3 дня в Петербурге

Волхвы приносят нам дары
В начале декабря.
Мы видим сны и ждем любви,
В душе поёт весна.
Мы видим сказку за окном,
Деревья в серебре снегов.
Все-все покрыто волшебством.
Спаси и сохрани Христос!
И где-то, в Пушкинском, под вечер,
Где мне уютно и тепло,
Где лампы светят, словно свечи,
Где все пронизано добром.
Там я любуюсь на картины,
И слышу скрипки чудный глас.
Я жду единственной любимой,
И вижу блеск  лучистых глаз.

Лил дождь. Был конец мая. А он все лил. Все уже вымокли, и все устали от дождя. Мы выезжали из Москвы, нас окружали леса, навевающие странные и старые мысли.
Я посмотрел на отца, который в полном спокойствии вел наш автомобиль куда-то туда, вперед. Посмотрел в окно, где по-прежнему было зелено и мокро. Капли падали, разбивались и стекали по стеклу вниз.
Мне вспомнилась такая же весна, такой же дождь, только совсем давно. Вспомнилось, как много лет назад, еще маленьким, я побывал в Петербурге. В голове зазвучала музыка: тихо-тихо заиграла скрипка…
Я не помню нашего приезда в Петербург, помню только фонари за окном купе, помню, как это было красиво: ночь, тьма и фонари... Помню, как зашли в наш номер, состоящий из двух очень комфортабельных, вылизанных до блеска комнат и душевой комнаты…Мне грезились гоголевские кабаки из «Ревизора» и «Мертвых душ», а мы поселились в первоклассной гостинице с великолепным обслуживанием.
В первый же день мы пошли гулять. Было пасмурно. И меня окружили великолепные громады Петербурга. Тогда я еще не знал всей истории города. Не знал, что здесь произошли три революции, что здесь началась первая мировая война, что здесь жили люди - вершители судеб Мира и моей любимой России. Да мне это было и не важно, меня это не волновало, и я был абсолютно счастлив без этих глупых ненужных знаний. Мир вокруг казался мне сказкой, волшебным миром, укутывающим меня своей мягкой полутьмой…
Я мало помню этот день, помню только величественные громады дворцов и себя, окруженного ими, помню широченную улицу и дождь и ветер, бивший нам в лицо и мост, к которому мы шли.
Помню, что вечером уставшие, вымотанные, но счастливые мы набрели на маленький ресторанчик. Там подавали грузинские блюда, а мы были безумно голодны. То, что мы ели было безумно вкусно, так я впервые познакомился с грузинской кухней и навсегда влюбился в нее. Помню, как долго пытался запомнить название блюд, и все безуспешно. Помню, как вернулись в номер и долго еще делились впечатлениями, никому не хотелось спать. Мы и не ложились. Очень долго не ложились. Почти, что всю ночь сидели под лампой с красным абажуром и вспоминали наш первый день в Петербурге…
Второй день начинается суматошно и весело. За окном пасмурно. А в комнатах горит яркий свет, тепло, уютно.
На улице пасмурно, мы стоим над Невой. Она какая-то серая, некрасивая, вокруг все серое, все искажается в уродливые формы.
Второй день встретил нас дворцами и музеями, церквами и соборами.
Помню храм, построенный на царской крови и мост рядом с ним, с золотыми статуями. Он поразил меня не своим древне русским великолепием, а скорее своей несуразностью, тем, что он никак не вписывался в общий антураж. Что-то злое, недоброе был в нем и в этом месте. Наверное, именно это и есть главная заслуга зодчего. Только спустя много лет я узнал о подробностях того дня. Узнал, как царь бегал от террористов, как заяц от охотника, диагоналями. Как в тот день несколько раз хранила императора судьба, и как глупо и жестоко все закончилось на этом самом месте.
Мы долго гуляли по городу. Я помню Казанский с его колоннами, такой величественный и такой большой, и двух ангелов, спустившихся с небес, и вставших около него, как - будто охраняя Россию от всех невзгод и бедствий, как архангелы Михаил и Гавриил на старинном гербе Российской Империи. Именно так я и запомнил собор, и это воспоминание прошло со мной через всю жизнь, и было живо всегда, и только спустя несколько лет сказка рассеялась, став реальностью.
Помню Исаакиевский собор с его огромными залами. Величественные иконы со светлыми образами и свет, струящийся из-под купола, совсем не так, как в церквах на Селигере, времен Петра Великого и раньше, там темные церкви и темные иконы, как - будто суровые предки смотрят на тебя и ждут решительных действий, как - будто они ждут, что ты, уподобившись скифам и варягам, возьмешь копье и пойдешь воевать с Царьградом. Помню, мы поднимались на его крышу. Лил дождь, а мы шли по промокшим доскам, настеленным на крыше. А потом ходили по мокрому, скользкому железу вокруг купола. И я боялся держаться за хлипкие перила. И с этого купола открывался великолепный вид на весь Петербург: ужасный и прекрасный.
