Дом пионеров. Цикл из пяти рассказов

Филателия (рассказ первый)


Бывший первый секретарь горкома комсомола, бывший освобождённый парторг одного из предприятий Минсредмаша, а ныне директор дома пионеров и школьников не без изрядного усилия открыл тяжёлую дверь вверенного ему объекта внешкольного образования, и с ненавистью в очередной раз измерил взглядом длинную и весьма крутую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж.

- Я бы этого дореволюционного архитектора заставил бы раз десять подряд спуститься по ней и подняться, а потом бы ещё и мордой его по ней проволок. Тогда бы он понял, что нельзя так издеваться над ответственными людьми. Надо понимать, что ответственные люди – это люди отнюдь не первой молодости и не спортсмены-скалолазы, а люди, заработавшие на руководящей работе и гипертонию, и ишемию, и люмбаго, и много чего ещё.
Но больше, чем всё перечисленное, его беспокоил и огорчал геморрой.
- Вот ведь зараза какая, - ворчал  себе под нос Вадим Кариков, взбираясь по проклятой лестнице. – Плюс ко всем неприятностям, болезнь ещё и крайне деликатная.


Он вспомнил, как записался к врачу по этому поводу. Записали к хирургу, по фамилии Ничипоренко: узкого специалиста в райцентре не было.

- А что, Ничипоренко – это мужчина или женщина? – доверительно спросил он у регистраторши.
- Мужчина – опытный, пожилой, - понимающе ответила регистраторша.
Вадим успокоился.


- Хорошо, что мужик, да ещё опытный, да ещё пожилой. Раз пожилой, то, поди, сам с геморроем ходит. Значит, проблему на своей прямой кишке изучал, - думал он, отыскивая нужную дверь.


Но когда Вадим, отсидев длинную очередь, зашёл в кабинет, его ожидал неприятный сюрприз: кроме хирурга, в кабинете находилась молодая и, как показалось Вадиму, очень симпатичная медсестра. Она сидела за столом, тут же, рядом с кушеткой, шевелила какими-то бумажками и сверкала круглыми коленками. Ни о каком геморрое в такой обстановке, конечно, не могло быть и речи. Увидев симпатичную девицу, Вадим сразу приободрился, расправил плечи, провёл ладонью по остаткам волос, заулыбался всем присутствующим, быстро согнав с лица страдальческое выражение, с которым обычно заходят в кабинет врача. И заговорил сочным баритоном:


- Извините, доктор… Я сейчас к вам зашёл только для того, чтобы узнать, когда у вас бывает поменьше народу. А в данный момент мне необходимо срочно отбыть на совещание в горком партии – машина уже ждёт у подъезда.


Девица зыркнула на него с любопытством.
- Видите, как получилось… Хотел, так сказать, на общих основаниях – вместе с народом… Но, к сожалению, не уложился… Так когда же к вам лучше зайти?


Получив добрый совет, он с облегчением покинул кабинет врача.
- Повезло доктору – какую помощницу себе оторвал. А ведь он лет на десять меня постарше. А мне-то в мои сорок семь ну прямо кикимора в лице методистки досталась. Как погляжу на неё, так только и хочется, что напиться и ничего больше. Между тем, помощь и мне нужна бывает…
Так думал Вадим, унося свой геморрой подальше от глаз представительницы прекрасного пола.


Через месяц, уже в областном центре, он побывал-таки на приёме у узкого специалиста. Тот помимо выписки лекарств, дал ему целый список рекомендаций, надо заметить, трудновыполнимых. Это касалось физической активности, режима питания… А самое главное, - доктор всё напирал на то, что надо бы бросить пить…


И что это за идефикс поселилась в умах врачей всех профилей? Как сговорились! Чуть что - так «бросить пить». Как будто «бросить пить» - это панацея – лекарство от всех болезней, в том числе и от геморроя. Как будто бросишь пить – и все болячки как рукой снимет.


По жизни Вадим замечал совсем другое. Иной пьёт, пьёт…, а потом под давлением медиков и родни бросает. И тут-то его и разбивает инфаркт или инсульт. А там и некролог в местной газете появляется, и спи себе спокойно, дорогой товарищ… Видно, нам – русским людям, без спиртного никак нельзя. Вон и «Настойка стальника» - лучшее средство от геморроя, и та настояна на чистом спирте. А на вкус, так хороший коньяк напоминает. И круг, выходит, замыкается таким образом…


Вадим уже осилил половину бесконечной лестницы, когда на верхней площадке распахнулась дверь, из неё с шумом и гамом высыпала дюжина мальчишек, и, словно лавина, с грохотом устремилась вниз.


- А ну, стоять! – заорал Вадим и распростёр свои объятия навстречу лавине.
Лавина замерла, съёжилась и шумно задышала. А Вадим подумал, не переборщил ли он с суровостью окрика? Так и кружковцев распугать можно. А это тебе не школа: силком ходить никого не заставишь.


- Это какой кружок? – уже спокойно спросил он.
- Филателистический… Филателистический…, - многоголосо и несколько испуганно ответила лавина.
- Так почему же вы, филателисты, несётесь так, что чуть не сбили с ног вашего директора?



