Зарницы грозы - глава 14

— Что, так придурок обувь и не надел? Еще бы догола разделся! — Лекарь уколол руку Емели какой-то иглой, потрогал ему шею и запястье. — Если не оклемается, оставь.

— Что значит, «оставь»? — возмутился Баюн. — Он же умрет!

— И что? Смысл с ним возиться? Он вообще кто? Дергаешь меня тут.

«Я просто хочу пригодиться!», едва не огрызнулся Баюн, но смолчал. Что толку спорить с навой?

Внизу еще один удар сотряс ворота. Вервольфы притащили таран. Вой заменял им боевые кличи. Кое-где на стене враг уже прорвал оборону, следом за мертвецами лезли знакомые Баюну ушастые убийцы. Слава Князю Всеславу, хоть пушка смолкла!

Остаться подле Емели Баюн устыдился, да и не смог. Один из эльфов уже шел к нему, занося тонкий меч. Рысь увернулся, клинок ударил в камни. Баюн еще раз увернулся, чтобы оказаться у врага сбоку, и рванул когтями у него под коленом. Эльф вскрикнул от удивления и боли, падая набок. Рысь прыгнул на него и вгрызся в горло. Стрела царапнула по кольчуге Баюна на излете. Он отскочил и спрятался за трупом.

Донесся свист. В том, что Финист врывается чуть ли не в самую гущу боя, а возвращается живым, Соловей усмотрел вызов себе. Прикрываемый двумя рядами великанов, он подъехал к городским стенам, на то расстояние, куда стрелы не доставали.

Таран грянул по воротам, и на сей раз проломил их. В дыру, отпихивая друг друга, рванулась нечисть. Ее встретили Илейка и Добрыня. У Илейки меча не было, но силушкой он обладал богатырской — одной оглоблей так и расшвыривал вервольфов да упырей.

Соловей, смотревший за всем этим в дозорную трубку, вдруг захрипел и повалился с коня. Во лбу у него была маленькая, как медная монетка, дырочка — а на затылке зияла дыра с кулак величиной. Двух великанов обрызгало кровью и ошметками. На стене Федот-стрелец довольно похлопал по снайперифлю:

— Машке эту пулю посвящаю!

Та нечисть и нежить, что еще была снаружи, пришла в смятение. Толковых командиров среди них не было, а за Соловьем они пошли, соблазненные обещаниями власти и поживы. Кое-кто сразу дернулся убегать. Вперед выехала убившая Черномора девушка и объявила себя военачальницей. Это их еще меньше воодушевило, а вот заморцы и авалонцы словно того и ждали. Штурм возобновился с новой силой. Уже чужеземцы прорвались на самые улицы, но с северной дороги раздался глас трубы. Защитникам шла помощь.

Появления северян уже и эльфы не выдержали, обратившись в бегство. Оставшиеся наемники оказались в кольце. Сдаваться они не собирались, впрочем, и вскоре бой уже кипел как в Лукоморье, так и вне его. Баюн валился с лап, забыв, скольких убил (хотел подсчитать, похвалиться Финисту). Под броней тело рыся было один сплошной синяк. Он быстро наловчился не бросаться на противника в лоб, а использовать свой небольшой рост, верткость и гибкость, но уже выдохся. Болели челюсти, болели пальцы. Один раз Баюн чуть сам себе не вывернул когти, полоснув врага по груди, на которой под одеждой оказалась мудреная тоненькая кольчуга.

Заморцев северяне перебили, а авалонцев почти всех взяли в плен. В городе битва мало-помалу утихала. Кое-какие наемники успели скрыться на улицах, но Финист не беспокоился: ополченцы о них позаботятся. Северян с их пленниками пустили за ворота.

— А красивая, чертененок! — почти с нежностью сказал северный воевода Мирослав, имея в виду убийцу Черномора. — Будет жена моя.

— Так у тебя же есть, боярин! — загоготали среди дружины.

— Ну и что? Вторая будет. Басурманам можно, а мне нельзя?

