Есенин

                1.

Сергей Александрович Есенин родился в сентябре 1895 года в селе Константиново Рязанской губернии в семье зажиточных крестьян. Детство его прошло в доме деда Федора Титова, куда мать вернулась в 1899 году, после того как временно разошлась с мужем. В 1904 году Есенина отдали в Константиновское земское четырехгодичное училище, а в  1909 году  отправили продолжать учение во второклассную церковно-учительскую Спас-Клепиковскую школу. Как видно из воспоминаний его школьных  товарищей, он уже в эти годы отличался удивительной, некрестьянской утонченностью и интеллигентностью и был очень красив какой-то немужественной, девичьей красотой; был замкнут в себе, ни с кем не дружил, но постоянно и много читал. Ни деревенский труд, ни торговля, которой занимался его отец, Есенина никогда не привлекали. В 1912 году, по окончании школы, он уехал в Москву с твердым намерением посвятить себя стихотворству. Однако прежде предстояло найти деньги на пропитание. В 1913 году Есенин устроился работать в типографию Сытина – сначала грузчиком, а потом корректором. По вечерам он занимался на историко-философском отделении Московского городского народного университета. (Здесь, в частности, Есенин очень основательно изучил литературу). Тогда же он вступил в гражданский брак с Анной Изрядновой. Но оказалось, что он  не принадлежит к числу тех мужчин, которые ищут счастья у семейного очага. «Жалование тратил на книги, журналы, нисколько не думал, как жить», - вспоминала Изряднова. Душевное состояние Есенина то и дело резко и капризно менялось: он метался, не знал, как ему жить и что делать дальше. Оставив в конце концов работу, он  весь отдался стихам и писал целыми днями. Между тем, жена ждала ребенка, денег в доме не было ни копейки.

    В марте 1915 года, бросив жену с месячным сыном в Москве, Есенин поехал искать счастья в Петроград и явился прямо  на квартиру Блока. Знаменитый поэт был поражен его стихами, сразу разглядел в Есенине огромный талант и открыл перед ним двери литературных гостиных. Вскоре его принимали Гиппиус и Мережковский, а потом Ахматова с Гумилевым. Стихи Есенина восхищали всех, слава его росла буквально с каждым днем. «Литературная летопись, - пишет Ивнев, - не отмечала более быстрого и легкого вхождения в литературу. Всеобщее признание свершилось буквально в какие-нибудь несколько недель. Я уже не говорю про литературную молодежь, но даже такие «мэтры», как Вячеслав Иванов и Александр Блок, были очарованы и покорены есенинской музой». Стихи Есенина появились сразу в нескольких изданиях. Восторженные отзывы, деньги и приглашения в салоны петербургских меценатов посыпались на него как из рога изобилия. В начале 1916 г. вышел сборник «Радуница» – первая книга есенинских стихов. Через месяц «Северные записки» опубликовали его повесть  «Яр».

    В марте того же года Есенина призвали в армию. Но, благодаря покровительству друзей, посылки на фронт ему удалось избежать, и он  был определен санитаром  в Царскосельский полевой военно-санитарный поезд. Эта служба в придворном госпитале казалась совсем не обременительна, однако Есенин все же тяготился ей. Сразу после февральской революции он поспешил уйти из армии. (Позже он писал об этом в «Анне Снегиной»: «Я бросил мою винтовку, купил себе «липу», и вот с такою-то подготовкой я  встретил 17-й год… Но все же не взял я шпагу… под грохот и рев мортир другую явил я отвагу – был первый в стране дезертир»).  Весной 1917 года Есенин сблизился с эсерами, тогда же он познакомился с секретаршей из эсеровской газеты «Дело народа» Зинаидой Райх. Летом они обвенчались. Впрочем, и этот брак Есенина оказался неудачным. Уже через несколько месяцев между супругами начались ссоры.