Вадим оперативно перешёл на отеческий тон.
- Спускаться по лестнице, да ещё такой крутой и длинной, ребята, надо спокойно. А то загремите вниз и потом костей не соберёте – нижняя площадка-то цементная…И потом, вы все пионеры и, следовательно, должны быть похожи на группу пионеров, а не на стадо павианов… Верно я говорю?

- Верно…, верно, - виновато ответила лавина и нетерпеливо затопталась на месте.
- Ну, что же, - продолжал Вадим, отступив в сторону.  – Идите спокойно, не толкайтесь, не шумите, соблюдайте осторожность, - уже совсем по-отцовски закончил он, делая приглашающий жест вниз.
Лавина молча просочилась в образовавшуюся брешь и утекла на улицу.


- Это, выходит, Лёшка пацанов на полчаса раньше отпустил, - раздражённо подумал директор. – Надо ему задницу надрать и прямо сейчас. Кстати, и методистка, завуч наш, на него вчера жаловалась за шум на занятиях.


Вадим заглянул в классное помещение и попросил ведущего филателистический кружок студента – заочника филфака пединститута зайти к нему в кабинет. Двадцатисемилетний студент-заочник четвёртого курса тут же зашёл.


- Послушай, Алексей Михалыч, ты что же это своих на полчаса раньше отпустил?
- Да вроде как план занятий раньше времени выполнил…
- Ишь ты… План занятий выполнил… А он у тебя есть, план-то? Может, покажешь?..


Алексей Михалыч виновато опустил глаза.
- И я ведь знаю, что это не первый случай… Чтобы больше этого не было. Занятия надо проводить от звонка до звонка.
- Да трудновато занять чем-то пацанов целых девяносто минут. Из них энергия так и прёт…


- Тебе деньги платят именно за то, чтобы ты эту дурную энергию в нужное русло направлял… А почему позавчера у тебя на занятиях такой гвалт стоял? – Ольга Акимовна жаловалась.
- Марку редкую один кружковец принёс для обмена, так чуть не подрались из-за неё.


- Ты этим обменам не потакай, а то они, глядишь, и торговать там у тебя начнут… А что это за редкость такая, из Ленинианы, что ли?
Чрезвычайно глубоко скрытая издёвка прозвучала в этом вопросе. Алексей её услышал, но вида не подал, ибо прекрасно понимал, что подобное в устах начальства замечать не принято. Это они – начальство, хулиганят как бы для себя, для собственного удовольствия. Это они так тонко шутят сами с собой, демонстрируя самим себе свой высокий уровень развития, имея при этом в виду тот непреложный факт, что подчинённый определённо до этого уровня не дотягивает, а потому столь глубоко спрятанную издёвку заметить не способен.


- Да нет. Островного государства Сен-Пьер и Микелон. Это и не государство даже, а «заморская территория» Франции.
- Что за зверь? Я про этот Микелон и не слышал никогда… Где это?
- Я в справочнике посмотрел… Это две группы небольших островов вблизи восточного побережья Канады.


Вадим посерьёзнел. В нём вдруг взыграла вся его партийно-педагогическая сущность.
- Скверно, Алексей Михалыч… Скверно…


- Что скверно, Вадим Сергеевич?
- А скверно то, что твои кружковцы проявляют такой повышенный интерес к марке какой-то сомнительной «заморской территории» … А чьи военные базы могут находиться на этой «территории», ты не знаешь?..
А куда нацелены ракеты, расположенные на этих базах, ты догадываешься?..


- Ну, так если бы это была бы  уж очень зловредная «территория», то, поди, марку с этой территории и через нашу  границу бы не пропустили, - позволил себе поиронизировать Алексей.
- Да-да, - охотно закивал Вадим. – Иронизировать вы, молодые, уже научились. Работать только ещё не умеете… Ты, Алексей Михалыч, методичку-то свою читал, которую я тебе лично вручил, когда ты только приступил к делу?

- Просматривал…
- И что же ты там усмотрел?... Молчишь?.. Забыл уже, наверное? Так я тебе напомню… Там написано, что педагог должен формировать интересы детей… Понимаешь – формировать, а не потакать неизвестно откуда взявшимся. Филателия – это чрезвычайно благодатное поле для воспитания подрастающего поколения. Ты должен, в первую очередь, ориентировать кружковцев на коллекционирование Ленинианы. Можно собирать Великую Отечественную войну, космическую тематику, спорт, или, в конце концов, советскую хронологию. Необходимо создать такую атмосферу в кружке, чтобы они дрались за марку из той же Ленинианы.


- Да их пруд пруди. Чего из-за них драться?
- Ну, не скажи… Я в этом деле тоже кое-что смыслю. И там есть редкие экземпляры. Например, марки двадцать четвёртого года, выпущенные по случаю смерти вождя. Вот за них пусть и дерутся – мы только рады будем. А к иностранным маркам необходимо воспитывать неприязнь и объединять их общим термином – «иностррранщина»…
И Вадим изобразил на лице выражение крайней неприязни.


