Зарницы грозы - глава 21

Рыжая, тонкобровая, глаза чуть с косинкой. Или кажется так — они закрыты, не разобрать толком. Платье черное с серебром. Гроб хрустальный на львиных лапах стоит. Вокруг, зыбко — фигуры. Руки царевны сложены на груди, и в них золотой венец. Вроде человек, а чем-то неземным от картинки веет, словно та сама по себе волшебная.

— Это точно она? — спросил Баюн.

— Она. Я этот язык немного знаю, — ответила Марья. — Но если про нее правда, то найти Елену никому из простых людей не удастся. Гроб ее стоит на острове Буян, или Руян, в чародейском городе, спящем мертвым сном. Сон Елены охраняется крепко, а враги те стражи или друзья — неведомо. Пишут здесь и такое: мертвая царевна должна спать вечно, потому что мир наш ей только снится. И как только Елена пробудится, мы все исчезнем.

— Страшилки, — сказал Баюн. — Не может же царевна сниться сама себе. Она тогда тоже исчезнет. Небось, навы вставили, чтобы ее никто не стал искать. А что за остров Руян?

— Этого никто не знает. Он может быть вовсе не в нашем мире.

— Финист Елены опасается — значит, ближе, чем думаем. — Федот захлопнул книгу. — Тебе спасибо, рысь, дал мне, над чем подумать. Я было решил, ты наместнику с потрохами продался. А ты наш еще. Правда, кавардак у тебя в башке.

Никакой я не ваш, подумал Баюн, я свой собственный. Но смолчал.

— Только про нас с тобой — помалкивай! — Федот погрозил ему пальцем. — Финист, аспид, на меня и так недобро косится. Тебе-то ничего, а я устал уже с царями бодаться.

— Вечно меня хотят куда-то перетянуть! — ворчал Баюн, по сумеркам возвращаясь домой. — Светлые, темные, царевичи, королевичи...

Ощутив на себе взгляд, он поднял голову. На резном столбе сидела большая сова. Сидела не шелохнувшись, точно была у столба навершием.

Рановато что-то для сов! Баюн вздыбил шерсть. Ноздри его вздулись, приоткрывая зубы.

— Кто ты, и что тебе надо? — спросил он угрожающе.

Сова качнулась, будто ванька-встанька. Что-то невидимое порывом теплого ветра пронеслось у Баюна над головой. Птица ошарашенно заухала, хлопнула крыльями, переступила на столбе, оскальзываясь когтями по мерзлому дереву. Посмотрев на первого советника, который точно не мог дать ей ответ, что произошло, сова взлетела и скрылась.

В то же самое время случились две вещи.

Во-первых, на Змиевой улице (бывшей Благочестивой) остановились сани. Из них под руку выбрался некто плешивенький, куцебородый, похожий на дитя человека и лесной нечисти. Холопы поспешно, прикрывая и озираясь, увели его в неприметный с виду домик.

Во-вторых, в Заморье, на улице Сойера (в честь Томаса Сойера, одного из Великих Отцов) остановилась груженая сеном телега, и с нее соскочил, отряхивая одежду, сонный и разбитый Оскар Зороастр. За ним прыгнул Тото. Занимался рассвет — время, когда Гудвин Зет обычно отходил ко сну. Возраст начинает меня убивать, подумал он. Я и раньше-то был не очень крепок, а теперь от меня словно отваливаются части. Так перестает работать часовой механизм: сперва одна шестеренка,потом другая...

— Может, нам с тобой сдаться, а, Тото? — спросил он песика. — В тюрьме хоть кормят, и бегать все время не надо. Да и для чего бегать?

— Ты не чуешь? Пф!

— Что я должен чуять?

— Новое. Свежее.

Оскар понюхал воздух.

— Чье-то стираное белье?

— Ха, — тявкнул Тото. — Я говорю о другом. Вы, люди, никогда не чуете ни грозу, ни землетрясение, ни ураганы. А это такой же ураган, только в наших жизнях.

— У меня вся жизнь — ураган.

— Это потому, что ты перекати-поле. Настоящий ураган впереди, только держись.

Так уж получилось, что путь Оскара лежал с северо-востока на юго-запад. В каждом следующем городе становилось чуточку теплее, но Гудвин Зет все равно зябнул. Он достал из недр плаща флягу и потянул из нее. Тото ударил его лапой по ноге:

— А ну прекрати. Будешь пить — буду кусаться.