   В первый революционный год, Есенин пережил взлет высокого вдохновения. В это время из-под его пера вышло около тридцати прекрасных стихов и цикл небольших религиозно-революционных поэм: «Товарищ», «Певущий зов», «Отчарь», «Октоих», «Пришествие», «Преображение» и другие.  Вообще, отношения Есенина с Богом были сложными. Позже он рассказывал , что в 14-15 лет полоса «молитвенная» сменилась у него полосой «богохульной» – «вплоть до желания кощунствовать и хулиганить». В дальнейшем «богохульные» и "молитвенные" периоды не раз сменяли друг друга, однако к ортодоксальному православию Есенин больше никогда не вернулся.
Восприятие Бога у него было чисто крестьянское, полуязыческое. Христос у Есенина словно весь растворен в природе.  В его дореволюционных стихах можно найти, к примеру, такие строчки: «Между сосен, между елок, меж берез кудрявых бус, под венком в кольце иголок, мне мерещится Исус». Или: «Схимник-ветер шагом осторожным мнет листву по выступам дорожным. И целует на рябиновом кусту язвы красные незримому Христу».    В перечисленных выше религиозных поэмах Есенин воплотил свою собственную мифологию мироустройства, смешивая языческие и христианские образы . Небо в ней – символ отцовского мужского начала. Богородица – мать Христа – земное лоно. Приснодева – Русь крестьянская – она же священная корова. («О родина, счастливый и неисходный час! – писал Есенин. – Нет лучше, нет красивей твоих коровьих глаз»). Новая Россия, как когда-то Христос с его Новым заветом, рождается по Божьей воле в лоне старой России, словно телок, выходящий из коровьего лона… По всем поэмам 1917 года разбросаны ключевые для Есенина образы России, готовящейся к родовым схваткам Русь-Приснодева должна «отелиться» сыном, в котором будущее человечества. В 1918 г. Есенин пишет поэму  «Инония», своего рода новый Апокалипсис от «пророка Есенина Сергея». Он спорит здесь с тайной официальной церкви и тайной русского православия. Божеская жизнь, говорит Есенин, должна быть устроена на земле без жертвенных мук. Бог должен быть Богом живых. («Обещаю вам град Инонию, где живет Божество живых»). Спасение человечества заключается в преображении России, в рождении Богом и Приснодевой  Третьего Завета.

                2.

Тем временем события стремительно развивались. Летом 1917 года при расколе эсеровской партии Есенин принял сторону «левых» (впрочем, членом эсеровской партии он никогда не был, а в движении участвовал, по его словам, «не как партийный, а как поэт»). В мае 1918 года вслед за советским правительством Есенин переехал в Москву. По мере того как Россия все глубже погружалась в пучину Гражданской войны, жить становилось все труднее. Отослав жену в Орел он сам, не имея ни дома, ни постоянного заработка, бегал по редакциям и старался пристроить свои стихи. Выпущенная в ноябре  вторым изданием «Радуница» расходилась плохо. Приходилось искать поддержки у новых властей. Оставив эсеров, Есенин постарался сблизиться с пролетарскими писателями. В декабре он вступил в профессиональный союз Московских писателей. Тогда же он пишет самую революционную и самую конъюнктурную из своих поэм «Небесный барабанщик». Есенин даже попробовал вступить в РКП(б), но его не приняли.

   В начале 1919 года совместно с поэтами Мариенгофом и Шершеневичем Есенин создал кооперативное издательство «Имажинисты». Вскоре вышел в свет их первый  сборник «Явь».  Как эта книжка, так и последующие выступления и акции имажинистов носили подчеркнуто скандальный характер. Цель их была «ударить по нервам», скандализировать мещан и обывателей. К этому вели как форма, так и содержание их поэзии. Объясняя особенности имажинизма, Шершеневич писал: «Мы выкидываем из поэзии звучность (музыка), описание (живопись), прекрасные и точные мысли (логика), душевные переживания (психология)... Единственным материалом поэзии является образ… Образ для имажиниста – самоцель». Это положение было близко Есенину. (В своей теоретической работе о поэзии «Ключи Марии» (1919) он доказывал, что русская народная мифология вся строилась на сложной образности). В разные годы Есенин много и охотно экспериментировал с образом. Его маленькие поэмы «Кобыльи корабли» или «Сорокоуст» – лучшее, что было создано в духе  имажинизма. (Здесь можно найти, например, такие строки: «Полно кротостью мордищь праздниться, любо ль, не любо ль – знай бери. Хорошо, когда сумерки дразнятся и всыпают нам в толстые задницы окровавленный веник зари»). В это время, когда из-за недостатка бумаги выпустить книгу было очень непросто, центрами литературной жизни стали маленькие клубы, столовые, кафе, небольшие подвальчики на людных улицах, где можно было выпить чаю с овсяными лепешками или картофельными пирожками и послушать стихи. Здесь устраивались горячие диспуты и «литературные суды» между разными литературными группами (которых тогда было множество), нередко заканчивающиеся грубой бранью. Имажинисты облюбовали на Тверской кафе «Стойло Пегаса», которое и стало их своеобразным «штабом». Редкий вечер здесь обходился без скандалов. («Скандал, особенно красивый скандал, всегда помогает таланту», - сказал однажды Есенин). Есенин скоро втянулся в повседневную жизнь имажинистов, целыми днями пропадал в «Стойле Пегаса» и постоянно участвовал в дружеских попойках. Атмосфера этих вечеров – во многих стихах Есенина. («Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь напролет, до зари, я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт. Сердце бьется все чаще и чаще, и уж я говорю невпопад: «Я такой же как вы, пропащий, мне теперь не уйти назад»»).