- Надо добиться того, чтобы они к этой иностранщине испытывали просто брезгливое чувство, а перед Ленинианой – благоговели.
Алексей скептически покачал головой.
- Трудно это. Ребята ведь отнюдь не первоклашки. Они приходят в кружок с уже оформившимися интересами…
- Переориентируй… Тебе деньги платят не за приятную прогулку, а именно за сложную, кропотливую, ответственную работу – работу по воспитанию подрастающего поколения. И не надо упирать на то, что трудною. Прежним поколениям педагогов в сто раз было труднее, а какой результат давали?
- Какой?
- Отличный результат! Отличный! Вот, например, Александр Матросов…


Не ожидавший столь хрестоматийного примера, Алексей невольно изменился в лице.
- Нет,  я вполне серьёзно… Ну, сам посуди – а пацан мечтал умереть за Родину лицом на запад и осуществил свою мечту… И, между прочим, не он один. А в каких условиях воспитывался?.. Ты ведь знаешь, что он детдомовский.
Алексей кивнул.
- Вот тебе и условия… А особенно в то время. Голод, нищета, отсутствие педагогического опыта, а какой результат!.. Я тебе скажу, что от нас – современных педагогов - такого же результата ждут. И мы должны  к этому стремиться. А я сомневаюсь, что твои кружковцы готовы умереть за Родину лицом на запад.


- А если беда с востока придёт, - с плохо скрываемой иронией спросил Алексей.
Вадим на сей раз на иронию внимания не обратил.
- Не важно лицом куда, главное – мечтать умереть за Родину.


Вадим встал из-за стола, заложил руки за спину и прошёлся по кабинету. Сейчас он снова чувствовал себя парторгом многотысячного трудового коллектива – воспитателем трудящихся в духе беззаветной преданности и любви к Родине, к партии, к её Ленинскому центральному комитету.


- Тогдашние педагоги и воспитатели, - продолжал он, - как-то умели из говна конфетку сделать. А теперешние педагоги?.. Вот вы – молодёжь - можете это сделать? Каков ваш ответ?..
- Здорово у Вас получается, Вадим Сергеевич, - усмехнувшись, констатировал Алексей.


Вадим надулся от удовольствия.
- А как же ты думал. Я пятнадцать лет в парторгах ходил, и учитель у меня был что надо… У вас кто историю КПСС читал?
- Константинов.
- Да неужели! Всё ещё работает? – старый чекист?!
- Динозавр…
- Так ведь он-то меня и учил в своё время, а теперь вас – дураков учит… Говорил он вам, за что диплом выдаётся?
- Говорил.


- Вот так-то… Не за то, что вы научитесь подлежащее от сказуемого отличать, а за то, что стали настоящими советскими людьми… А про то, как колхоз организовывал?
- Рассказывал… Я говорит, собирал людей утром, клал наган на стол, а потом спрашивал: «Ну, кто сегодня не выходит на поле?». И все выходили…
- Вот то-то и оно… А нам теперь без нагана, считай, ту же задачу выполнить надо, образно говоря, конечно. И задача, хочу заметить, не простая, так как всё усиливается противодействие со стороны Запада – идеологическим диверсиям нет конца… А ты говоришь – Микелон… Вот через такие «микелоны» и просачивается к нам идеологическая зараза. А мы, стало быть, должны противопоставить ей что?.. – Лениниану, ну, и всё остальное. Наша идеология - это твой наган, если хочешь знать…


- Боюсь, ходить перестанут, если я начну больно напирать на идеологию.
- А вот и нет! – горячо возразил опытный Вадим. – Как раз наоборот… Ты должен напирать не просто сильно, а так сильно, чтобы аж дым пошёл. Ты должен пацанов зажечь, увлечь, повести за собой… Ты должен стать для них не просто преподавателем – руководителем кружка, а вожаком, лидером. Тогда они будут делать всё, что ты им скажешь, и слушать тебя будут с открытыми ртами. Но чтобы этого добиться, ты должен обязательно сам верить в то, что говоришь. Это метод верный – испытанный. Дети очень тонко чувствуют фальшь. А если поверят, то уж пойдут за тобой и в огонь и в воду.


-Ну, например, во что я должен заставить их поверить и сам поверить заодно?
- Ну, допустим, в то, что всё прогрессивные филателисты мира уже давно собирают в основном только Лениниану. Что спрос на эти марки в мире настолько велик, что скоро почти все их вывезут за рубежи нашей Родины, и лет через пять их очень трудно будет достать даже у нас в стране.


Алексей задумался.
- Предположим, они поверят, но надолго ли?
- А ты не допускай идеологической пустоты. Ты должен постоянно будировать/1/ сознание кружковцев. Ты не должен допускать идеологического застоя. Ты должен им объяснить, что, в конце концов, тупое собирание марок – это не самое главное.
- А что главное?
- А главное – привязать этот процесс к незыблемому монолиту наших ценностей…


Вадим определённо вошёл в пропагандистский раж. Его охвати вдруг творческий подъём, как бывало некогда на партийной работе. Заложив левую руку за спину, он энергично тыкал указательным пальцем правой руки вперёд и вниз. Мешки под его глазами вздрагивали в такт движению руки.
- Надо творчески подходить к делу, - творчески… Надо показать ребятам, что марка – это не просто знак почтовой оплаты, а символ, несущий огромную смысловую и идеологическую  нагрузку…


Он сделал паузу и, задрав голову к высоченному потолку, несколько секунд напряжённо думал.
- Расскажи им историю о том, - начал он проникновенно, - что здесь у нас – неподалёку, например, в Карачане, в тридцати километрах, живёт младший брат фронтовика, который как бесценную реликвию хранит марку с изображением Владимира Ильича Ленина, которую ему передал погибший на войне старший брат. Расскажи им о том, как этот самый брат героически воевал с первых дней, а в кармане гимнастёрки среди документов как зеницу ока хранил марку с изображением вождя. А потом он был тяжело ранен уже под Берлином – попал в госпиталь.