— Что тебе не нравится? — миролюбиво спросил Оскар.

— Запах этой дряни, вот что. И еще тебе вредно.

— Шш, не кричи так. Давай поедим.

Трактир в этом городе был только один — «У Руггедо». Оскар добрую минуту смотрел на вывеску:

— Будь я проклят, если это тот самый Руггедо...

Он толкнул дверь и вошел в душный полумрак. Несмотря на ранный час, там уже было двое или трое посетителей. Хозяин скучал, облокотившись на стойку. Завидев Оскара, он разинул рот так, что выпала тлеющая пахитоска:

— Кого я вижу, чесать мой лысый череп!

— Тс! Тихо! — взмолился Оскар, чувствуя кожей удивленные взгляды. — Король Гномов! Ты ли это!

— Какой я сейчас, в курицу, король! — Руггедо вытащил другую пахитоску, пальцем зажег ее, выдохнул дым в лицо Оскару. — Ты что здесь делаешь?

— А ты что здесь делаешь? Я думал, тебя давно за решеткой сгноили!

— Выпустили за хорошее поведение. И засунули в эту дыру.

Когда Оскар в последний раз видел мятежного гнома, тот был круглым, как шар. Теперь Руггедо осунулся, еще больше постарел, а хитрая искра в глазах окончательно сменилась саркастичной злобой. Сначала он был за Микки Мауса. Потом против. Потом против тех, кто был против. Руггедо не нравился никто. В его хорошее поведение было трудно поверить — скорее всего, он исчерпал терпение даже начальника тюрьмы. С Изумрудным Братством гном тоже был на ножах, но ведь столько воды утекло с тех пор...

— Надолго к нам? — спросил Руггедо, протирая кружку.

— Не знаю. Если есть где подешевле остановиться. Ну и работа какая-нибудь, — Оскар понизил голос, — где печать не нужна.

Взгляд гнома метнулся к правой руке Оскара. Тот был в перчатках.

— Работы здесь и так нет, — буркнул Руггедо, — а тем более для беспечатных. Ну ты смеешься, что ли? Валил бы ты отсюда к яйцам, пока цел. Тут на постой целый полк стрелков остановился, прямо на соседней улице. В столицу идут.

— В столицу? — удивился Оскар. — Зачем?

— У тебя палантира нет, что ли?

— Я их не смотрю.

— Ну и дурак! Сборища там будут, сборища! Из таких вот как ты — против печатей, против поборов, против войн, против еще чего-нибудь. А за порядком следить надо? Надо. Чуть ли не со всей страны стрелков созывают, желток им в дышло.

— Это же какие там будут сборища?

— Мирные! Говорят, мирные. Но людей — толпы. Отовсюду стекаются. Микки Маус на ушах своих оттопыренных стоит. Да вон, — Руггедо махнул тряпкой в угол, — там человек, который как раз в столицу идет. Его расспроси.

— Стрелок?

— Одубел, что ли? Нет, обычный. Ну, — Руггедо перешел на шепот, — смотря с какой стороны обычный. — Он затушил пахитоску о стойку и достал новую.

Взяв себе с Тото на двоих цыпленка и воды, Оскар подсел к незнакомцу. Тот, как изваяние, не моргая смотрел в окно. Широкий красный плащ скрывал его фигуру. Выпростанные из рукавов кисти были худыми, паучьими. Оскар отметил про себя, что печати горожанина у человека не имелось, но он, казалось, совершенно этим не был озабочен.

— Добрый день, — сказал Гудвин Зет. — Мне сказали, вы едете в Метрополис...

Незнакомец, не поворачиваясь, разомкнул сухие полные губы.

— Еду. И что?

— Скажите, пожалуйста, что там будет?

Человек повернулся. Он был совершенно сед, лицо бороздили морщины, но глаза сверкали страшным нутряным огнем. Оскар невольно подался назад.

— Сборища, — изрек незнакомец. — Очень много.

— Да, я знаю. Но кто их устраивает? Почему?

— Никто. — Глаза смотрели в упор, прожигая Оскара насквозь. — Люди выходят сами.

— Но так не бывает.

— Однако так и есть.

