Тюменская зона. Гл. 11

ГЛАВА 11

ТЮМЕНСКАЯ ЗОНА

После выезда из Тобольской спецтюрьмы я думал, что мои основные злоключения остались позади, но оказалось иначе. Тюремное начальство и управление мест заключения Тюменской области, как показали дальнейшие события, не простили мне того, что я вытащил на всеобщее обозрение информацию о пресс-камерах и факты бесчеловечного отношения к заключенным в Тобольской спецтюрьме, поэтому мне решили отомстить после окончания тюремного режима содержания.

Зная заранее, что на Дальнем Востоке меня не примут и привезут обратно в Тюменскую область, мне подготовили здесь серьезную провокацию. На деле это выглядело так. В сентябре 1982 года из Тобольской спецтюрьмы в 1-ю Тюменскую зону привезли Симона, о котором я упоминал в предыдущей главе. На тюремный режим он уходил за три года до того из этой же колонии и имел здесь авторитет.

В Тобольской спецтюрьме Симон вначале тоже пользовался авторитетом, но захотел возвыситься еще больше при помощи тюремного начальства, и это закончилось для него катастрофически Его использовали, затем оставшиеся полгода до окончания тюремного режима он прятался от всех по двойникам с такими же, как и сам, беженцами.

В 1-й колонии, куда его привезли, кое-что об этом слышали, но конкретно ничего не знали. Да и не стремился никто правду узнать, так как у него там были друзья, имевшие немалый вес, которым это было невыгодно. В результате его встретили с уважением и почетом, тем более что по  выходу в зону он объявился  вором в законе.

Перед выездом Симона из Тобольской спецтюрьмы тюремные начальники ему рассказали такое, после чего он потерял покой. Ему сказали, что через два месяца после него из спецтюрьмы по окончании тюремного режима должен выехать Пудель, которого отправят на Дальний Восток, но там не примут и привезут обратно в Тюменскую область, после чего он попадет в  1-ю зону. При этом Симону дали понять, что в тот момент он тоже будет в этой зоне.

Получив такую информацию, Симон испугался (что и нужно было тюремному начальству) и по прибытии в 1-ю колонию сразу же стал обливать меня грязью. В частности, он говорил всем, что мусора специально привезут меня в Тюменскую область для борьбы с ворами, и в первую очередь с ним, Симоном, и предупредил всех зоновских авторитетов, что никаких разговоров со мной быть не должно, ибо я негодяй и заслуживаю лишь смерти.

Обычно все выезжавшие из спецтюрем возвращались обратно в те регионы, где они были осуждены на тюремный режим. Тюменская область никогда не оставляла у себя крытников из других регионов, так как у них и своих хватало. Однако в тот раз сделали исключение, и меня, к всеобщему удивлению, после нескольких недель мотаний по пересыльным тюрьмам привезли обратно в Тюменскую область и поместили в 1-ю колонию.

Все произошло именно так, как предсказал Симон (а это могли знать лишь в управлении мест заключения области). Но самого его к тому времени уже в 1-й колонии не было. Он пробыл там около месяца, объявляясь вором в законе, затем, после вынесения мне «воровского приговора», был этапирован в Тюменскую пересыльную тюрьму, где находился еще несколько недель.

И все это время и зоне, и в Тюменской тюрьме Симон, объявившись вором, поливал меня грязью и говорил всем о том, что я негодяй, и заслуживаю смерти. Затем перед самым моим выездом из Тобольской спецтюрьмы (находившейся в той же области) его увезли в другой регион, и больше я о нем никогда не слышал, возможно, сменил кличку, а может, и в живых уже нет,  ибо зла причинил людям немало.

До этого я в зонах Тюменской области не сидел, поэтому друзей у меня в 1-й колонии не было. Сомон же имел здесь большой вес до осуждения на тюремный режим, а прибыв сюда вторично, вообще объявился вором в законе. О своих проблемах в Тобольской спецтюрьме он всем рассказывал так, как ему было выгодно, делая при этом упор на конфликт между славянскими и кавказскими ворами, а так как в российских зонах в основном сидят славяне, то его пояснения  попадали на благодатную почву.

Опровергнуть слова Симона никто не мог, ибо прямых очевидцев всех этих событий в этой колонии не было, а местные авторитеты не были заинтересованы в его разоблачении. Тем более что и лагерное начальство, с которым он с первых же дней вошел в близкий контакт, создало ему, как своему агенту,  благоприятную обстановку.

Раньше в этой колонии воров в законе не было, и никто из находившихся там арестантов с ворами близко не общался, поэтому Симону удалось без большого труда навязать всем свою версию. Его приняли как вора, после чего он вынес мне воровской приговор, а воровские решения в криминальном мире не обсуждаются.

В общем, встречу мне приготовили серьезную на очень высоком уровне, причем не в переносном смысле, а в прямом. Ибо планы по внедрению Симона (перед моим приездом) в 1-ю колонию в качестве вора в законе, с последующим вынесением мне воровского приговора, отрабатывались в управлении мест заключения Тюменской области и согласовывались с Москвой.

