Время вспоминать

Это не роман, это не повесть, это просто воспоминания прошлого, клочки ушедших дней.

ДЕДУШКА

Это был холерик чистой воды: вспыльчивый, эмоциональный, но так же быстро отходивший от недавнего гнева. Строгий и авторитарный, но при этом любящий и сентиментальный.

Я помню его высоким — таким он казался мне в детстве. На самом деле дедушка был среднего роста. В зрелые годы — коренастый, полный, с залысиной. Он всегда носил брюки, рубашку, шляпу и имел весьма представительный вид. Большой широкий лоб, тонкие губы, небольшие, но умные глаза — именно таким он и всплывает в моей памяти.

Для маленькой девочки он, наверное, был лучшим дедушкой на свете. Он баловал меня, опекал и прощал многое из того, что не прощал другим.А еще в нем было много такого, чем я в детстве искренне гордилась. Помню историю о том, как из простого деревенского парня он вырос в большого начальника.

Его авторитет и мнение были весомыми для людей. Умный, харизматичный, он обладал отличным чувством юмора и был замечательным оратором. Его слушали, ему верили, его боялись.

Дедушка был родом из деревни Косолапово. Когда я приезжала туда, самой деревни уже не существовало. Вместо нее стоял небольшой белый памятник, похожий на надгробие. Раз в год все Корзниковы собирались здесь, чтобы вспомнить былое. Богачи и бедняки, начальники и рабочие — в этот день социальный статус мало что значил. Важно было лишь то, что все они принадлежат к одному предку, а Косолапово когда-то взрастило их род.

Я помню блестящую в лучах полуденного солнца бурную речку Боровицу. Она стремительно неслась вдаль, милостиво даря свои прохладные струи, чтобы мы могли наполнить ими котелок. Рядом с речкой раскинулся луг, усеянный высокими травами и цветами, из которых я плела себе венки. А когда оглядывалась, то видела, что нас окружают высоченные хвойные леса.

Вот среди этой красоты — лесов, трав и пения птиц — и вырос мой дед Василий. В многодетной семье он был старшим, а потому обязанность заботиться о младших лежала на нем. Братьев у него было два — Александр и Николай, а сестер три — Таисия, Валентина и Серафима.

Дед родился уже после революции — 25 марта 1928 года. Семья мало чем отличалась от других: бревенчатый дом, корова. Позже его отец, Максим, стал председателем колхоза. Мать Василия, Ольга, была простой колхозницей. Она вечно пропадала на работе — и в поле, и дома.Но это было уже потом. А тогда, в четырнадцать лет, на которые выпали военные годы, Василию пришлось много трудиться. Подросток таскал тяжеленные бревна на баржи. Он часто вспоминал об этом позже, наблюдая за нашим беззаботным детством.

После войны дедушка устроился на молодой Соликамский магниевый завод. Там перспективного юношу заметили, и вскоре он стал секретарем заводской комсомольской организации. Ему выделили комнату в общежитии. Правда, эту жизнь он не очень любил: грубость и хамство соседей казались ему — романтику и идеалисту — из ряда вон выходящими. Василий старался как можно меньше бывать в комнате и при любой возможности возвращался в Косолапово. Он шел пешком около сорока километров, прежде чем слышал знакомый лай собак и видел окруженный острым забором деревянный дом. Тот состоял из двух половин: зимней избы и летней. Здесь, на малой родине, где всегда чувствуешь себя в своей тарелке и дышится привольно, Василий отдыхал душой.

Если смотреть на фотографию той поры, открытость и простота на его лице сразу располагают к себе. Но в то же время в нем видны недюжинная воля, серьезность и неумение размениваться по мелочам. Если уж такой человек полюбит, то на всю жизнь.Вместе с тем Василий был достаточно честолюбив, чтобы понимать: без образования далеко не продвинуться.

Четыре года армейской службы не прошли для него даром. Там он по собственному желанию окончил седьмой и восьмой классы вечерней школы. Вернувшись из армии, продолжил обучение — девятый и десятый классы стали необходимой ступенью для реализации его замыслов.

Кстати, именно там, в Соликамской вечерней школе, молодой человек и встретил свою любовь.Лилия Цыруль, как и полагается, была самой красивой девушкой в классе. Живая, подвижная, знающая себе цену, она всегда была окружена толпами поклонников. Парни ссорились и дрались за право, например, просто проводить ее до дома. При этом в учебе она тоже оставалась одной из первых. А что же Василий? Он был совсем другим. Юноша ничуть не походил на тех шустрых парней, для которых главным способом отстоять свои интересы служила грубая мужская сила. Напротив, дед отличался спокойствием, серьезностью и в чем-то даже наивностью. Он четко знал, чего хочет, и уверенно шел к масштабным планам, ставя перед собой небольшие промежуточные цели.

«Спокойный, добрый, отзывчивый, скромный, особо кулаками не машет. Не пьет, не курит…» — решила Лилия и позволила ему ухаживать за собой. Из такого тихого и мягкого парня, казалось, можно было вить веревки. Но после свадьбы бабушка поняла, как сильно ошибалась. За внешней уступчивостью скрывались несгибаемая воля и нелегкий, властный характер. В итоге подчиняться пришлось самой бабушке.

Время шло, и карьера деда стремительно поднималась в гору. Вчерашний рабочий стал мастером, затем начальником первого цеха СМЗ, а позже — заместителем директора по капитальному строительству. Когда открылся Березниковский магниевый завод, Василия Максимовича в числе первых направили туда поднимать производство. Он обладал замечательными дипломатическими и организаторскими способностями. Поэтому, когда на предприятие приезжали зарубежные или иногородние партнеры, именно деду поручали встречать их и организовывать их визиты. Василию и его семье выделили большую четырехкомнатную квартиру в центре города. Высокие потолки, широкие стены, просторные комнаты, обставленные со вкусом, — сюда супруги и приглашали гостей, которые неизменно оставались довольны столь радушным приемом.