На севере клич Соловья успеха не имел — народ там достаточно натерпелся, чтобы разбойников передушить, как только они вновь повылезли. Поэтому, едва заслышав дурные вести, северяне поспешили на подмогу столице. Финиста это радовало.

— Залесье к нам — а мы к Залесью! Оно сейчас как ободранное стоит, надо бить, пока мы в силе. Отдыхаем три дня — и на запад!

Ох, владыка, мысленно прибавил Финист, надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Тебе, кстати, красна девица в полон не нужна? А то Мирославу больно жирно будет.

Пленников, недолго думая, под надзором ящеров поставили заделывать ворота. Некоторых из них навы уже заранее отобрали себе, отстраивать пекельный город. В царском тереме Ясный Сокол велел закатить пир горой — и в честь северян, и в честь победы. Брага лилась рекой. Мирослав спросил, а кто теперь новый царь.

— Царя мы выкликнем,— уклончиво ответил Финист. Не хотелось рушить с таким трудом достигнутое единство. Если сторонники маршала со сторонниками Ивана-Царевича передерутся, Заморью это ох как на руку будет. Пусть каждый пока своими мечтами живет и смотрит — вот Иван-Царевич, который вообще неизвестно где и что делает, а вот Финист, победы которого зримы и ощутимы. Да еще весть та неприятная, которую ему гонец сообщил...

— А ты же кто, боярин? — притворно удивился Мирослав.

— А я... А я наместник. Вот.

Слово само по себе в голову вскочило. И ведь правда. Удобное это слово. Царя нет — а власть есть.

Баюн пошел проведать Емелю. Тот уже очнулся. Кашлял он больше, а вот бледности было меньше. Действовала навья иголочка.

— Баюн, — слабо сказал Емеля, — ты не серчай, что я как труп провалялся. Я говорил ведь тебе, что всякое могу видеть. Мне и явилось. Светлый Князь меня миловал, что я в обморок грохнулся.

— Ты болен просто, — ответил ему рысь. — От жара видения у тебя.

— Нет, не от жара. Такое и в бреду не привидится. И я ведь знаю, когда мне чудится, а когда нет. Тварь я видел, что все Лукоморье и все Тридевятое собой накрывает. Морда длинная, зубы волчьи, а вместо лап — щупальцы, как у морского зверя восьминога. И не это страшно, Баюн! Страшней всего, что щупальцы эти у наших в головах сидели. У кого прочно, у кого подрагивая. И ко мне одно тянулось, да я не давался. А потом тварь эта учуяла, башку повернула, и на меня свой взгляд устремила. Глаза — как луны, веками чуть прикрытые, и такая тьма в них... Тут я и упал.

Тьфу, пропасть! Вот и что ему объяснять теперь? Может, не будет вопросы задавать? Он же, Баюн, зверь всего-навсего...

— Ты, я знаю, в Навьем царстве с Финистом был, — продолжал Емеля, — скажи, Баюн, если ведомо тебе, что это за тварь такая? Может, в ад нас всех Финист ведет, а мы и не видим? Может, со злом в Тридевятом надо сейчас бороться, пока поздно не стало? Я это могу, я и людей обучу, ежели понадобится. Мне чародеи хидушские разные штуки показывали...

Нет, не свезло. А скажешь, что не знаешь — будет еще хуже.

— Демон это, — сказал Баюн. — Демон государственный. Он как бы держава во плоти. Ты его только не бойся, Емеля, и если еще раз увидишь — не перечь. А то Волх у нас нрава крутого...

— Как, говоришь, его кличут? — переспросил Емеля. — Волх?

— Да. Светлого Князя сын, им благословленный, чтобы нас оборонять.

— Светлого Князя? — поразился Емеля. — И как же он мог такое чудище благословить?

— Баюн! — окликнул подошедший Финист. Он уже был достаточно пьян и стоял, покачиваясь. — Ты чего среди раненых околачиваешься? Я, как наместник... ик... жалую тебе чин моего первого советника. Слышишь?

Емеля посмотрел на него с презрением:

— Искушаешь честных зверей, сатана?

— Ты кто? — удивился Финист. — А, какая разница. Пошли, Баюн. Меда тебе плеснуть, али водки?