Человек вновь отвернулся.

— Интересно, — тихо сказал Тото. Он отъел крылышко цыпленка. — А ты жаловался. Давай пойдем с ним.

— Что? Но зачем... Но там стрелки...

— Трус. А я бы пошел.

— У меня быстрый конь, — сказал старик. — Вашему за ним не угнаться.

— У нас нет коня.

— Тем более.

Снова воцарилось молчание. Человек в красном плаще смотрел за окно, видя там что-то, доступное только ему. Оскар и Тото ели. Когда лучи утреннего солнца упали незнакомцу на лицо, тот поморщился, надвинул капюшон и встал из-за стола. Прихватив с пола небольшой мешок, старик вышел. Оскар в окне видел, как человек в красном легко вскочил на крупную серую лошадь, пришпорил ее и пропал во взвихрившейся поземке.

— Ну как? — захихикал Руггедо. — Поговорили?

— И давно он здесь?

— Всю ночь сидел. Не ел, не спал.

— Без печати, — сказал Оскар, — а стрелков не боится.

— Тю, стрелков! Тут приходил вчера молоденький, навеселе. Попытался доколупаться. Ты кто, чего такой смурной, почему побеседовать не желаешь. Этот красный к нему сперва и не поворачивался, но парнишка разошелся, рукой по столу прихлопнул. Старик как на него посмотрел — к месту пригвоздил. Стрелок потом только мычать да ползать мог. Так, на карачках, от нас и уполз.

— Шляпа ты! — с укоризной сказал Оскару Тото. — Поехали бы с ним, никто бы нас не осмелился тронуть!

— Как бы я с ним поехал? Позади седла?

— О! — засуетился Руггедо. Он смахнул тряпкой пыль с висевшего под потолком палантира. — Смотри, смотри! Яйца зеленые! Диких русичей показывают!

На самом деле, конечно, не русичей — для заморца Руггедо и Тридевятое, и Залесье, и все берендейские княжества были на одно лицо. Как раз берендеев и показывал волшебный шар. Оттеснив гарпию, в кадр лез его правитель, Тугарин Змей.

Баюн к тому моменту видел десятый сон. В царском тереме у него были свои покои и постель с теплой периной. Финист даже спрашивал, а спят ли звери в кроватях — может, на полу привычнее. Баюн над ним смеялся. Сразу видно, у человека никогда не было кошки. Это только в пословице волк всегда в лес смотрит, а на деле ни один зверь не променяет тепло очага на сырую землю. На перине Баюн и посапывал, раскинув лапы, когда в дверь постучали.

— А? — Рысь зевнул и тут же чихнул. — Что такое?

— Наместник требуют.

Да Вий его побери!

— Финист, — сказал Баюн, с полузакрытыми глазами входя в покои маршала, — у тебя сердца нет.

— Это не у меня, а у них! — Финист кивнул на блюдце с яблочком, где брызгал слюной Тугарин Змей.

— А в чем дело-то?

Оказалось, Тугарин затеял какое-то большое празднество. Что его укусило затеять это празднество прямо возле рубежей Тридевятого — Всеслав знает. Умом Тугарин никогда не отличался, зато наглости в нем было еще на двоих таких же. Он успел за время царствования Гороха уяснить, что русичи безответны, а ко смене власти еще не привык — или же пропустил ее мимо ушей. Пока берендеи голосили на всю степь и палили из пушек, порубежники молчали, но как только пушечное ядро рухнуло на землю Тридевятого, едва-едва не попав в домик для стражи, не выдержали. Оделись, взяли сабли, пошли выяснять, что творится. Берендеи же были основательно уже пьяными и посоветовали порубежникам отправляться на все четыре стороны. Русичи не стерпели, схватились за оружие. Успела пролиться кровь, прежде чем несколько берендеев, протрезвев и сообразив, бросились их разнимать. До смерти, к счастью, никто еще зарублен не был.

Ну что сделает после этого нормальный князек? Виновных покарает, перед соседями извинится. Но Тугарина нормальным не назовешь. Требует Финиста к ответу призвать, а порубежников княжеству выдать, чтобы головой перед берендеями ответили.

— Нянька его, что ли, роняла? — хмыкнул наместник.