Насколько я знаю, дед был бескомпромиссным, жестким отцом и не терпел непослушания детей — их в семье росло двое. Он вообще не выносил возражений. Но зато для меня он стал лучшим дедушкой, о котором только можно было мечтать. Он полюбил меня с первого взгляда.

— Назовем ее Ольгой, — сказал он, и никто не решился возразить.За ним всегда оставалось последнее слово. С того самого дня я стала его любимицей, маленькой принцессой, которую он баловал и опекал. Как позже уверял дедушка, первым произнесенным мною словом было «деда». На самом деле все было иначе, но мама просто не спешила его переубеждать.

Дед часто приезжал в Соликамск, где жили мои родители. Иногда он наведывался каждый день — просто для того, чтобы покормить меня, когда я возвращалась из школы. Он варил мне пельмени или готовил свою фирменную «кашу-маляшу». Дедушка казался мне идеальным, он был центром моего детского мирка. По вечерам мы подолгу гуляли, и он показывал мне яркие точки звезд на небе. Мы искали созвездия, я каталась на коньках, дед рассказывал очередную историю, а я не сводила с него обожающих глаз.

Помню, как падал мягкий зимний снег, покрывая крошечными хлопьями наши шапки и шубы. Мороз румянил щеки. Вечер окутывал все вокруг, отчего пространство казалось глубоким и синим. Мы с дедом сгребали ногами рыхлый снег, делая упругий белый холмик.— Это волк, — говорил дедушка.Игра состояла в том, чтобы с веселым криком растоптать этого «волка».

Выходные и каникулы я всегда проводила у них. Бабушка в эти дни вставала в шесть утра и принималась за выпечку. К тому моменту, когда я просыпалась, на столе уже высились блюда со свежими ароматными пирожками или печеньем. А иногда бабушка баловала нас и приносила деду и мне завтрак прямо в постель.

Иногда они забавно препирались. Дед, дразня её, декламировал: «Циркуль-выркуль, вылетай к доске!» — без сомнения, вспоминая их юность в вечерней школе. Или подтрунивал над ней, припоминая многочисленных поклонников, которых и после свадьбы не убавилось, хотя бабушка всегда оставалась верна только ему. Наблюдать за их шутливыми перепалками бывало ужасно весело.

После работы они обычно ехали в Чашкино, где у них был садовый участок. Дедушка вообще был мастером на все руки: мог построить что угодно, починить обувь, а в свободное время мастерил крошечную мебель для моих кукол. И конечно, он умел увлечь сказкой. Дед очень много читал, и эта страсть к книгам позже передалась мне. После него осталась большая библиотека классики, которая легко заняла бы три-четыре огромных стеллажа. Я хорошо помню, как он прививал мне любовь к литературе: сказки Пушкина, «Робинзон Крузо» — он искренне хотел, чтобы я непременно их прочла.

Однажды, когда я стала постарше, он застал меня за чтением биографии Нерона.

— Интересно? — поинтересовался он.

— Не очень, — призналась я.


Дед понимающе улыбнулся и одобрил мой выбор:— Молодец! Ты, прямо как и я, читаешь не только то, что развлекает, а то, что расширяет кругозор.

Насколько я помню, дед всегда старался меня радовать и предвосхищал любые мои желания. Как-то раз к старому сараю в саду он пристройтил второй этаж — специально для наших детских игр. Надо сказать, он абсолютно угадал: после этого мы с подружкой постоянно там пропадали. Мы набирали целое ведерко душистых разноцветных ягод, тащили туда игрушки, устроили уютный домик и представляли себя совсем взрослыми дамами. Бывало, я залезала по узкой металлической лестнице на крышу сарая и горстями ела вязкую черемуху, которая росла прямо у стен. На крыше было совсем не страшно. Напротив, оттуда я могла обозревать весь участок Корзниковых и соседские огороды. Бабушка по привычке склонялась над грядкой, борясь с сорняками. Дедушка мыл свою старую серую «Волгу». А где-то на пригорке стремительно проносились поезда, извещая о своем приближении длинным, доносящимся издалека гудком.

Позже дед и на чердаке садового дома обустроил мне комнатку. Поставил туда диван и стол, а за окном соорудил маленький балкончик, перилами для которого послужили спинки от старых кроватей. Да, все, что он мастерил для меня и для семьи, было лишено изящества и отличалось грубоватой простотой. Но ведь важна не столько внешняя красота, сколько та огромная любовь, с которой все это делалось.

Когда созревал урожай, дедушка и бабушка ездили торговать на рынок. Дед привозил картошку, огурцы и помидоры на своей «Волге». Рынок всегда был многолюдным и гудел десятками голосов. Среди этого шума отчетливо выделялся звонкий голос бабушки: «Огурцы, покупайте огурцы!» Я стояла рядом, и происходящее казалось мне увлекательной игрой. Наблюдать за бабушкой и женщинами, которые подходили торговаться, было ужасно интересно. Наконец мне надоело просто так стоять, и в голову пришла мысль поучаствовать в общем деле. Подражая бабушке, я картаво прокричала:

— Покупайте огулцы! Солнечные!

Такой порыв пятилетней девочки покупатели оценили по достоинству — огурцы разошлись махом. На вырученные деньги бабушка сразу купила мне черешню. Разумеется, сорта «солнечные» не существовало. Просто эти огурцы росли на самой солнечной стороне сада. И всякий раз, когда бабушка уговаривала меня съесть салат, она ласково приговаривала: «С солнечными огурчиками».