1-я зона, куда меня привезли в феврале 1983 года, находилась рядом с управлением мест заключения Тюменской области и считалась образцово-показательной. Режим содержания в этой колонии был хуже некуда, а контингент отвратительный, ибо сюда свозили из разных тюрем и зон в большинстве своем обиженных и беженцев.

Местная администрация контролировала здесь обстановку полностью, поэтому в эту колонию зачастую привозили таких заключенных, которых нужно было сломать. Последние старались отсюда вырваться, но это было непросто. Их положение усугублялось также и тем, что большинство местных авторитетов являлись тайными пособниками начальства, в результате чего те, кого привозили для ломки, попадали под пресс и интриги со всех сторон.

Обычно всех приходивших в зону этапом помещали в отдельную камеру и лишь после собеседования с начальством распределяли по отрядам. Со мной по приходу в 1-ю зону вообще никто не беседовал, причем прямо с вахты отправили в самый плохой отряд (по обстановке и режиму содержания), а также определили на плохую работу и выделили спальное место, не соответствующее моему положению. Я понял, что меня здесь ждали и провоцируют на конфликт, поэтому решил стерпеть и осмотреться.

В первый же день хотел встретиться с местными авторитетами, чтобы выяснить в зоне обстановку, но столкнулся со стеной отчуждения. Причина была в приговоре, который мне вынес Симон, но я об этом еще не знал. Усугубил мое положение также Коля Игаш, попавший в эту зону за месяц до меня. Он был в одно время со мной и Симоном в Тобольской спецтюрьме, сидел на спецкорпусе и знал всю правду, но по приходу в зону был напуган начальством, которое  предупредило его, что если скажет о Симоне что-либо плохое, то наживет неприятности.

Родом Игаш из Челябинской области, до конца срока ему оставались считанные месяцы, и он решил досидеть их спокойно. К тому же, как впоследствии выяснилось, за несколько лет до того он приобрел в одной из зон Магаданской области картежный долг, что считается в местах заключения тяжким грехом. Этот темный эпизод из своей биографии Игаш тщательно скрывал, но в его личном деле имелась отметка, делавшая его зависимым от начальства, поэтому, когда у него спросили в зоне о Симоне, он подтвердил, что тот является вором.

В мой адрес, зная о том, что меня сюда привезут, Игаш не сказал ничего плохого, но своим обманом в отношении Симона вынес мне, по сути, приговор. Более того, когда я появился в этой зоне, он мне сказал, что меня здесь ждали давно, но не пояснил, что за этим стоит, и не предупредил об опасности, поэтому я не воспринял его слова всерьез и не предпринял опережающих действий. Единственное, о чем он предупредил, так это о том, чтобы я не говорил о Симоне ничего плохого: мол, его воспринимают здесь как вора, и самый авторитетный в зоне человек Никита – его близкий друг.

Я ответил Игашу: «Симона здесь нет, поэтому не собираюсь кричать на каждом углу, какой он плохой, но если у меня спросят, расскажу правду». На этом мы разговор о Симоне закончили. Прошло несколько дней. Я неоднократно пытался наладить контакты с местными авторитетами, но все мои попытки натыкались на стену отчуждения. Причину не мог понять, ибо мне ничего не говорили. Игаш знал все, но молчал.

Познакомился с двумя неплохими молодыми ребятами. Для них многое в общении со мной, исходя из моего жизненного опыта и пройденного пути, было интересно. Они попросили меня рассказать о Тобольской спецтюрьме и о Симоне, который приходил в эту зону как вор. Я рассказал им все, что знал. На следующий день они мне заявили, что разговаривали по этому поводу с Никитой, самым влиятельным человеком в этой зоне, который сказал им, что Симон вор, а я конченый негодяй, которого нужно убивать.

Эта информация свалилась на меня как гром среди ясного неба. Я спросил у них, кто еще в курсе этого. Оказалось, что все наиболее влиятельные в этой зоне авторитеты. Только теперь до меня дошло, почему меня все избегали. Я попросил этих ребят передать Никите, что нужно собраться всем, кому положено, и разобраться в возникшей ситуации. В ответ услышал, что никто по этому поводу разбираться не будет, так как Симона здесь все считают вором, и его слова обсуждению не подлежат.

Разозлившись, я заявил им в резкой форме: «Пусть те, кому нравится, считают его хоть Папой Римским, но по жизни он негодяй, которому при мне в Тобольской спецтюрьме был вынесен воровской приговор». Затем добавил: «Передайте всем, кого это касается, что в обиду я себя не дам, а с тех, кто перейдет за допустимые рамки, будет в будущем жестокий спрос». Разговор закончил фразой: «Жду завтра в восемь часов вечера всех, кто в курсе этих дел, будем разбираться. И не дай Бог, если услышу до того, как разберемся, хоть одно плохое слово в свой адрес».

Многие местные авторитеты были обо мне наслышаны задолго до моего появления в этой зоне и знали со слов тех, кто был при мне в Тобольской спецтюрьме, что становиться на моем пути опасно. Одно дело чесать языками за спиной, и совсем другое, когда надо отвечать за сказанное, поэтому в назначенное время никто на разборки не пришел. Прождав около часа, я достал из укромного места два остро заточенных куска арматуры с палец толщиной и сантиметров по тридцать в длину каждый и, спрятав один за голенище сапога, а другой в рукаве телогрейки, пошел всех разыскивать сам.