Рана оказалась смертельной. И вот он, чувствуя приближение смерти, попросил одного из своих товарищей по госпиталю, который оказался его земляком, в числе кое-каких других личных вещей, передать эту марку своему младшему брату в село Карачан. Расскажи, как бережно хранит младший брат эту марку, как он, впоследствии, собрал к ней всю Лениниану и как он горд тем, что у него есть эта марка – марка, обагрённая кровью его погибшего на войне старшего брата.


 Алексей сначала со скепсисом, а теперь с неподдельным интересом слушал своего руководителя.
- А потом, - увлёкшись полётом собственной мысли, продолжал Вадим, - предложи им посетить этого брата фронтовика – обладателя столь ценной реликвии. И предложи – не ехать туда на автобусе, а под девизом «не ищи в жизни лёгких путей» совершить пеший поход, преодолевая лесные чащобы, форсируя реки и болота… А теперь представь себе: поздний вечер, пионерский костёр в лесу, крики ночных птиц, снопы искр взлетают в бездонное звёздное небо… И тут-то ты им объяснишь – что же такое филателия. Ты объяснишь им, наконец, что филателия – это наше оружие…


- Здорово вы придумали, Вадим Сергеевич. Только вот брата фронтовика где же взять?
- Да нет ничего проще… Вон драмтеатр – через дорогу перейти. Я  всех актёров знаю. Там есть подходящий, по кличке Котя. Он тебе за литр такого брата-фронтовика отыграет – засмотришься и прослезишься. И с карачанским начальством мы этот вопрос согласуем. Деталей они  знать не будут. А по такому случаю этот самый брат, то есть Котя, примет ребят не у себя дома, а в клубе. Это же вполне естественно… Да после такого похода, да после встречи и беседы с Котей они у этой самой марки готовы будут сутки в почётном карауле отстоять. Или, скажешь, не так?


Алексей почесал затылок и подумал, что так-то оно может и так, но больно надо за такие гроши и так вкалывать: форсировать реки, глотку драть и тому подобное. И ещё ответственность за пацанов какая – за этих будущих Матросовых… Не ровен час, потонет кто-нибудь, не дожив до амбразуры…


- А теперь вернёмся к главному, - увлечённо продолжал Вадим. – Добиться всего этого ты сможешь только тогда, когда сам вовсё это поверишь. Только тогда ты обретёшь способность убеждать, зажигать и вести за собой.
- Да как же я во всё это поверю, когда знаю, что вы всё это придумали? – неподдельно изумился Алексей.
- А Достоевский «Братьев Карамазовых» разве не придумал?.. А тот же Ульянов как сыграл, как вжился в образ?..  Вот и я тебе роль придумал, и ты должен вжиться в эту роль на все сто… А делается это так… Ты должен полностью слиться с тем образом, от лица которого выступаешь. Вот я, в былые времена, перед выступлением очень тщательно работал над собой – входил в роль.
- В какую роль?
- Ну, скажем, в роль пламенного трибуна… Надо отрешиться от всего повседневно-рутинного, забыть обо всех сомнениях, накрутить себя в нужном ключе. То есть я – это уже не я, а пламенный трибун… Это можно делать везде, даже сидя в президиуме. Но вот что важное я тебе скажу, не как своему сотруднику, а как мужик мужику: минут за пять – десять до начала выступления, надо хлопнуть стакан… Все так делают… Если ты в президиуме, то встал под каким-то предлогом, а кулисами из портфеля пузырь вынул, быстренько хлопнул и снова сел, а через несколько минут и твоя очередь.


- А без этого никак нельзя?
- Понимаешь, Алексей Михалыч, без этого трудно… Войти в образ можно и на трезвую голову, а вот удержаться в нём достаточно долго получается не всегда – выпадаешь… И не ровен час, случится это во время выступления. Аудитория это непременно заметит, и доверие к оратору сразу улетучится, контакт с залом будет утрачен. А это провал…


- Вы говорите прямо как артист.
- Так мы все и есть артисты. Вся жизнь театр, а люди в нём – актёры – это неглупый человек сказал, по фамилии Шекспир./2/ Вся история человечества – сплошные придумки, а результат, тем не менее, в виде прогресса налицо.


- Ну, это у ж я не знаю, Вадим Сергеевич. Мы вроде как ГИТИСов не кончали.
- И мы не кончали. А только, если человек не дурак, жизнь, которая лучший учитель, его не хуже ГИТИСа научит перевоплощаться и входить в нужный образ. Разведчики тоже ГИТИСов не кончали, а как работают! .. Эх, Алексей… Я вот, например, десять лет назад на областной партийной конференции так выступил, что мне зал десять минут стоя аплодировал… Да… Это был мой звёздный час. После этого выступления передо мной открылись необозримые возможности для карьерного роста. И архизаманчивые предложения были. Сам первый секретарь  обкома сказал мне, пожимая руку: «Вадим, ты мне нужен».