А еще мы с дедом ездили на мотоцикле в лес за прутьями — вязать веники для бани. Мне очень нравилось мчаться рядом с дедушкой: ветер приятно освежал лицо и развевал края одежды.Еще мы ездили с ним на той же «Волге» в лес под Косолапово за грибами. Запах сосновой хвои щекотал ноздри, а ступни в резиновых сапогах мягко тонули в хрустящем белом мху. Деда вспоминал, как ребенком бегал по этим просекам, рассказывал о тяжелом труде зэков, работавших поблизости в годы войны, и об их голодной жизни. Моей радости не было предела, когда я сама находила в траве шляпку гриба. Дед хвалил меня, бережно укладывая находку в свою огромную плетеную корзину.Поздно вечером мы всей семьей — бабушка, дедушка, брат и я — садились в круг около ведер и кастрюль. Мы чистили сыроежки и маслята, резали боровики. Мне совсем не по душе было это занятие, но отказаться я не могла: бабушка бы ни за что не позволила. Зато потом мне стократно воздавалось за терпение. Бабушка ставила на стол свежую грибовницу, от которой шел умопомрачительный аромат, а дедушка заваривал чай из листьев смородины… Тогда я еще не понимала, какое это счастье — быть в кругу любящих людей, как здорово все делать сообща и чувствовать себя необходимой частью единого целого, которое зовется семьей.

Помимо основной работы на магниевом заводе и забот на садовом участке, дед преподаватель в техникуме. Судя по рассказам, он был очень строгим педагогом. Он вообще относился к жизни максимально серьезно и требовал того же от окружающих.

Мы с дедом трудились и в поле: вместе собирали колорадских жуков с широких бархатистых листьев картошки или окучивали грядки. Время отдыха у нас было строго регламентировано. Но для меня, разумеется, всегда делались поблажки.

— Почему Оле можно отдыхать, а мне нет? — возмущался брат.

— Потому что она девочка…

— Ну и что? Ты любишь ее больше, чем меня!

— Она девочка, а девочек любят больше…

Дедушка души во мне не чаял. Вся его строгость при моем появлении мгновенно сходила на нет. Мне прощалось то, что дед никогда не спускал другим. Я могла капризничать или быть грубоватой, но он словно не замечал этого. Иногда, правда, желая дать понять, что ему неприятно, дед делал вид, что обиделся, и весь день не обращал на меня внимания. Он просто молчал — и это становилось для меня самым суровым наказанием. Я шла мириться, но он демонстративно меня игнорировал. Впрочем, долго дедушка не выдерживал. Чтобы загладить вину, я забиралась к нему на колени и крепко целовала в щеку.

— До скольких лет ты будешь меня мучить? — ворчал он, делая вид, что все еще дуется.

— До шестнадцати! — уверенно отвечала я. Шестнадцать лет казались мне тогда немыслимо далеким, почти недостижимым возрастом. Мне до них было расти и расти.

Мог дедушка, конечно, и прикрикнуть, но никогда не делал этого просто так — только за дело. В такие моменты я начинала демонстративно и очень громко плакать, чтобы он обязательно услышал.

— Чего ты плачешь? — подходил он ко мне.— Ты злой… Ты ругаешься… — Я не ругаюсь, Олечка, а учу тебя…

Если деда приглашали в гости, он никогда не возвращался с пустыми руками: для меня обязательно были припасены конфеты. Даже когда его самого угощали чем-то вкусным, он не ел — берег и отдавал мне.

Еще одна картина стоит перед глазами. Мы на длиннющем пригородном поезде едем в сад. Я сижу у большущего окна. Рядом на широких синих сиденьях — другие садоводы. Пустые ведра и рюкзаки составлены на верхних полках. Деда с приятелями режется в карты и бурно обсуждает политику. На дворе 1991 год. Дед высказывается, и все его внимательно слушают. Его фразы эмоциональны, но всегда бьют точно в цель. Мы с моим двоюродным братом Денисом тоже прислушиваемся к разговорам взрослых. И вдруг мы с братом что-то не поделили.

— Ты просто… Горбачев! — в запале кричит мне Денис.

— А ты… Ты Ельцин! — пытаюсь я выкрикнуть что-то в ответ, как мне кажется, максимально обидное.

Мужчины вокруг взрываются смехом, и громче всех хохочет дед.

— Мне сегодня приснился сон, — как-то поведал деда, нежно обнимая меня. — Будто ты уже совсем большая, тебе шестнадцать лет. Я работаю в саду и вдруг вижу, как ты идешь ко мне. И платье на тебе такое красивое, в горошек. Ты подходишь и говоришь: «Деда, я приехала».

А потом действительно настал момент, когда я стала приезжать к нему сама. Мне уже было четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет, а я все так же спонтанно садилась к деду на колени, обнимала его и целовала в щеку — особенно когда нужно было что-то выпросить. Да и просто так: мне вообще свойственны такие внезапные проявления нежности — объятия и поцелуи, которые не несут в себе никакого умысла, кроме желания показать человеку, как сильно он мне дорог.

В последние годы дедушкиной жизни я переехала к нему в квартиру: в то время я училась в колледже в Березниках. У деда было больное сердце, но он продолжал работать. Его, уже давно пенсионера, снова пригласили на магниевый завод — предприятию остро требовались его ум и колоссальный опыт. И вот он, семидесятилетний старик, каждый день преданно ездил на «Ависму». Попутно он умудрялся заниматься перепланировкой дачного дома.Правда, в те годы мы уже не были так близки. Я превратилась в замкнутого, вспыльчивого подростка и очень не любила, когда кто-то вторгался в мир моих личных размышлений. Из-за этого я мало уделяла времени дедушке, воспринимая его заботу скорее как данность.