— Я брагу не пью, — сказал рысь. — И не может быть такого чина, советник, в Тридевятом. Дьяки есть, бояре есть, дворяне. Генералов пытались ввести. А советники — это в королевствах.

Финист громко расхохотался.

— У меня все может быть! Куда тебя вторнуть в такую систему? Боярина из тебя не выйдет, дворянина тоже — ты же ни саблю держать не способен, ни полками командовать. И дьяка не выйдет, потому как писать не умеешь.

— Да не хочу я никем становиться! Мне обычным котом у Ягжаль жилось прекрасно. Если эта жизнь вернется — будет самая лучшая награда.

— Эх, не понимаешь ты жизни, рысь! Да и нескоро еще ты вернешься к Ягжаль. Разве что она сама сюда прискачет тебя забрать с собой. А этого, сам понимаешь, не случится. Так что временно я твой хозяин. Если ты еще хочешь над собой хозяина, по кошачьей привычке.

И вроде бы так все и есть. И разве можно покидать ополчение, если царство еще не свободно, а впереди и того пуще опасности? И чин Финист не со злого умысла посулил. Но почему-то — может, оттого, что Ясный Сокол был во хмелю — снова пробудилась в Баюне застарелая уже обида.

Рысь и сам уже не знал, чего ему хочется больше: новой жизни со славными подвигами — или старой, спокойной, понятной. К тому же, он сильно устал. Поэтому просто нашел себе в тереме укромное место, где шум пира был почти не слышен, из кольчуги кое-как вылез, зацепившись ею за гвоздик, лег и уснул.

Корма демонов Баюн давно не касался и не думал об этом. Да и как: Волх в своих запасах шариться никому не позволяет, узнает — сожрет на месте. Жадность его одолевает после жизни впроголодь. А сам Баюн — не Емеля, чтобы вещие сны зрить. Однако же был у него в тот раз сон — не сон, видение — не видение. И такое тяжелое, что даже отдохновения не принесло.

Во сне Баюн ничего не видел — он не мог там видеть, а может, это тьма была такой непроницаемой. Шевельнуться он тоже не мог — или не мог почувствовать, что шевелится. Его будто замуровали в сплошной камень. Все, что Баюн осознавал там, была боль, но не телесная боль. Бессилие, унижение, горечь поражения и мучительная, чудовищная тоска по ушедшему сплетались в эту боль, доходили до наивысшего своего пика, когда кажется, что вот-вот не выдержит сердце, и на этом пике застывали, продлеваясь в черную недвижимую вечность. Баюн во сне знал, что ни сбежать, ни получить снисхождение он не сможет никогда. Кто так сделал, спрашивал рысь мысленно, и получал равнодушный ответ: Вий. Кто же еще.

— В чародейских книгах об этом есть, — сказал ему Финист вечером следующего дня, когда пришел в себя. — Думается, что туда попадают демоны после смерти.

— Все демоны? У них нет другого пути?

— Смеешься? Они же демоны. Никто их на небо не пустит.

— А Скимен?

— Ну, Скимен жив пока что. Но я слышал, у него шанс есть. А у нашего вряд ли.

«Старый Волх сейчас там. И наследник его, если нам не повезет, тоже там же окажется».

— Ну что, Баюн, — спросил Финист, — будешь советником моим? Жить отныне дома, в Лукоморье сможешь, а не по лесам хорониться. И Ягжаль здесь поселиться сможет, если захочет. Палаты тебе в царском тереме выделим. Еда — какая хочешь. Соглашайся, пока я щедрый.

— И что я делать буду должен?

— Да то же, что и раньше. Меня сопровождать, беседовать со мной. Советы мне давать, естественно. За свою жизнь не волнуйся. Я с верховным навой поговорю, он Волха попросит, чтобы и от тебя Мару отводил. А если владыка откажет — напомним, что ведь это ты его к нам привел.

— Скажи, Финист, — перебил его Баюн, — демонов можно обратить ко свету?