     Вообще, в 1919 году в поэзии Есенина ощущается явственный надлом. От буйных мессианских надежд он вдруг перешел к отчаянию и недоуменным вопрошаниям:  «Кто это? Русь моя, кто ты?» На смену первобытной радости, торжества плоти, языческого поклонения земному бытию, явилось ощущение хаоса, мрака и звериной жестокости, исходящей от древнейших основ человеческой души. Из есенинской поэзии исчезла яркость и свежесть красок, пропало ощущение прозрачности, одухотворенности всего живого – в его поэтический мир вторглось что-то черное, таинственное, пугающее. Начало этому новому мироощущению положили «Кобыльи корабли», написанные в сентябре 1919 года. В этом стихотворении слышится мучительный стон человека, изнемогающего от утери прежней гармонии: «Слышите ль? Слышите звонкий стук? Это грабли зари по пущам. Веслами отрубленных рук вы гребетесь в страну грядущего». Теми же мотивами пронизана драматическая поэма «Пугачев» (1921).

    Трагизм был вызван разочарованием в революции. В одном из писем 1920 года Есенин признавался: «Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого, ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений». Через несколько лет в «Письме к женщине» Есенин так писал о мучивших его сомнениях: «Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском я был, как лошадь, загнанная в мыле, пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, что я в сплошном дыму, в развороченном бурей быте с того и мучаюсь, что не пойму – куда несет нас рок событий». Душевные страдания Есенин топил в вине. В эти годы он участник многих московских  дебошей, скандалов и пьяных потасовок. То и дело он оказывается в милиции.

   Однако и в этом чаду он продолжал писать великолепные, гениальные произведения, в которых тоска и мука русской души излились с невиданной в прежней поэзии силой и широтой. Эти проникновенные строки рождали горячий отклик в тогдашних слушателях и читателях. Сохранилось множество свидетельств о том, каким потрясающим откровением была для современников есенинская поэзия, какие овации утраивали ему буквально при каждом выступлении. Лишь благодаря ему вечера имажинистов собирали толпы народа, да и само это течение без его участию едва ли смогло бы задержаться  в памяти потомков. Впрочем, и долгой их связь быть не могла. Есенин был поэтом от Бога, его стихи, конечно, нельзя было уложены в прокрустово ложе никакой школы. В 1921 между имажинистами возникли идейные разногласия. А после того, как Мариенгоф и Шершеневич устроили издевательский скандальный вечер памяти Блока Есенин вышел из их объединения.
                3.
1921 год стал в какой-то мере переломным в жизни Есенина. Осенью он познакомился со знаменитой американской танцовщицей Айседорой Дункан, которая приехала в советскую Россию создавать свою школу балета. Дункан был старше Есенина на 18 лет, но сумела на какое-то время  пробудить  в  сердце поэта такую страсть, на которую он, казалось, уже не был способен.  На другой день после знакомства Есенин поселился в ее особняке на Пречистенке. Вскоре он развелся с Райх, от которой имел двоих детей, и в мае 1922 г. заключил брак с  Айседорой. Весной 1922 г. вместе с женой, уезжавшей с зарубежными гастролями в Европу и Америку, Есенин отправился за границу. Он побывал в Германии, Франции, Италии. Затем на пароходе «Париж» супруги прибыли в Америку, объехали Нью-Йорк, Чикаго, Индианаполис и еще ряд городов. Поездка была отмечена целой вереницей громких скандалов. (В Берлине в припадке ревности Айседора буквально разнесла один из пансионов – перебила все сервизы, сорвала со стены часы и выкинула в окно шашки с бутылками пива. Перед американской публикой она пожелала предстать в образе «большевички».  Так в симфоническом павильоне Бостона Дункан принялась скандировать на эстраде: «Я красная», а Есенин, открыв окно туалетной комнаты и размахивая красным флагом, вторил ей: «Да здравствует Советская Россия!» Выступление было прервано появлением конной полиции. В Нью-Йорке на одной из вечеринок, где Есенина пригласили  читать стихи,  он, рассерженный враждебным приемом, обозвал публику «жидами». Произошел грандиозный скандал, после которого Есенину и Дункан пришлось срочно покинуть США). Но все же Америка  и ее мощная технократическая культура произвели на Есенина огромное впечатление и в какой-то степени изменили его мироощущение. По возвращении в Россию он описал свои американские впечатления в очерке «Железный Миргород». «Пусть я не близок к коммунистам как романтик в своих поэмах, - писал здесь Есенин, - я близок им умом и надеюсь, что буду, может быть, близок в своем творчестве».