Разумеется, я выросла совсем не такой, какой он мечтал меня видеть: во мне нет ни его железной хватки, ни других выдающихся качеств. Но дед все равно продолжал опекать меня, свою единственную и любимую внучку. Я, конечно, втайне чувствовала вину за то, что не могу похвастаться блестящей учебой или большим достижениями. Весь круг моих интересов тогда ограничивался любовными романами, поэзией и сериалами.

Еще один забавный эпизод всплывает в памяти. На экране цветного телевизора «Рубин» идет лирическая сцена: двое влюбленных страстно целуются.В комнату заходит дед. Увидев, что именно я смотрю (а мне ведь было уже семнадцать лет!), он в искреннем недоумении ворчит:

— Порядочная девочка бы лицо от стыда закрыла и убежала от телевизора!..Я тогда лишь тихонько хихикнула. Дед казался мне немыслимо, невероятно старомодным.

Иногда мы спорили с ним о религии. Я верила в Бога, а дед оставался убежденным атеистом — по крайней мере, внешне.

— Скажи мне, — аргументировал он, — если Бог есть, то как он допускает войны? Как он допускает, чтобы страдали и умирали дети? Как допускает такую жестокость в мире?

На этот вопрос у меня тогда не было ответа, и каждый из нас оставался при своем мнении.

Последний день рождения деда почему-то выдался грустным. Почему — не знаю, но дурного предзнаменования я в этом не видела. Приехали его брат и сестры. Бабушка накрыла небольшой стол в гостиной: поставила салаты, нарезала бутерброды, откупорила вино. Семья была в сборе.

— Вот мне и исполняется семьдесят два года. Я стал совсем старым…

— Нет, деда, ты стал просто на год мудрее, — улыбнулась я.В сущности, мне тогда было безразлично, сколько ему лет. Мне казалось, он будет жить вечно. Что за этим годом обязательно пойдет следующий, а потом еще один.

— Не хочу дожить до момента, когда ты выйдешь замуж. Дочь терять тяжело… А внучку — вдвойне… — неожиданно произнес он.

Я удивилась: ни парня, ни даже намека на какие-то отношения у меня тогда не было. Мне казалось, куда интереснее читать о любви в книгах, нежели проживать ее в реальности. И в этом плане я была именно такой, какой он хотел меня видеть. Я считала: если отношения — то такие же долгие, как сорок семь лет совместной жизни дедушки с бабушкой; если любовь — то такая же сильная и чистая, как в старых фильмах; если брак — то такой же идиллический (в конечном счете, если не брать во внимание мелкие ссоры). Нет, в этом я его не разочаровала: я впитала всё, что он в меня заложил.

— Ты меня никогда не потеряешь… — пообещала я.

Он меня не потерял. Это я потеряла его. Всего через полмесяца.…У него было столько планов и перспектив. Помню, как он стоял на перилах балкона моей комнатки, делая замеры — дед хотел его застеклить. А я все панически боялась, что он упадет: оступится или сердце прихватит…

Сердце и прихватило. Когда он шел на работу. Бабушка была рядом, она видела, как Василий Максимович упал. Она отчаянно пыталась его спасти, но все оказалось бесполезно. Третий инфаркт стал роковым.Когда бабушка вернулась домой, она застала меня за книгой.

— Деда умер, — тихо сказала она.

А в моей голове пронеслась лишь одна странная мысль: «Хорошо, что не упал с балкона, а умер мгновенно, почти не мучаясь».

Через несколько дней состоялись большие похороны. Возле дома собралось около сотни человек. В толпе я услышала чей-то шепот:

— Кто это был?

— Один из старой «мафии» завода…

Разумеется, слово «мафия» здесь прозвучало в значении авторитета и влияния, а не криминала.— Очень умный и талантливый был человек…

На кладбище я почти не плакала. Все происходящее будто проплывало мимо меня — возможно, потому, что я искренне верю в вечную жизнь после смерти. Но сейчас, пока я писала эти воспоминания, на глаза навернулись слезы. Я потеряла деда навсегда, и ничто в мире никогда не восполнит эту потерю.