- Почему же вы отказались?
- Почему отказался… Яне отказался.
- Вадим устремил в окно взгляд, полный тоски и сожаления.
- Просто здоровье подвело… Болезнь помешала- тяжёлая продолжительная болезнь… Лечился долго… И рецидивы были – тяжёлые рецидивы. Спасибо, жена меня поддержала – не бросила. Она всегда в меня верила. Я ей, может быть, жизнью обязан. Я и теперь, честно сказать, прибаливаю. Болезнь, видишь ли, перешла в  хроническую форму, к тому же возраст…


Алексей понимающе вздохнул и перемялся с ноги на ногу.
- Ну, не будем о грустном.
Вадим встрепенулся, и в глазах его вновь вспыхнули огоньки профессионального массовика-затейника.
- Так что, Алексей Михалыч, возьмешься за осуществление этого мероприятия? Осилишь?.. Я на бюро горкома предложу – уверен, что поддержат нс и помогут…
- Даже и не знаю, Вадим Сергеевич. Скорее всего, что нет.


Вадим облегчённо вздохнул, но выдал свой вздох облегчения за вздох сожаления. Ему тоже было неохота возиться с этим громоздким мероприятием. На словах он ещё мог потрибунить, а делать ничего не хотелось.
- Вот так у нас всегда… Молодёжь и подростки у нас хорошие, но работать мы с ними не хотим – ленимся а потом удивляемся тому, что они больно до «микелонов» падки.


Он собрал со стола какие-то листы и стал их тщательно утасовывать, давая тем самым понять, что разговор окончен.
Да и, честно сказать, выдохся он – много сил и энергии потратил сейчас на воспитание своей смены. Наступила реакция после творческого подъёма.
- Ну, я пойду, Вадим Сергеевич?
- Иди, иди – отдыхай, - ответил Вадим, не глядя на Алексея и как бы потеряв к нему всякий интерес.


Алексей вышел из кабинета и пошёл в класс за своими вещами. А Вадим бросил на стол утасованную пачку бумаг и с недовольным выражением на лице стал соображать, - что е его беспокоит в данный момент, что же го раздражает и третирует… Ну да, конечно – ему хотелось выпить. Но, во-первых, не хотелось пить «стальник» - этот чёртов травяной коньяк, а хотелось выпить просто водки. А во-вторых, не хотелось пить одному… Он услышал, как Алексей вышел из класса и направился к двери, ведущей на лестничную площадку…


- Лёш, а Лёш!... Зайди ко мне, пожалуйста, ещё на пару слов! – крикнул Вадим, не вставая из-за стола.
Алексей внимательно прислушался к интонации.
- Сейчас не иначе как предложит зайти выпить и, поди ещё, за водкой пошлёт, - с опаской подумал он.


Это никак не входило в его планы. Он собирался сегодня вечером идти в кино со своей невестой Наташкой на «Золото Маккены». Алексей мысленно плюнул и вошёл в кабинет с исключительно официальным видом, давая тем самым понять, что не собирается отвечать взаимностью на тёплое неофициальное обращение… Вадим коротко глянул на него и всё понял.


- Ладно, иди, - понимающе – разочарованно выдохнул он и махнул ладонью.
Алексей поспешил удалиться.
- Тоже мне – тишайший… Молодой ещё – начальство не уважает. Но ничего: жизнь обломает, жизнь научит…
Откуда ни возьмись в кабинет влетела возбуждённая Ольга Акимовна.
- Вот и хорошо, Вадим Сергеевич, что вы его пропесочили. А то он совсем обнаглел… Меня ни во что не ставит… Ему бы строгача влепить, да с занесением.


-Ну, вы же знаете, Ольга Акимовна, что он у нас совместитель – какое занесение…
- Вот и жаль! А то бы влепить, да с занесеним…
- Ишь, какая ретивая, - вяло подумал Вадим. – Наверняка на соё место метит… Я бы десять таки ретивых на одну красивую поменял… А может, ей предложить выпить чашечку ко…фэ?
Методистка, гордо тряхнув жиденькой чёлкой, направилась к двери.


- Ольга Акимовна, - окликнул её Вадим.
- Да, Вадим Сергеевич.
Ольга Акимовна резко повернулась к нему на сбитых каблуках., изобразив на лице крайнюю степень дружелюбного рвения.
- Эта уважает, - с удовлетворением подумал Вадим, - но, пожалуй, кофе я ей предлагать не стану.
Он со вздохом тяжело поднялся из-за стола.
 - Нет, ничего, Ольга Акимовна… Ступайте.. В другой раз…


/1/ Вадим употребил это слово в значении  «будоражить, побуждать к действию», что неверно, но было весьма распространено среди советских руководителей низшего и среднего звена в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов прошлого века.