   Но должно было пройти несколько лет, прежде чем новые настроения нашли свое отражение в творчестве. А пока жизнь шла по старому. Сразу после возвращения из-за границы Есенин разорвал брачные отношения с Дункан и съехал с Пречистенки. Опять начались его скитания по чужим квартирам и бесконечные пьяные кутежи. Выступая в кафе и на поэтических вечерах Есенин читал самые пронзительные из своих стихов, объединенные потом в книгу «Москва кабацкая». Несмотря на брезгливое отношение официальной советской критики, цикл этот сделал Есенина подлинно народным поэтом. Выпущенная в июле 1924 года небольшим тиражом «Москва кабацкая»,  разошлась в течение месяца. В дальнейшем многие стихи ее распространялись в бесчисленных списках, передавались из уст в уста, стали песнями.

    Однако в те же годы, утопив в вине свою тоску по ушедшей Руси, Есенин стал с интересом присматриваться к новой, возникающей на его глазах Советской России. В 1924 г., побывав в Константинове, он пишет «Возвращение на родину» и «Русь советскую». Первое стихотворение начиналось словами: «Я посетил родимые места…Как много изменилось там, в их бедном неприглядном быте. Какое множество открытий за мною следовало по пятам». И далее как рефрен: «Ах, милый край! Не тот ты стал, не тот…». В стихотворном вступлении, которое должно было открывать сборник Есенина 1924 года, он писал: «Издатель славный! В этой книге я новым чувствам предаюсь, учусь постигнуть в каждом миге коммуной вздыбленную Русь». В 1925 году в стихотворении «Неуютная жидкая лунность» Есенин высказался еще определеннее: «Полевая Россия! Довольно! Волочиться сохой по полям! Нищету твою видеть больно и березам и тополям. Я не знаю, что будет со мною… Может в новую жизнь не гожусь, но я все же хочу стальною видеть бедную, нищую Русь».

   И действительно, одна за другой из-под его пера выходят  такие вещи, как «Ленин», «Песнь о великом походе», «Поэма о 36», в которых прославлялась революционная героика. Осенью 1924 года Есенин отправился на Кавказ. Прожив около двух недель в Тифлисе, он потом обосновался в Баку. Писалось ему в это время удивительно легко. Так, накануне очередной  годовщины расстрела 26 бакинских комиссаров, Есенин за одну ночь сочинил прекрасную «Балладу о 26». Столь же легко, в один присест, было написано знаменитое «Письмо к женщине» и «Стансы». Есенин хотел продолжить путешествие  дальше на восток, хлопотал о визе в Персию, но так и не получил ее. Однако это не помешало ему на основе азербайджанских и батумских впечатлений создать цикл прекрасных стихов  «Персидские мотивы». В январе 1925 года, живя в Батуми, Есенин  закончил самую большую свою поэму «Анна Снегина».