БАБУШКА
Какая она сейчас? Старая. Очень старая. Как-никак ей восемьдесят два года. В этой медлительной морщинистой женщине уже не узнать того живчика, которым она была. А ведь она в молодости действительно была очень энергичной. Для меня она всегда ассоциировалась со словом «трудоголик», а дед так до конца дней и называл ее «Шило». Вертлявая, подвижная, старающаяся успеть тысячи дел -такой она была с детства. Кстати, ее рождению предшествовала очень романтическая история.
Ее мать – Анна Андреевна Булит– родилась в Латвии. Очень юной она вышла за богатого старика. Ему она родила двух сыновей. В браке жилось ей вольготно, если судить по семейному преданию, то она даже в туалет в белых печатках ходила. Но молодость взяла свое, да и авантюрная жилка тоже. Вот и сбежала она от мужа, бросив детей, с молодым украинцем Яковом Цыруль. Вскоре они расстались. Но от этого союза родилась у Анны дочь, которой она дала имя цветка – Лилия.
Есть также семейная легенда, что деда Анны купили во Франции. И это все. Был ли он француз, нанятый на работу в Латвии, или это был неизвестный пленник – этого уже не узнать.
Каким образом Анна оказалась в Новосокольниках, я не знаю. И, возможно, останься Анна и Лилия Цыруль в Ленинградской области, все бы сложилось иначе. Но началась Великая Отечественная война. Бабушка и сейчас вспоминает тот великий голод, когда рад даже лебеде: «Съешь с голоду какой-то корешок, а потом от резей в животе катаешься по полу». Да не легкое детство. И от бомбежек в лесу на кладбище приходилось прятаться, лежать на могилах, пока вражеские самолеты бомбили город.
Из этой поистине адской жизни, насыщенной голодом и постоянным страхом, увез мать и дочь товарный поезд, наполненный такими же беженцами, в тыл. Четыре месяца они провели в поезде. До Соликамска. В пути солдаты подкармливали их: открывали бочки с селедкой и угощали женщин и детей. Если начиналась бомбежка, то беженцы и солдаты спешили в лес, прятаться. Так и доехали. Затем машины повезли «лененградцев» в Чердынь. В этом старинном городе мать и дочь прожили несколько лет. Анну мобилизовали работать на магниевый завод в Соликамск. Здесь было намного спокойнее, хоть и жили они в бараке, что стоял не далеко от завода.
Анна была женщиной очень увлекающейся. Вокруг нее постоянно вились мужчины. Она умела нравиться и пользовалась этим. Лилия же была предоставлена самой себе. Она, как уже говорилось выше, росла живой, подвижной и знающей себе цену. Легкомысленное отношение матери к мужчинам она не одобряла, но не отказывала себе удовольствие пофлиртовать, так, разумеется, насколько позволял образ советской благовоспитанной девушки. Чтобы подчеркнуть свою внешнюю привлекательность, она завивала волосы на вилку… Да-да, на обыкновенную столовую вилку. Вилка раскалялась на углях, после чего на нее наматывались локоны.

Как и всякая юная девушка, Лилия бегала с подружками на танцы. Шла война, но ведь жизнь продолжалась. Молодые хотели жить полной жизнью и пытались урвать минутки веселья в череде скорбных известий о потерях советской армии.
О конце Великой Отечественной Лилия узнала по радио. Какая это была радость! Первая реакция – поделиться счастливой новостью с другими. Анна и Лиля оббежали тогда всех знакомых и подруг, чтобы они порадовались вместе с ними.

Что творилось на улицах, на площадях! Люди обнимались, целовались, пели, танцевали, плакали… Поздравляли друг друга. Им казалось, что с войной ушли все беды и горести.

Вечером Анна пригласили друзей на чаепитие. И этот стол не был скуден, каждый принес самое лучшее.

Уже с детства Лилия была честолюбива. Учеба была ступенькой к той жизни, о которой она мечтала. Лиля окончила медучилище и стала работать фельдшером.
Не замедлила появиться и первая любовь. Ее избранник был высокий, красивый. На танце площадке он был особенно заметен. А сколько очарования было в его обращении. Лиля, как и многие другие девушки, сдалась и отдала ему свое сердце. Да и он, казалось, серьезно относится к ней.
Что же было такого в бабушке, что пленяло мужчин? Вот сморю на ее портрет в молодости. Да, красивая. Но есть женщины и красивее. Это скорее своеобразная красота: овальное лицо, тонкие губы, среднего размера глаза, с уголками опущенными вниз (говорят, форма глаз моя от нее), небольшой прямой нос, светло-каштановые волосы, кольцами ложащиеся на плечи. Наверное, все же дело было в ее обаянии, очаровании, живости и остром язычке.
Роман с красавцем только начинался (бабушка утверждает, что никаких интимных отношений между ними не было, максимум, он обнимал ее во время танца). И тут как гром среди ясного неба на Лилю обрушилась весть: «он женат, причем давно». Как бы поступила наша современница? Не была бы так категорична, как настоящая комсомолка из конца сороковых-начала пятидесятых. Понятия о нравственной норме требовали своего – отказаться от любви, пересилить себя и никогда больше не удостоить и взглядом своего прекрасного партнера по танцам. Он был навсегда вычеркнут из ее жизни. И это к лучшему, так как у нее была другая судьба.
Лилия училась в вечерней школе. Она была прилежной ученицей, поэтому ее успеваемость была одной из лучших. При этом взгляд одноклассников мужского пола охотно был направлен на нее. Лиля флиртовала со многими, но никого не выделяла. Парни ссорились из-за того, кто удостоится чести проводить ее до дома или потанцевать с ней этим вечером на танцплощадке. Лилия позволял за собой ухаживать, не спеша делать выбор. Среди ее многочисленных поклонников был и Василий Корзников. Спокойный и скромный он выделялся среди шустрых и словоохотливых парней, старался избегать драк, и был себе на уме. Словом, с ее стороны это был рациональный выбор. Василий был влюблен в нее как мальчишка. Да, деревенский простачек, не умеющий толком ухаживать за девушкой. Но он такой безобидный и добрый, что им будет легко управлять. Без вредных привычек. К тому же секретарь комсомольской организации. Это был скорее расчет. Любовь придет потом.
Анна пришла в ужас от выбора дочери. Она знала толк в мужчинах, и Василий совсем не соответствовал ее критериям. Да, перспективный, сразу видно далеко пойдет. Но как мы помним, Анна сбежала от богатого мужа, так как для нее была главной страсть, наполненная яркими эмоциями жизнь. А что за жизнь с таким нюней как Василий? Он был тонок, не красавец, хотя нужно отдать должное, очень симпатичный.