Помню дворцовую площадь. Огромную, величественную. И огромный столп посреди нее.
Помню громадную скалу из гранита и великого царя, достающего рукой до небес, но мало знакомого мне тогда.
Ближе к вечеру, гуляя по пасмурному городу, мы забрели в один из самых шикарных, на мой взгляд, кондитерских магазинов Петербурга. Там было светло и тепло, там было уютно. Мы купили датского печенья, что-то доброе, связанное с концом девятнадцатого века напоминало мне это яство. Оно было в железной коробке, на которой был изображен пейзаж Дании.
Вечером мы вновь ели грузинские блюда, а я запивал их, в отличие от моих родителей, которые пили великолепное кавказское вино, прекрасным апельсиновым соком.
Часов в одиннадцать, вернувшись в гостиницу, мы вновь устроили обсуждение увиденного, сидя в креслах под лампой с абажуром, ели датское печенье и пили настоящий английский чай, который я полюбил с тех пор, в комнате витал запах бергамота. Жизнь казалась мне загадочной, волшебной и прекрасной вещью!
Третий день! За окном светило солнце! И жизнь была столь же яркой, как лучи. Мы гуляли по паркам и аллеям. Зашли в Летний сад! Там было зелено и легко. Вокруг были белые статуи и счастье.
Мы шли вдоль Невы. Она была прекрасна и огромна. Казалось, что невозможно переплыть эту широченную реку. Я посмотрел на другую сторону и увидел вывеску на одном из зданий. Было очень далеко, но я прочел. Мы пошли дальше вдоль Невы, читая вывески на домах с другой стороны реки.
А вечером мы наняли извозчика с каретой. Возница, очень веселый и разговорчивый молодой человек, был крепок и радостен, физически силен и здоров, что выбило из моего сознания все мифы об угрюмых извозчиках, везущих своих пассажиров куда-то в темноту ночи, и даже зародило во мне желание примерить эту профессию. При первом же взгляде на него мне вспомнилось старинное выражение: «В здоровом теле, здоровый дух».
Мы сели, и поехали, точнее, началось первое путешествие, настоящие приключение! Карету чуть-чуть трясло на ухабах. Было уютно и тепло в этом кубике на колесах. Я любовался красотами города сквозь стекло, которое вечно запотевало от моего возбужденного дыхания, я был поражен, моему любопытству не было границ! Вот он, зеленый Зимний, с русским флагом на флагштоке на крыше. Вот желтое адмиралтейство. Вот здание двенадцати коллегий и чудесная арка! Великолепно!
Мы долго едем по городу. Но вот, наконец, приехали…Лошади остановились, карета слегка качнулась на рессорах, и возничий открыл дверь и помог мне выбраться…
Я помню небольшой темный зал. И лучик света, падающий на сцену. И в нем девушка. Я на всю жизнь запомнил ее лицо! Она была прекрасна! Нет! Божественна! Она была ангелом, спустившимся на бренную землю…В руках она держала скрипку и играла что-то печальное, прекрасное. Что-то, что уносилось далеко в высь…И я летел. Мелодия стихла, и ангел произнес: «Уважаемые дамы и господа, а теперь я хотела бы прочесть величайшее, на мой взгляд, стихотворение двадцатого века…».
И она прочла…
Милый мальчик, ты так весел, так светла
твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем
миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое
эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!
Тот, кто взял ее однажды в повелительные
руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные
звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
Надо вечно петь и плакать этим струнам,
звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший
смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под
белеющим буруном,
И когда пылает запад, и когда горит восток.
Ты устанешь и замедлишь, и на миг
прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть,
шевельнуться и вздохнуть, —
Тотчас бешеные волки в кровожадном
исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами
на грудь.
Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось
все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный
испуг,
И тоскливый смертный холод обовьет,
как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.
Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни
веселья, ни сокровищ!
Но я вижу — ты смеешься, эти взоры —
два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри
в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной
смертью скрипача!

Я вновь вгляделся в просторы за окном автомобиля, дождь прекращал.
-Пап, ты помнишь, как в Петербурге мы лезли на купол Исаакиевского собора?
-Конечно, вот было страху!
-Тебе?!
-Естественно, все было мокрое, скользкое, того и гляди упадешь!
И мы засмеялись.…Дождь перестал лить, из-за туч вышло солнце. И на душе у нас было прекрасно, было радостно…