Стакан, Роман и Достоевский

Рано утром я шла по улице, бережно держа в руках стеклянную бутылку молока. Холодное стекло вызывало у меня очередные приступы кашля, которые совсем нетрудно спровоцировать. Ведь я болею.
Раньше, когда я болела, бабушка брала гранёный водочный стакан деда, сыпала туда зубки чеснока, заливала их молоком, настаивала, и поила меня. Лечила. Бабушка – грандиозный энтузиаст. Была. Бабушки нет, но стакан остался. Его тёмно-зелёный цвет будит меня по утрам, когда солнце давит на стеклянные грани.
В детстве меня любили, ну, мне так казалось, по крайней мере. Но вся нетрадиционная медицина была испытана на моём организме.
Однажды мой живот раздулся до размеров огромного морского ежа, именно тогда проснулся медицинский энтузиазм моей бабули. Я пила лиловый раствор марганцовки. Под луной. Под жирным лоснящимся светом луны. И под смех мальчишек.
Вообще, я несу  молоко своему другу Роману. У Романа есть два кота. Достоевский и Толстой. Вечерами он разговаривает с Достоевским и Толстым. Роман – филолог и немного не в себе.
У меня снова накопилось к нему много вопросов. Скорее по части философии, чем филологии, но думаю, что Роман знает.
Когда-то давным-давно отобрала у подруги книгу Шопенгауэра. Думаю: «Наконец, почитаю!». Никаких восторгов, к сожалению. Только безрассудная неконтролируемая агрессия. Как можно писать о женщинах такие мерзеннейшие вещи? Они обвиняются во всём том, в чём только можно обвинить. Через месяц в руках оказывается Ницше. Тоже самое. Лёгкое, где-то утяжелённое злобой, презрение и слепое равнодушие к любым достоинствам женщин. Мало того. Вот это: «Не забудь плеть, когда отправишься к женщине». И это из уст старушки!! А ведь я так старательно доверяла всем предшествующим размышлениям и наставлениям Ницше.
Роман объяснил мне, что Ницше увлекался философией Шопенгауэра, и ещё сказал, что больше ничем помочь не может.
Сегодня мне пришлось ехать в другой конец города ради Романа. И молока. Я повстречалась со многими взглядами. На меня пал взгляд презрения и холодной ненависти. Мой недруг. Презирает меня за то, что я -  не Майкл Джордан.
Затем я повстречалась со взглядом сожаления и потерянной молодости. В синих жилистых руках крохотная старушка держала шафраны. Она смотрела то на цветы, то на своего мужа, такого же крохотного дедушку.
Я не готова была встретиться со взглядом горя и разрушения, но встретила безумную бранящуюся женщину. Перед ней все расступались, боясь поглотиться этой метущейся разрушительной субстанцией. Точка бед и горя. Точка неисправностей.
Я могла бы увидеть влюблённые взгляды, но глаза целующихся были закрыты. Когда я училась в школе, наш историк говорил нам, что целующиеся в очень людных местах  теряют что-то. Сокровенность момента?
Увидела смеющийся взгляд. Таких сейчас не много, а, если и есть, то спрятан под толщей наушников. Я и сама часто прячусь.
Как-то, вот так укутавшись в наушники, спрятавшись за «Bohemian Rhapsody» и Фредди Меркьюри, я куда-то очень торопилась. Передвигалась по городу. Такой промозглый день. Жирный ливень. Все ботинки в лужах. Старенький троллейбус стоит по колена в воде. Водитель курит на улице. Троллейбус наконец заводится, вбегаю в последнюю дверь. Сажусь. Напротив меня, метрах в двух-трёх, сидит маленькая девочка. Она держит  в руках тряпичную куклу, которая разговаривает с мизинцем девочки. Я улыбаюсь. И вдруг, девочка  смотрит на меня и тоже начинает улыбаться. Потом смеётся. Глядит на меня, заливаясь от смеха. Все пассажиры оглядываются в надежде увидеть что-либо смешное в моей внешности. Всю дорогу поворачиваются-отворачиваются, а малышка посмеивается. Никогда не знаешь, почему дети смеются над тобой. Эта девочка разбудила меня, освободила от тяжёлого асфальтного города. А, когда я выходила, её мама сказала мне: «Спасибо». Дети добрые. И чистые. Даже самые грязные дети - чистые.
Наверное, поэтому и ношу Роману молоко. Чистый, как ребёнок…