Лилия не послушала мать и сказала «Да», когда Василий позвал ее замуж. Свадьба была большая. Вся деревня Косолапово (откуда был родом Василий) собралась на нее. Его мать – Ольга (в честь которой я названа и которая умерла за месяц до моего рождения) – сварила пиво. В этот день сочетались браком холерик (дед) и сангвиник (бабка). Союз обещал стать удачным.
После свадьбы Лилия поняла, что недооценила Василия. Он оказался вовсе не простаком, а его спокойствие было видимостью, характер его был еще каким взрывным и властным, а замыслы еще более честолюбивыми. Лилия его в замыслах поддержала. Она убедила его закончить техникум, потом институт. Поскольку у него не было ее способностей к учебе, то контрольные она помогала ему делать. И выучила. После чего можно было уже говорить о росте его карьеры.
Первые годы они прожили душа в душу. А если и ссорились, только из-за ревности Василия, которому не нравилось, что после свадьбы количество ее поклонников не уменьшилось. И хотя Лиля была верна мужу, она позволяла себе легкий флирт.
Вскоре у них родилось двое детей (с разницей в три года). Разумеется, декретный отпуск в те годы составлял несколько месяцев (пятьдесят шесть дней до и после), так что, оправившись от родов, Лилия вышла на работу. Она работала теперь в санэпидемстанции.
Я долго думала, в чем же причина возвышения деда и бабушки? Как они смогли подняться с самых низов наверх? Ответ прост. Они играли в одни ворота. Чего хотел один, того хотел и другой. Бабушка была той мудрой шеей, которая руководила умной головой. Лилия по своему характеру была дипломатом . И это позволяло им сглаживать все семейные конфликты. Если бы обладала таким же взрывным характером, что и дед, брак бы не был удачен, и внутренние склоки помешали бы им добиться чего-то во внешней жизни. А во внешней жизни ее дипломатичность помогала семье приобретать определенный статус и респектабельность.
Но это о том, что знаю по рассказам. Теперь о том, что помню я.
Первая картинка. В доме полно гостей. Столько, что даже в четырехкомнатной квартире приходится стелить на полу. Гости как всегда с ночевкой. Это многочисленные родственники – братья и сестры деда, племянники и племянницы. Празднуют очередное день рождение. Мы – дети - играем. Ползаем под столом, носимся по этой квартире, которая кажется необъятной. Я неожиданно беру вилку и ложу ее в пустую тарелку.
- Как безвкусно! - восклицает бабушка. – По правилам этикета вилка должна лежать здесь. А ножик вот здесь. Надо, Оля, вырабатывать вкус, без него никуда.
Вторая картинка. Выходной день. Я в Березниках у бабушки. Встаю я часов в девять. Бабушка давно на кухне. Готовит, стряпает, печет. Так что есть чем полакомиться.

Бабушка практически всю жизнь вставала в шесть утра. Она готовила, уходила на работу. После работы ехала в сад, откуда возвращалась в девять-десять вечера. Она постоянно  была при деле. И лишь вечером позволяла себе отдохнуть у телевизора.
Третья картинка. Садовый участок. Бабушка и дедушка вместе работают. Она полет грядку, дедушка ей помогает. Потом он чинит теплицу. Бабушка консервирует урожай. Дедушка спускает варенье, соленые огурцы и помидору в яму, что находилась в зеленом железном гараже. Дед и баба постоянно вместе. Все у них как налаженное производство. Один понимает другого с полуслова.
Четвертая картинка. Бабушка сердится на мужа. «Волга» стремительно несется по дороге. В кабине небольшая ссора. Баба Лиля демонстративно не разговаривает с мужем, чем-то обиженная. Тот пытается свести все к юмору. «Циркуль-выркуль, вылетай к доске!» - дразнит он, вспоминая прошлое. Она продолжает дуться. Тогда дед кладет ей правую руку на плечо, левой продолжая крутить руль. Бабушка не реагирует. Дед снова делает знаки внимания. В конце концов, они мирятся…
Таких воспоминаний тысячи. И как-то они не соотносятся с тем, что я вижу сейчас. Измученная старушка, вдова, потерявшая давно свой лоск и привлекательность. Но что в ней осталось – это жизнелюбие. Она любит жизнь по-прежнему, что бы не случилось. И хотя после смерти деда она утратила ценность в глазах родственников (которым она в свое время столько помогала) и все что она имеет – лишь осколки от былого великолепия, она прожила жизнь, достойную книги. Когда-нибудь я напишу ее. А пока это маленькая зарисовка из жизни сильной женщины, пережившей позже смерть любимого мужа и сына, но даже в скорби не теряющая мужества и желания радовать близких. Да, она уже не та, но ценна для меня именно эта Корзникова Лилия Яковлевна, отдавшая всю свою жизнь служению мужу и семье, но которая как никогда нуждается сейчас в заботе дочери и внуков.