Приоритет ценностей (рассказ второй)

Первомай, как водится, отгремел, и тут же, как обычно, дело пошло ко Дню Победы. А начало месяца выдалось прохладным - зарядили дожди.


Алексей сидел в своем классе с пятью оставшимися к этому времени кружковцами: все остальные постепенно рассосались. Этих удалось удержать только обещанием, что он научит их делать дефицитные кляссеры. Честно сказать, Алексей и сам не умел их делать, но волну интереса разогнать смог, и теперь пятеро самых упорных пыхтели, вырезая из картона заготовки для склеивания вожделенных альбомов.


В коридоре послышались шаги методистки Ольги Акимовны, какой-то неясный шум, возня, и взволнованная методистка, приоткрыв дверь класса, поманила Алексея выйти. Алексей вышел.


- Уберите, пожалуйста, куда-нибудь это…- попросила она его, стараясь скрыть волнение, и указала рукой на закрытую дверь, ведущую на лестничную площадку, а сама поспешно скрылась в директорском кабинете.


За дверью слышалась какая-то возня и не то собачий скулёж, не то нечленораздельное человеческое бормотанье. Алексей осторожно надавил на створку и выглянул на площадку. В свете слабенькой электролампочки он увидел некое существо, в котором, впрочем, без особого труда распознал человека. Но это был человек в усечённом виде – без обеих ног. Ноги отсутствовали от середины бедра, а оставшиеся части были обуты в подобие стаканов, сшитых их кирзы. Туловище было облачено в неимоверно грязную, рваную телогрейку, а на голове красовался бесформенный кожаный треух. Алексей застыл в растерянности. Вдруг существо протянулось к нему, как бы просясь на руки, и с гримасой плача на лице попыталось что-то сказать. Но вместо слов из перекошенного беззубого рта вырывались лишь  нечленораздельные звуки и всхлипывания. Ошарашенный Алексей снова прикрыл дверь и без стука вошёл в директорский кабинет, находящийся как раз напротив. Там он увидел Ольгу Акимовну и понял, что она едва успела отскочить от двери и вперить взгляд в какую-то бумагу. Но уже в следующий момент, не смея более скрыть своего волнения, она бросила её на стол.


-Алексей Михалыч, я вас прошу, уберите его отсюда, - чуть не плача умоляюще заговорила она. – Это же наказание какое-то. Как только Вадима Сергеевича нет, он сюда прилазит, а я его ужасно боюсь…
- А откуда он взялся? – растерянно спросил Алексей.
- Да из кочегарки… Я вас очень прошу, Алексей Михалыч, уберите его отсюда!


Алексей отметил, что впервые за весь учебный год Ольга Акимовна обратилась к нему по имени и отчеству. Раньше она каким-то образом ухитрялась обходиться вообще без обращения.
- Видно, не на шутку перепугала её встреча  с осколком уходящей эпохи, - подумал он, направляясь выполнять нижайшую просьбу начальства.


Существо всё ещё царапало дерматин по ту сторону двери и силилось что-то произнести. Алексей вздохнул и решительно вышел на лестничную площадку. Существо притихло, устремив на него взгляд, полный тоски и безысходности. Оно, наверное, понимало, что его сейчас будут спускать с лестницы. Понимало потому, что других вариантов никогда и не было. Алексей потоптался на месте, принимая перед поднятием тяжести устойчивое положение, подхватил существо под руки и приподнял. Он чуть не упал, сделав несколько поспешных шагов назад, настолько неожиданно лёгким оказался этот усечённые человек. Затем он опустил его на пол, перехватил со спины, чтобы таким образом отдалить от себя то, что когда-то было лицом,  потащил вниз. Существо продолжало всхлипывать и всё задирало голову, чтобы увидеть Алексея и что-то сказать ему. Пока не закончилась лестница, из всхлипываний и бормотания Алексей успел понять  только то, что существо некогда ходило в атаку, производя, таким образом, разведку боем. Но, опять же из бормотания, следовало, что в атаку оно ходило почему-то не с винтовкой, а с палкой. Он списал это на счёт того, что фронтовик в данный момент был явно нетрезв.


Тяжёлая входная дверь открывалась прямо на тротуар центральной улицы города. Несмотря на дождь, по тротуару сновали люди, и Алексей поторопился завернуть поскорее со своей ношей во двор, через рядом находящиеся ворота. Сокрывшись от глаз людских, он огляделся и решил оставить фронтовика здесь, притулив в углу между воротным столбом и стеною здания дома пионеров. При этом он логично рассудил,  что если уж незваный визитёр забрался по крутой лестнице до второго этажа, то отсюда до кочегарки и подавно доберётся самостоятельно. Он поставил «получеловека» в угол и для большей его устойчивости прислонил к опоре, слегка подтолкнув в спину. Но едва он отступил, сделав шаг назад, фронтовик тоже качнулся в обратном направлении… Алексей было ринулся, чтобы поддержать его – не дать упасть, но тут же понял, что «получеловек» и сам неплохо держит равновесие, крепко упираясь в землю своими культями.
- Ну, тем лучше, - подумал Алексей и, бросив последний взгляд на фронтовика, оставил его одного дальше решать свои жизненные проблемы.