    Вернувшись в Москву,  в сентябре 1925 года, Есенин вступил в четвертый брак -  женился на Софье Андреевне Толстой (внучке великого писателя).  Но и тут семейное счастье обошло его стороной. Едва Есенин переехал на квартиру к жене – начались ссоры с тещей. В это время, в ноябре месяце, поэт закончил одно из самых трагичных своих произведений – поэму «Черный человек». Постепенно созрело решение уехать из Москвы. 21 декабря Есенин сказал своему редактору в Госиздате: «Еду в Ленинград. Совсем, совсем еду туда. Надоело мне тут. Мешают мне. Я развелся с Соней… с Софьей Андреевной». Он мечтал уединиться в северной столице и готовить к выпуску трехтомное собрание своих сочинений.

   Приехав 24 декабря в Ленинград, Есенин остановился в гостинице «Англетер». Четыре дня он провел в предпраздничной суете, много работал, встречался с друзьями. Никто не видел его в это время пьяным, никто не отмечал в нем никакого угнетенного состояния. Напротив,  все, кто общался с ним  в эти дни, говорят, что Есенин был в хорошем расположении духа. Однако утром 28 декабря поэта нашли  мертвым: он повесился в своем номере на ремне от чемодана. Смерть эта по сей день остается загадкой: сгустки крови на полу, страшный разгром в номере, свежая рана на правом предплечье, синяк под глазом и большая рана на переносице наводили на мысль о насильственной смерти. Однако никакого расследования в этом направлении проведено не было.

ЕСЕНИН В ВОСПМИНАНИЯХ СОВРЕМЕННИКОВ

****
Еще не оперившийся Есенин в те годы был послушным спутником Клюева и Городецкого. Вместе с ними разгуливал он сусальным мужичком, носил щегольские сафьянные сапожки, голубую шелковую рубаху, подпоясанную золотым шнурком; на шнуре, висел гребешок для расчесывания молодецких кудрей. В таком виде однажды я встретил Клюева и Есенина в трамвае, в Москве, когда приезжали они читать стихи в "Обществе свободной эстетики".

 "В 1916 году был призван на военную службу", пишет Есенин. "При некотором покровительстве полковника Ломана, адъютанта императрицы, был представлен ко многим льготам. Жил в Царском, недалеко от Разумника-Иванова. По просьбе Ломана, однажды читал стихи императрице. «Она после прочтения моих стихов сказала, что стихи мои красивы, но очень грустны. Я ей ответил, что такова вся Россия. Ссылался на бедность, климат и прочее".

Весной 1918 года я познакомился в Москве с Есениным. Он как-то физически был приятен. Нравилась его стройность; мягкие, но уверенные движения; лицо не красивое, но миловидное. А лучше всего была его веселость, легкая, бойкая, но не шумная и не резкая. Он был очень ритмичен. Смотрел прямо в глаза и сразу производил впечатление человека с правдивым сердцем, наверное - отличнейшего товарища.

 (Ходасевич)