— Ну ты же сам видел, что можно! Но очень трудно. Светлый Конунг из кожи вон лез, чтобы свое детище наставить на верный путь. Хидушскому Муругану больше свезло: страна чародейская, тамошняя Правь сильна, но и то — мирные-то хидушцы мирные, а враждебным соседям по зубам вдарить не испугаются. Да зачем тебе это? Не нам, смертным, думать о таких вещах. Ты чин-то согласен принять, или так и будешь болтаться неприкаянным?

— Согласен, согласен. Только бумагу же подписать надо?

— Просто лапу в чернила окуни и припечатай. Да не всю, куда ты размахнулся, у тебя лапы, как у олифанта!

Волх мне через щупальце в разум внушает, рассудил Баюн, а ну как и я могу ему внушить чего-нибудь? Смешно, конечно — маленький рысь и такая громадина. Но попытка — не пытка. Лавина ведь тоже с камушка начинается. Ежели осерчает опять Светлый Князь, снимет свое благословение, а то и в бой с демоном вступит, то пойдут прахом все усилия Баюна. Да к тому же, даже Волх таких мучений в посмертии не заслуживает. Какое-никакое, а все-таки живое, дышащее создание. И притом — свое, больше даже, чем свое. Вот что есть государство, как его можно любить? Это престол, это витязи славные, это победы русичей, это законы и жизни уложение. Это когда покой и порядок. Но оно словно воздух — пока есть, не замечаешь почти. Вон при Горохе его будто бы и не было, при Соловье — тем паче. Не за царство люди вступались, но за себя, за близких своих, за края, где родился и вырос. А когда воздушный мираж обретает плоть, когда ты видел его воочию, видел, что он получает раны, чувствует боль, ест, радуется, злится, что у него есть разум и нрав, даже родичи есть — тут уже отношение совсем другое. Пусть и похож он на тварь окиянских пучин, а норовом — деспот. Какой достался...

По истечению трех дней и трех ночей Финист вновь собрал свою рать, чтобы выступить в поход против Залесья. Произнес речь, да такую хитрую, что чуть ли не все преступления Соловья на залесских бунтовщиков повесил. Прилетали птицы Гамаюн, «внутривид» запрашивали. Какой-такой внутривид, никто не понимал, а некоторые и вовсе решили, что им похабщину какую-то предлагают. Одни навы со птицами разговаривали запросто, пока Финист не запретил:

— С ума сошли? Чтобы каждый встречный-поперечный думал, будто у нас вправду ворота преисподней открылись? Вам хорошо, вы под землю и поминай как звали, а у нас желающих святым воином Прави себя объявить — только повод дай!

Потихоньку начал свежеиспеченный наместник заново армию создавать, собирать бояр со дворянами, какие остались, назначать воевод. Дело это труднейшее, ведь фамилии друг с другом борются за главенство, а при Горохе они вовсе от рук отбились. Забыли, с-собаки, что значит грозный царь! В королевствах себя вообразили, где герцоги с маркизами друг друга в хвост и в гриву метелят, на защиту страны наплевав, а король — это так, для красоты должность! Ну ничего, теперь кончилась вольница. И такой порядок, чтобы с поля боя уходить, когда вздумается, истребить надо. Генералов же Финист с самого начала отменил: заморская должность, вредная. Горох хотел армию не созывной сделать, а такой, чтобы в едином месте жила, жалованье получала и, кроме войны, ничего не знала. Это ж надорвешься ее в мирное время кормить. А еще надобно навами войска разбавить, на поверхность их поднимать снова, как в Багровые Лета начали, да так и не закончили. Совсем хорошо, если они с людьми сходиться начнут. И чтобы полукровки от обоих народов только лучшее взяли — лучшее для Нави, конечно.

Но это все потом. А пока маршем выступили из Лукоморья, по следам сбежавших прихвостней Одихмантьевича. Уже не боялись столицу у ополчения оставить. Солнце играет на копьях и пиках, едут телеги, груженые броней, сверху войско прикрывают рароги и ящеры. Финист — верхом, в поводу каурый конек, на котором маленький паланкин, а в паланкине — Баюн.