Он поднимался по лестнице, удивляясь тому, насколько же гадко было на душе. Заходить к Ольге не стал, а сразу пошёл к своим кружковцам и объявил им, что на сегодня всё…  До конца занятий было ещё более получаса, но Алексей решил, что, с учётом спецзадания, он на сегодня своё уже отработал и что Ольга ему сегодня и слова не скажет. Поди, от страха уже все бумажки перечитала и отчётов понаписала на два года вперёд.


Он вышел на улицу под моросящий дождь и с опаской заглянул за ворота в угол, где оставил свою ношу. Там никого не было, и Алексей поплёлся домой. Он прошёл уже три квартала, когда с другой стороны улицы был замечен директором дома пионеров и школьников Вадимом Сергеевичем Кариковым. Находясь под впечатлением от встречи с «эхом войны»  не обратил внимания на высокую сутулую фигуру, которая было ринулась в его сторону, но потом передумала.


Осилив лестницу, Вадим оглянулся и в очередной раз подивился её крутизне и неудобности. Войдя в свой кабинет, он застал там методистку Ольгу Акимовну, с которой планировал обсудить кое-какие оргвопросы. Эти вопросы так или иначе касались предстоящего Дня Победы. Каждый кружок должен был отразить очередную дату в своей деятельности, и это отражение в свою очередь должно было быть отражено в годовом отчёте.


- А что, Ольга Акимовна, Хроменков сегодня своих филателистов вовремя отпустил?
- Да, Вадим Сергеевич, - уверенно соврала Ольга Акимовна. – Ну, может быть, минут на пять-семь раньше…
- Минимум как на полчаса – констатировал про себя директор. Но неужели, наконец, спелись, раз выгораживает. Надо будет при случае между ними камешек бросить, а то ведь грамотного руководства коллективом уже не осуществишь. Ибо нет для руководителя положения страшнее, чем быть одному в поле воину. Надо, чтобы все были воинами и насмерть стояли друг против друга. Тогда руководителю работать легко и приятно…
Вадим снял мокрый плащ и по-хозяйски, даже несколько вальяжно расположился за своим столом. Пасторство перед большим коллективом он утратил, но апломб сохранил.


- Ну. Ольга Акимовна, что у нас там ко Дню Победы, какие мероприятия запланированы в кружках?
Ольга Акимовна с готовностью раскрыла свою тетрадку и притупила к докладу.
- В фотокружке, Вадим Сергеевич, руководитель проведёт с ребятами беседу о том, как фронтовые фотографы и кинооператоры в тяжелейших условиях непрекращающихся боёв снимали хронику, приближая таким образом нашу победу. Беседа под названием «пулемётная лента и фотоплёнка вместе приближали нашу победу».


Вадим задумался, но потом кивнул в знак согласия. Ольга Акимовна сделала пометку в тетради.
- В авиамодельном кружке ребята изготовили модели наших истребителей военного времени, а самый старший из них – Козюлин Валера, сделает доклад под названием «Не снарядом, так тараном».


Вадим поморщился, но, подумав, махнул ладонью: мол, пойдёт.
- В судомодельном ребята изготовили модель крейсера… Я думаю, может, он и не времён войны, но крейсер…
- И что?
- Ну, и тоже доклад кружковца «Наш ответ «Тирпицу».
- Это как понимать?
- Руководитель кружка – Боголюбов Борис Борисыч – пенсионер, старенький уже…  Так вот он говорит, что «Тирпиц» был лучшим немецким военным кораблём и что в жестоком бою он был потоплен.
- Вот этим самым крейсером?
- Я поняла, что так.


Вадим саркастически хмыкнул.
- Много он знает – этот Борис Борисыч. Сам-то он и не воевал… И вообще, он бывший речник… Да…, странный дедок. Форменную фуражку, поди, и на ночь не снимает.… Ну да Бог с ним… Пусть будет «наш ответ».
Ольга Акимовна сделала очередную пометку.


- Так… Теперь филателистический… Они готовят тематическую выставку, составленную из марок кружковцев. Выставляться будут в третьей школе: я уже договорилась. Выставка под названием…
Она замялась.
- А вот название Алексей Михалыч ещё не придумал.
- Так вы подскажите ему как методист.
- Я, Вадим Сергеевич, тоже ещё не придумала.
- А хорошо думали?
- Да уж думала, думала…
- Пишите, - звонким голосом скомандовал Вадим, жестом факира отшвырнув в сторону какую-то бумагу.
- Пишите, Ольга Акимовна…


Он встал из-за стола и секунд десять картинно размышлял.
- Пишите… Советские почтовые марки военной серии - зеркало нашей победы.
Ольга Акимовна быстро записала и устремила на Вадима восхищённый взгляд.
- А я думала, думала…
- Наверное, плохо сосредоточились или невнимательно проанализировали исторический материал…


- Да всё как-то времени не хватает, но я постараюсь, я проанализирую…, - залепетала Ольга Акимовна, поражённая зрелостью мышления своего руководителя. – Спасибо, Вадим Сергеевич. Наверное, и в Москве лучше бы не придумали. 