***
На эстраде - портрет Кольцова, осененный жестяным серпом и деревянными
вилами. Внизу - два "аржаных" снопа (от частого употребления, порядочно
растрепанных) и полотенце, вышитое крестиками. Фон декорирован
малороссийской плахтой из кабинета Городецкого. Этим смягчается
"интеллигентское безличие" эстрады и создается настроение, близкое к
"стихии". Должно быть, чтобы еще ближе перенести слушателей в обстановку
русской деревни, - обычный распорядительский колокольчик отменяется. Вместо
него - какой-то не то гонг, не то тимпан. С бубенцами... В обычное время он
висит в том же кабинете - у печки.
 Городецкий выходит на эстраду и ударяет в этот тимпан. Вид у него
восторженно-сияющий, ласково-озабоченный. Кудри взъерошены. Голубая или
"алая" косоворотка... Внимательный глаз иногда различит под косовороткой
очертание твердого пластрона - это значит, что после вечера надо ехать в
изящный клуб, где любит ужинать "Нимфа", и рубашка надета для скорости
обратного переодевания поверх крахмального белья и черного банта смокинга.
 Городецкий ударяет в свой "тимпан" и приглашает к вниманию. Свет
гаснет. Только эстрада с Кольцовым и снопами - в ярком блеске рефлекторов.
 Сергей Есенин...
 Зеленая плахта с малиновыми разводами откидывается. Выходит Есенин.
 На нем тоже косоворотка - розовая, шелковая. Золотой кушак, плисовые
шаровары. Волосы подвиты, щеки нарумянены. В руках - о, Господи! - пук
васильков - бумажных.
 Выходит он подбоченясь, весь как-то "по-молодецки" раскачиваясь.
Прорепетировано, должно быть, не раз. Улыбка ухарская и... растерянная.
Тоже, верно, репетировалась эта улыбка. Но смущение сильнее. Выйдя, он
молчит, беспокойно озираясь...
 - Валяй, Сережа, - слышен ободряющий голос Городецкого из-за плахты.
- Валяй, чего стесняться.
 Чего, в самом деле?
 Есенин приободряется. Голос начинает звучать уверенней. Ухарская улыбка
шире расплывается. Есенина я видел полгода тому назад, до его знакомства с
Городецким. Как он изменился, однако. И стихи как изменились...
 ...Лады, Лели, гусли-самогуды, струны-самозвоны... - Вряд ли раньше
Есенин и слыхал об этих самогудах и Ладах... Иногда среди них выскочит и
неприличное, "похабное" словцо. Это он, конечно, знал и раньше, но по
"неопытности" полагал, должно быть, что вставлять их не то что в стихи, а и
в разговор нехорошо. Теперь, бойко их выкрикивая, оглядывает еще публику:
Что? Каково?..
 (Г. Иванов)

***
...Вот что рассказывал он мне о своей первой встрече с Александром Блоком: «Блока я знал уже давно, но только по книгам. Был он для меня словно икона, и еще в Москве я решил: доберусь до Петрограда и обязательно его увижу. Хоть и робок был тогда, а дал себе зарок: идти к нему прямо домой. Приду и скажу: вот я, Сергей Есенин, привез вам свои стихи. Вам только одному и верю. Как скажете, так и будет. Встречает меня кухарка. «Тебе чего, паренек?» – «Мне бы, – отвечаю, – Александра Александровича повидать». А сам жду, что она скажет «дома нет» и придется уходить несолоно хлебавши. Посмотрела она на меня, вытирает руки о передник и говорит: «Ну ладно, пойду скажу. Только ты, милый, выйди на лестницу и там постой. У меня тут, сам видишь, кастрюли, посуда, а ты человек неизвестный. Кто тебя знает!» Ушла и дверь на крючок прихлопнула. Стою. Жду. Наконец дверь опять настежь. «Проходи, говорит, только ноги вытри!»
Вхожу я в кухню, ставлю сундучок, шапку снял, а из комнат идет мне навстречу сам Александр Александрович. Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе. «Ну, хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?» Усадил меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется. «Может быть, и от яичницы не откажетесь?» «Да, не откажусь», – говорю и тоже смеюсь чему-то.
Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Самое главное, что Блок дал мне урок стихотворной техники. Он объяснил мне, что идеальная мера лирического стихотворения – 20 строк. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь? Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне. «Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал): по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет».
Ушел я от Блока ног под собою не чуя. С него да с Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. И все с легкой блоковской руки!»…
 (В. Рождественский)

***
Очень точно Есенин говорил сам о себе, – о том, как надо пробиваться в люди, поучал на этот счет своего приятеля Мариенгофа. Мариенгоф был пройдоха не меньше его, был величайший негодяй, это им была написана однажды такая строчка о Богоматери, гнусней которой невозможно выдумать, по гнусности равная только тому, что написал о Ней однажды Бабель. И вот Есенин все-таки поучал его: «Так, с бухты барахты, не след лезть в литературу, Толя, тут надо вести тончайшую политику. Вон смотри – Белый: и волос уж седой, и лысина, а даже перед своей кухаркой и то вдохновенно ходит. А еще очень невредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачка любят. Знаешь, как я на Парнас всходил? Всходил в поддевке, в рубашке расшитой, как полотенце, с голенищами в гармошку. Все на меня в лорнеты, – «ах, как замечательно, ах, как гениально!» – А я то краснею, как девушка, никому в глаза не гляжу от робости…. Меня потом по салонам таскали, а я им похабные частушки распевал под тальянку…
 
 (Бунин)

Модернизм и постмодернизм  http://proza.ru/2010/11/27/375