ДРУГАЯ БАБУШКА
Это была немного грустная свадьба. Молодые веселились, но на сердце Василия Корзникова было тяжело. Так тяжело, что он не мог сдержать слез. Он выдавал свою единственную и любимую дочь замуж. Это были не просто слезы отца, который расставался со своим чадом. Это были слезы умудренные опытом человека, понимающего, что дочь сделала не правильный выбор. Ее избранник был простым деревенским парнем, мягкотелым, без амбиций и какого-то весомого образования. Но Людмила сделала свой выбор, и повлиять на него было нельзя. Время покажет, что дед был прав, и брак моих родителей потерпит крах.
Напротив сидела молодая женщина. Она совсем не походила на Корзниковых, которые, хоть и помнили о своих корнях, принадлежали совсем к другому кругу. Женщина же была для них из круга голытьбы, чье единственная собственность – деревянный дом (принадлежащий и то колхозу) в деревне, ну и, может быть, пара поросят. Женщина была одета совсем просто: длинное одноцветное платье, платок. Она была крестьянкой, а если говорить языком того времени – колхозницей, закончившая всего два класса школы. Но тут мои дед и бабка были не совсем правы. Родословная Тамары Григорьевны Пегушиной (урожденной Южаниновой) была довольно интересна, а жизнь не лишена драматических событий.
Кто знает, не случись коллективизации в нашей стране, а быть может революции, судьба ее была бы другой. Ее прадед был зажиточным человеком, владевшим мельницами по всему Чердынскому уезду. Восемнадцать мельниц у него было. В свой срок наследство поделили его многочисленные сыновья. А уже у Григория Ивановича (отца Тамары) был свой двухэтажный деревянный дом в деревне Ачас.
Что это была за деревня? Находилась она за Камой, дальше Тюлькина. Принадлежала соликамскому району. Деревню я не застала. К моменту моего рождения ее уже не было. Но я помню, как еще маленькой девочкой с отцом ходила за грибами на место этой деревни. Все успело зарасти травой. Густые леса окружали это место, которое стало теперь лугом. Особенно запомнился родник – это такая мелкая речушка, прозрачная, как чистое стекло, холодная, как лед. По краям родника росли незабудки: голубы, белые, они склонились к воде, будто любуясь своим отражением. Я была потрясена. (Поэтому спустя годы, когда в школе задали написать сочинение «Мой любимый уголок природы», я описала именно Ачас). Я помню пение птиц, устроивших гостеприимную перекличку, шелест листвы в ответ на ласковые прикосновения легкого ветерка, сияющее на безоблачном синем небе жаркое солнце. Но и все это для меня затмили незабудки, равных которым по красоте я никогда не видела. Все вокруг зеленело и жило своей первозданной жизнью, не вспоминая, что когда-то здесь обитали люди. Головки цветов любопытно выглядывали из травы и казались маленькими огоньками гирлянд. Родник журчал, наполняя своим пением пространство. И мне самой хотелось петь и танцевать от внезапно нахлынувшего счастья.

И все же люди когда-то здесь жили, а стройные деревья еще помнили деревянные здания, заборы, песни и пляски в праздничные дни, кропотливый тяжелый труд в будни. Возможно, они помнят и моего прадеда - Григория Ивановича Южанинова. Его мельницу, что крутилась от порывов ветра и воды. У Григория было большое хозяйство. Атрибутом любого успешного крестьянина был скот: лошади, коровы, козы, свиньи, куры. Их у Григория было в избытке.

К коттеджу примыкал маленький пруд с плотиной, где и стояла мельница. На пруд прилетали пестрые утки, которых можно было отстреливать прямо из окна. Были у прадеда и обширные земли. Помимо личного немалого состояния, у Григория были и таланты. Как пивовару ему не было равных в округе. А хлеб, что он пек, получался мягким, хрустящим и очень вкусным. Казалось, он владел каким-то таинственным секретом.
На стенах в доме висели фотографии предков. Это были женщины в пышных изящных платьях, мужчины во фраках или гусарских костюмах. Кто это был сейчас не известно, так как в послереволюционные годы распространяться об этом было нельзя. Это так и осталось тайной.
Была у Григория и красавица-жена. Всякий раз, когда он выезжал на базар в город, мужчины с завистью смотрели ему в след. И ей, разумеется, смотрели в след, восхищенные ее бравостью. И детишки у супругов Южаниновых тоже были на редкость хорошенькие .
... От беды никто не застрахован. Посетила она и Григория. Любимая красавица-жена умерла. Потужив немного, Григорий понял, что тяжело одному растить двоих детей. Из соседней деревни Тюлькино он взял в жены другую девушку. Красотой первой жены Прасковья Васильевна Лыткина похвастаться не могла. Но зато была ученая. Она закончила Чердынскую гимназию, да не просто, а с царской грамотой. Вот от этого брака и родилась Тамара. Ей не посчастливилось, она была старшей, и это еще аукнется.
Пришло время и Тамара пошла в школу. Но не успела она закончить второй класс, как на ее семье поставили клеймо – кулаки. Григория судили…. Судили за то, что имеет больше чем другие, что живет без нужды. Ссылка была неминуема.
- Но у него же малые… Девять детей! – сказал кто-то.
- А как он нам помог. Кабы не он, нам бы исть было нече…
В деревне помнили о доброте Григория Ивановича. Он не был скупым зажиточным кулаком. Напротив, помогал людям. Вдовам давал бесплатно ведро муки, кормил больных и обездоленных. Люди это помнили. Они заступились. Григорию оставили дом и мелкий скот. Все остальное забрали в пользу государства.
У мельницы была своя история. После того, как ее «конфисковали» в пользу колхоза, сторож напился и не уследил: плотину размыло водой, и мельница ушла под воду. Как говорится, не себе не людям.
Григорию присудили что-то типа исправительных работ. В пользу колхоза он должен был печь хлеб. Кроме того, его нередко приглашали варить пиво. Вот если бы на этих талантах можно было заработать! Но государств потребовало от него жертвы. Одним из таких принесений в жертву стала старшая дочь – Тамара. Кого-то из детей надо было отправлять в колхоз на обязательные работы. Девочка едва закончила тогда два класса. Но большего ей не позволили. Ребенком она пошла работать на лесозаготовки: пилила деревья. Каторжный труд для ребенка!
Ее братья и сестры уже закончили школу, поступили в техникумы и институты. А она все так и оставалась прикованная своей необразованностью и клеймом «дочь кулака» к земле. Впрочем, она отличалась трудолюбием и усердием, за что к двадцати годам была награждена грамотой.
Работящая симпатичная девушка с длинными каштановыми волосами, заплетенными в две косы, приглянулась трактористу Анатолию Пегушину из деревни Соколова. Двадцатитрехлетняя Тамара дала согласие на брак. Кроме того этот брак означал еще одно – ее работы на лесозаготовках закончатся.
Два года супруги Пегушины прожили в мире и согласии. Но все чаще Анатолий стал попивать и пошел слух, что он одаривает своими ласками других баб. Да и сам Антолий самодовольно того не скрывал. Тамара была с норовом и гордость не позволяла ей мириться с неверностью мужа. Что оставалась делать? Проглотить обиду и жить с растоптавшим ее любовь мужем, как тысячи женщин до нее. Или презреть людское мнение, взять годовалого сына и уйти. Тамара выбрала последнее. Анатолий, конечно, пытался ее вернуть. Но выбрал он простой и грубый способ – кулаки и угрозы. Тамара была еще более неприступна: теперь ни за что на свете она не будет жить с этим мужиком.
Любила ли она его? Не знаю. По крайней мере, до самой смерти вспоминала. Может и жалела в душе о своей гордости. Но разве она в этом признается?
С ребенком на руках она вернулась в Ачас к родителям. Поплакалась им. Те приняли ее к себе. Стали баловать мальчика. Прасковья Васильевна работала теперь учительницей, так как ее образование имело большую ценность. Да и в деревне их уважали и в глаза не насмехались, что Тамара одна растит ребенка.
Тамара каким-то образом получила назад свой паспорт, а это значит, что она больше не была привязана к колхозу. Она устроилась работать в совхоз на Опытном поле (от Калийного комбината), где получила дом. Так в работе она провела всю свою жизнь. Замуж больше не вышла, хотя мужики к ней сватались. Говорила, что не хочет сыну отчима. А на самом деле? Может просто она обожглась на браке с Анатолием и теперь боялась связывать свою жизнь с мужчиной? А может, продолжала любить бывшего мужа? Этого теперь никогда не узнать.
Не об этом ли думала Тамара в день свадьбы? Да ее судьба была не похожа на Корзниковых. Те были хозяевами своей жизни. Тамара же была жертвой, которую когда-то пришлось принести государству в нелегкий период. Ее жизнь – это самопожертвование Родине, семье, сыну.
Она всегда казалась мне очень странной и смешной. Ее просторечие, ее сильное оканье и диалект. Ее забавные присказки и прибаутки. Она редко снимала платок, ходила в длинных платьях и никогда не прихорашивалась. Она была проста и добра. Она по мягкости характера не могла справиться со мной и моим братом. Для нас приезд к ней в деревню (на Опытное поле) был временем свободы, мы игнорировали увещевание бабушки и гуляли до середины ночи, убегали в поля, собирать горох, искали на лугах дикую редьку и дикий щавель.

