Цена любви - из т. 19 альманаха Писатель года 2012

– Молодой человек! Молодой человек!

Я обернулся. Меня окликала дама в очках лет за тридцать с заурядной наружностью работницы провинциальной библиотеки или, в лучшем случае, учительницы русского и литературы в такой же провинциальной школе.

– Вам тыква не нужна?

Ошарашенный таким неожиданным вопросом, заданным посреди оживленной улицы практически в час пик, я на несколько секунд потерял дар речи.

– Так нужна или не нужна? – добивалась ответа дама.
– Ну, не знаю, – наконец выдавил я.
– Какие вы, мужчины, нерешительные, – дама определенно требовала от меня положительного решения вопроса.

Я не хотел показаться даме нерешительным и потому сказал:

– Хорошо, давайте. Она у вас с собой?
– Кто? – то ли на самом деле не поняла, то ли притворилась дурочкой дама.
– Тыква, разумеется.
– Ну что вы, мужчина. Не буду же я таскать ее с собой. Дома, конечно. Я здесь рядом живу, вон в той пятиэтажке, – дама игриво указала пальчиком на соседнюю хрущевку. – У меня там двухкомнатная квартира, – зачем-то проинформировала она меня.
 
Я посмотрел с тоской на серое здание.

– Пошли, – сказала она тоном, звучавшим, как приказ, а не как приглашение.
– Пошли, – вздохнул я и поплелся за дамой, ругая себя за податливость и на ходу соображая, что я буду с этой тыквой делать.

Дама все ускоряла шаг. Видимо, ее подгоняло желание поскорее избавиться от опостылевшего овоща.

Через пару минут мы были уже на месте – в квартире дамы. Стены в жилище на втором этаже были оклеены, наверное, еще советскими обоями. Тематика изображений на обоях – кораблики и самолетики – мне показалась странной. На стене висел портрет Хемингуэя.
 
«Дама застряла во времени», – подумал я.

Вдоль стены в коридоре были уложены тыквы разных размеров. У входа на кухню, из которой неловко выглядывал угол явно самодельного навесного шкафа, тыквенная линия изгибалась и далее терялась на просторах четырех- или пятиметрового помещения, спроектированного архитекторами СССР для приема пищи и гостей.

– Вот, видите, – скорее с утвердительной, чем с вопросительной интонацией произнесла дама, будто жалуясь на кого-то, кто эти тыквы вырастил и раскидал по квартире. – Они тут везде: в коридоре, на кухне,  в гостиной. А еще в спальне, – добавила она уже голосом, в котором я уловил что-то неуловимое. – Хотите посмотреть?

Поскольку я уже хотел, мы направились  в спальню.

*     *    *

– Молодой человек! Молодой человек! Так что с тыквой? Мне на работу к девяти утра нужно. Выбирайте скорей!

Застегивая пуговицы на рубашке, я озадаченно ходил вдоль тыквенного бордюра. Почему-то мне вспомнились слова шолоховского деда Щукаря, интерпретировавшего диковинное для него слово «бордюр» на свой лад. Деду слышалось в этом слове что-то неприличное про дам.
 
Выбрав гладкий оранжевый шарик килограмма на два, похожий на дыню сорта «Колхозница», я ткнул в него пальцем.

– Прекрасный выбор, – сухо произнесла дама. – Меня зовут Ольга Эрнестовна. 
– А меня…
– Не нужно, – прервала меня Ольга Эрнестовна. – Я все равно забуду. Вы видите: тут еще непочатый край работы.
– Как хотите, – слегка обидевшись, сказал я и вышел из двухкомнатной хрущевки, почесывая свою «тыковку».

Вечером я отнес честно заработанный овощ другу Сереге, мастеру по экзотическим блюдам. В воскресенье у нас была закусь – манты с тыквой.