю сердцевину её тела, от желудка донизу, свело такой острой судорогой, что, не помня себя, сбросила шубу, шлёпанцы, ещё что-то лишнее и через мгновение взвилась, запрокинув в небо руки, в таком остром наслаждении, которого она, неутомимая охотница за этой дичью, во всю жизнь не изведала..." (стр.75). В этой фразе, достойной кисти художника или хотя бы записи в книге рекордов Гиннеса благодаря невероятной скорости развития событий, каждая деталь заслуживает особого внимания. Похотливой Ляле потребовалось всего нескольких минут, чтобы "ненамеренными движениями" сдвинуть простыню и "безотчётным движением" руки так подействовать на соученика своего сына, что его детородный член оказался готовым к немедленным действиям. Этот орган двинулся навстречу Ляли, и она получила от больного Казиева неожиданный приказ: "Возьми!" Далее всё было делом техники. Совокупление получилось как бы непроизвольно, случайно, но иначе и не могло быть. Ляля сразу же подчинилась приказу юнца, и она его взяла. Всё это выглядит крайне пошло, но зато так элегантно! Сам текст обольщения при отсутствии необходимости обольщения можно считать классическим даже для неклассика русской литературы. Казиеву и Ляле, естественно, было не до бутербродов, которые принесла сердобольная мамаша однокашника.
"Сошла с ума, совсем сошла с ума! - всю ночь твердила себе Ляля, ворочаясь рядом с мужем, то сбрасывая с себя одеяло, то натягивая его до шеи и вытягиваясь и стараясь почему-то держать носки ног вверх, как это делал Казиев" (стр. 76). И напрасно беспокоилась! Улицкая сама считает своих сексуальных героинь сумасшедшими, и всё сама объясняет. А тот, кто не понимает, пусть жалуется на себя. Бедная страдалица Ляля стала бегать к будущему цирковому акробату каждую свободную минуту, не боясь гнева мужа и своих детей. В следующее посещение больного уже никакого приказа не требовалось, всё повторялось само собой. Но каждый раз Ляля зачем-то заклинала себя "Последний раз! Последний раз!" Однако последний раз наступил вполне естественно. Её беготня по тёмной лестнице продолжалась до тех пор, пока Ляля не обнаружила на своём обычном месте сидящую на Казиеве голую спину собственной дочери в той же позиции и за тем же занятием, от которого сама не могла оторваться несколько суток. Ранее Улицкая сообщила, что Ляля мечтала, чтобы её рыхлая 22-летняя "дочь завела себе любовника и стала бы почеловечней" (стр. 69). Её дочь Лена была уверена, что "в интеллигентском, университетском кругу потребность в свободе сильнее всего реализовалось в распутстве".
Когда Лена перешла дорогу своей матери и отняла у неё любимое занятие с любовником Казиевым, у Ляли случился столбняк. Врачи недоумевали в отношении диагноза, дело чуть не дошло до шоковой терапии, но так и не могли вывести женщину из непонятного состояния. Во время какого-то кошмарного сна "Ляля ощутила присутствие... - Господи! - прошептала она и опустила лицо в круглый кустик эфедры, ещё объятой догорающей радугой" (стр. 80). На этом знаковом видении чуть ли не горящего куста помешательство Ляли
 почти завершилось, однако никто из медицинских российских светил так и не смог поставить правильный диагноз похотливой пациентки.
Можно согласиться с Улицкой, что в жизни бывает всякое, особенно, в области похотливых отношений разнополых особей. Мне совершенно не хочется заниматься морализацией приведённых примеров, но зацикленность писательницы на самых невероятных половых контактах, особенно престарелых родителей с однокашниками своих сыновей или дочерей, отдаёт откровенной пошлостью и, кроме иронии, ничего вызвать не может. Эта литература рассчитана на нетребовательных любителей "клубнички" или откровенной "чернухи", которыми переполнены рассказы и повести бесстыдной Улицкой.



  ВЛАДИМИР ОПЕНДИК

           НОЯБРЬ 2011 ГОДА