— Тугарин у Заморья кормится, — сказал Баюн, — перед Микки Маусом на цырлах ходит. Мал клоп, да вонюч. Армию его без соли съесть можно, только он ведь заморцам в ножки упадет, и пойдут они его от нас защищать.

— Пущай идут. Мы их радушно встретим. Чтоб я еще перед каким-то Тугариным выплясывал?

— Так а от меня-то что требуется? — зевнул Баюн.

— Соколов туда отправь и последи, что берендеи делать будут.

— Что — всю ночь?

— Потом спать будешь, я тебе обещаю. Не могу же я завтра сонным дела решать.

Тьфу!

Пришлось сидеть у волшебного зеркала, смотреть через соколиные глаза. Чтоб не уснуть, Баюн то и дело кусал себя за лапу. Ум его бродил далеко. Эх, выслать бы соколов облететь все моря и окияны, пусть найдут остров Руян. Должен ведь он где-то быть. Баюн начал клевать носом, но тут же опомнился, хватил себя за лапу до крови, еще и головой о край зеркала для верности стукнулся. Елена Премудрая, небось, его бы не стала нежданно-негаданно в дозор сажать, а сама спать идти. Снова представил рысь хрустальный гроб и рыжую деву. Сколько ей лет — непонятно. Лицо гладкое, свежее, а все-таки не скажешь, что юное. Улыбка еле уловимая на губах. Гроб стоит в темном каменном зале. Потолок высоко. В стенах глубокие ниши. Не открывая глаз, простирает Елена руку и пальцем манит Баюна: иди сюда.

Рысь вздрогнул и проснулся. За окном брезжил рассвет. Зеркало показывало пустую степь.

«Ох, проклятье», было первой мыслью Баюна. А второй: ну и что? Финист сам виноват. Как будто у него больше никого не было. Вряд ли за одну ночь что-нибудь важное случилось. Тугарину ведь тоже спать надо.

Тут Баюн был неправ. Тугарин Змей на Тридевятое давно обиду тешил. Княжество его было из непокорных, с царями не считалось. Один раз, еще при Дадоне, русичи чуть ли не до Тугаринского стольного града дошли, так берендеи их вывели из себя, напросились на оплеухи. То Волх Всеславич, еще юный и малоопытный, царем крутил, силы свои пробовал. Как только щупальце убрал — Дадон опомнился, бросился войска обратно отзывать. Русичи ворчали, серчали, уходили неохотно, уже готовые было Тугарина в порошок стереть, чтобы не маячил более. Князь берендейский тут же — к Микки Маусу жаловаться. С трудом замяли дело. А Тугарин с тех пор поносил русичей на чем свет стоит и во всех своих бедах обвинял.

В ту ночь он побуянил, покричал, птиц Гамаюн заплевал и ушел Хеллион Климмакс доложиться. Яблочек не признавал, считал себя заморцем, волею судеб заброшенным в эти дикие края. Держал у себя палантир, по которому и ведьму дозывался, и новости глядел, и подсматривал, как девицы купаются.

— Что сказал царь Финист? — спросила Хеллион, выслушав Тугарина.

— Ничего не сказал. Спит, наверное.

— Ну и хорошо. Пробуждение у него будет несладким.

— Я один на один против армии тьмы, — намекнул Тугарин.

— Я это знаю. Финист самонадеянно думает, что про него забыли. Он ошибается. Мы из милости своей позволили им немного отлежаться, чтобы эта война не превратилась в издевательство над немощными. Но время вышло. Готовь портал, мы скоро прибудем.

— Вы пройдете через нас? — спросил Тугарин со сладким замиранием сердца.

Вий даровал заморскому демону умение, каким ни один из когда-либо рождавшихся демонов еще не обладал — вызызвать любовь и преклонение перед Заморьем не только у заморцев, но и у жителей прочих стран. Как правило, те княжества и царства были мелкие, а люди, попадавшие под чары — безвольные, малодушные и легко управляемые. Однако если человек и до того относился к Заморью неплохо, влияние демона усиливало эти чувства во много раз. Так он собирал огромные армии последователей, несмотря на ненависть к заморцам целых государств.

— Мы пройдем через вас, — сказал Хеллион Климмакс, — как через дверь. Но есть еще и окна, и чердак. Маршалу самое время задуматься, каким путем он будет удирать. Может быть, мы предоставим ему такую возможность.