Первым мне был нужен Никита. Мы были с ним знакомы по Тобольской спецтюрьме. Когда я находился на рабочем корпусе, он работал там слесарем-бесконвойником, что считалось для порядочных арестантов «западло», ибо на такую работу мог попасть лишь тот, кто пользовался доверием у начальства. В другой зоне Никита вообще бы не имел права голоса, но в этой, где порядочным арестантам не давали житья, а почти все приходившие из Тобольской крытой были в той или иной степени замараны, он был первым.

В 1-ю колонию Никита пришел после окончания тюремного режима полтора года назад, в тот момент, когда у Симона все еще было нормально. О том, что у того в дальнейшем возникли серьезные проблемы, Никита, конечно же, слышал, но деталей не знал, да и не особо хотел их узнать, ибо, являясь, с одной стороны, тайным пособником начальства, а с другой – другом Симона, он был заведомо на его стороне.

Сложившуюся ситуацию мусора рассчитали верно, все получилось именно так, как они запланировали. К началу решающих действий я оказался один, в безвыходной, по сути, ситуации. Доказать свою правоту не мог, ибо подтвердить мои слова было некому, а заинтересованных в обратном было много. Коля Игаш, единственный, кто знал всю правду (ибо сидел в Тобольской крытой на спецтюрьме и мы там с ним поддерживали переписку), своим обманом усугубил мое положение еще больше.

Проанализировав возникшую ситуацию, я понял, что попал в тщательно подготовленную западню и что это месть за то, что поднял вопрос о пресс-хатах в Тобольской спецтюрьме через свою мать. Меня привезли в эту зону за смертью или, в лучшем случае, за новым сроком. Мне стало ясно, что если не предприму опережающих действий и не решу этот вопрос сегодня, то завтра, когда мои враги опомнятся и направят все в нужное им русло, будет поздно.

Когда я нашел Никиту в том бараке, где он жил, и потребовал от него объяснений, то находившиеся рядом с ним его друзья (около десяти человек), испугались и решили не вмешиваться. Никита понял, что я к нему пришел не с пустым разговором, а с серьезными намерениями и что жизнь его (и тех, кто его поддержит) в опасности. Стало ясно ему и то, что без конкретного результата я не уйду. А требовал я одного, чтобы мне дали возможность рассказать всем, кто был в курсе этих событий, правду, ту самую правду, от которой они все до этого отмахивались.

В результате все получилось так, как нужно было мне, и я вышел из заведомо проигрышной ситуации победителем. А что касается штырей, которые я взял с собой на всякий случай, то они мне, к счастью, не понадобились. Моим оружием была правда и мой дух. А штыри эти никто не видел, хотя все понимали, что я пришел не с пустыми руками, ибо обстановка была настолько напряженной, что необходимость в них могла возникнуть в любой момент.

Через пару недель со мной в этой зоне стали считаться все. К тому времени я уже кое-кого обыграл (в карты, нарды и домино) и поправил свое финансовое положение. А еще через полмесяца организовал в зоне общак (чего здесь раньше никогда не было) и расставил во всех отрядах ответственных, которым вменил следить за порядком.

Одновременно с этим отправил своей матери письмо, где рассказал о провокации, которую мне устроили в 1-й колонии с ведома управления мест заключения Тюменской области в отместку за Тобольскую спецтюрьму, и о нависшей надо мной опасности. Мать сняла копии с моего письма и атаковала областную прокуратуру и управление мест заключения области, пообещав вынести этот вопрос на уровень Москвы.

После этого у меня состоялся разговор с тем же представителем из областного управления, с которым мы за год до того разговаривали в Тобольской спецтюрьме о пресс-камерах и беспределе тюремного начальства. Заверив в том, что провокаций впредь не будет, он попросил меня от имени областного управления остановить мать, пообещав нормальные условия и разные блага.

Несколько недель после этого меня действительно не трогали, и я успел за это время организовать в зоне общак (о котором здесь раньше даже не слышали) и навести кое-какой порядок. Основная масса заключенных встретила мои начинания положительно, ибо беспредел со стороны местных блатных всем надоел. Лагерному начальству и подконтрольным им авторитетам это, наоборот, не понравилось. Открыто выступить против меня никто не осмеливался, но интриги и провокации посыпались со всех сторон.

Однако, несмотря на противодействие со стороны начальства и их пособников из числа местных блатных, мои позиции, а через это и общака, укреплялись с каждым днем все больше. Попытки настроить против меня заключенных с помощью разных нехороших слухов тоже не увенчались успехом. В результате, менее чем через месяц мне удалось взять эту зону под полный контроль. Когда в областном управлении мест заключения поняли, что все зашло слишком далеко меня по надуманному поводу водворили на пятнадцать суток в ШИЗО и без выхода в зону закрыли на шесть месяцев в ПКТ.

--------------------------------------------------