Бабушка держала поросят. Они жили в старом хлеве. Корм для скота баба Мара (как мы ее называли) брала в пионерском лагере «Солнышко», который находился в деревне. Повара ей наливали полное ведро отходов, состоящих из невостребованных супа, второго и хлеба. Все это она вечером смешивала с очистками от картошки и шла в сарай. Иногда я увязывалась с ней.

Едва мы подходили к свинарнику, не успевал еще щелкнуть большой железный замок, как раздавалось хрюканье и визг. Бабушка входила, приближалась к перегородке. Поросята приветствовали ее громко и нетерпеливо. Она выливала в старое деревянное корыто корм. Слышалось довольное чавканье.
В доме бабушки не было водопровода, поэтому каждое утро она брала коромысло, два ведра и шла за водой. Ключ был далеко. Сейчас не представляю, как она маленькая, худенькая несла двадцать литров воды на плечах.
Кстати, из-за своей худобы и миниатюрности она всегда комплексовала, поэтому хотела видеть меня несколько иной. Всякий раз, когда она делала мне массаж, она приговаривала:
- Расти большущая, долгущая, толстущая…
Слава Богу, ее заговоры не подействовали. Она до конца дней попрекала меня тем, что я невысокого роста, да и до двадцати пяти лет я была тоненькая, как подросток.
За домом бабушки был малинник. Трудно удержаться ребенку, чтобы не пропадать там часы напролет. Мы с братом так и делали. Вообще, надо сказать, если я была любимицей со стороны Корзниковых, то по линии Пегушиных брата любили больше. Мы были как-то негласно поделены.
Еще я помню белоснежную русскую печку, на которую можно было залезть и играть там. Печка была теплой. Бабушка пекла оладьи из простокваши. И слезала с печки я лишь ко столу, на котором лежала выпечка и обязательно стоял стакан парного молока, ведь в деревне была ферма.
В иное утро бабушка ходила за ягодами и приносила целые ведра черники, земляники, брусники, клюквы, морошки. Мы с братом уплетали дары природы очень довольные. Какое это было время! И оно безвозвратно ушло.
В этой свободной привольной жизни был только один минус – комары. Они бесцеремонно наполняли дом, желая только одного – пристроиться к оголенной части тела. «Рапторов»и подобного тогда еще не было, и мы спасались ночью от них сделав на кровати или диване маленький шалашик из ткани, под которым и спали. Он назывался «балаган».
Но когда я выросла, деревня потеряла для мня свою прелесть. Я все реже туда ездила. А когда бабушка умерла, я даже на похороны ее не пошла. В тот день у меня было очень важное собеседование по поводу работы. Я побоялась, что мне не разрешат его перенести, и я потеряю престижное место. Это было ужасно с моей стороны… ужасно неблагодарно. Я жалею, но изменить ничего нельзя. Что касается работы, то я проработала там год, потом обстоятельства сложились так, что я должна была уйти. Возможно, это своеобразное возмездие. Но мне не важно. Я хочу одного, чтобы бабушка там на Небесах простила меня.