- За что же спасибо?.. Одно дело делаем, Ольга Акимовна, одно дело… А, кстати, о внимательности… На, сколько вы говорите, раньше времени Хроменков отпустил своих ребят?
Ольга Акимовна побледнела, заподозрив неладное.
- Мне показалось, что минут на десять – пятнадцать…
- Вы же говорили – на пять – семь… Вот видите, и тут вам внимательности не хватило… А я его, между прочим, встретил напротив психбольницы. А пока он до психбольницы, да я от неё, то это получается что побольше чем на полчаса…


С одной стороны, Ольга поняла, что влипла, нос другой, заметила, что Вадим, довольный произведённым эффектом, пребывает в хорошем расположении духа.



- Да знаете, Вадим Сергеевич, меня неприятный инцидент совсем выбил из колеи.
- Что такое, - неподдельно заинтересовался Вадим.
- Опять из кочегарки этот прилазил – внештатный помощник кочегара.
И Ольга Акимовна провела ребром ладони по бёдрам.
- А я его ужасно боюсь: он такой страшный.
- А…а, - успокоился Вадим. – Только на себе вы зря показываете, Ольга Акимовна.


- Ой, извините, Вадим Сергеевич, - испуганно отреагировала она и поспешно отряхнула юбку, смахивая воображаемую линию отреза. – Я слышу – на площадке какая-то возня. Ну, думаю, ребята шалят. Думаю, пойду – разгоню. И без ума на площадку-то и выскочила. А там он. Я было назад, а он дверь спиною подпёр и меня своими чёрными ручищами за юбку ухватил. Я еле удержалась, чтобы не закричать… И чего он сюда уже в который раз прилазит?


Вадим лукаво заулыбался.
- Вы Ольга Акимовна, хотите знать, причину?
- Ну, да.
- Тогда, как говорят французы, «ищите женщину».
- Какую женщину?
И без того вытянутое лицо Ольги Акимовны вытянулось ещё на треть.
- Не иначе, как вы ему приглянулись, Ольга Акимовна. Может, он всё прилазит для того, чтобы вам предложение сделать. Ведь недаром же это случается всегда во время моего отсутствия, - подтрунил Вадим.
- Ой, да что вы, Вадим Сергеевич, он такой страшный, - отмахнулась Ольга.
Но, тем не менее, Вадим заметил, что где-то как-то это предположение было для неё лестно.


- Эх, женщины, женщины…, - подумал Вадим, а вслух произнёс6—Да я шучу, Ольга Акимовна. Мы вам, конечно, лучшего жениха подберём. Вот, например, Алексей Михалыч… Что вы о нём скажете?


Ольга посерьёзнела, для приличия делая вид, что не расположена далее продолжать разговор во всё более фривольном ключе.
- А вот, например, Алексей Михалыч, по моей просьбе и отнёс его куда-то. Я в щёлочку подсматривала, как он его по лестнице тащил. Ну, и после этого он сразу ушёл. Может быть, испачкался. Может перенервничал: момент-то не из приятных… А я так вообще была в шоке. Я лишь к вашему приходу кое-как пришла в себя…


- Ну, раз так, тогда будем считать вопрос исчерпанным, - великодушно согласился Вадим. – Но хочу обратить ваше внимание на то, что Алексей Михалыч поступил по-рыцарски. Ольга Акимовна сделала вид, что не обратила внимания на последнюю фразу.


- И как он только по лестнице взбирается? Я не представляю…, - решила она развить задевшую её тему.
- Посредством брахиации, - не упустил случая блеснуть эрудицией Вадим.
- Как вы сказали? – не поняла Ольга.
- Я говорю – в основном при помощи рук.
- А если серьёзно. То чего он прилазит?


- Да как выпьет, так его и тянет рассказать кому-нибудь про то, как он в атаку ходил – осуществлял разведку боем с палкой в руках вместо винтовки.
- А почему с палкой? Винтовок, что ли, не хватало?
- Так, насколько я понимаю, он кадровым солдатом-то и не был. Говорит, ему только пятнадцать исполнилось, когда пришли свои, собрали всех, кто по росту и по комплекции издали за взрослого мог сойти, палки в руки – и на немецкие укрепления погнали, чтобы заставить немцев огонь открыть и тем самым свои огневые точки обнаружить. Иначе-то их как заставишь?.. Ну и, то ли на мину налетел, то ли снаряд рядом разорвался – очнулся он в госпитале уже без ног. Всё просит, чтобы ему дали статус участника войны. А ему не дают: говорят – не положено.


- Как же так? Он же во время атаки пострадал.
- Лет ему  не хватает для статуса.
- В атаку идти хватило, а для статуса не хватает?
Вадим пожал плечами.


- Я слышал, есть конвенция ООН, запрещающая использовать детей в ходе военных действий. Это,  де мол, входит в понятие «преступление против человечества». Может, из-за этого и не дают.


- А…а. Ну, если ООН, то тогда конечно. ООН - организация прогрессивная.
Ольга задумалась.


- А как же, в таком случае, пионеры-герои?
- Так ведь их де всего с десяток. Может, в ООН они числятся в графе «отдельные случаи». А если все случаи обнародовать, то это будет уже «массовый порядок». И заметьте себе, Ольга Акимовна, пионеры-герои, чьи портреты в рамочках на стенах висят, льгот  и пенсий не просят. Среди них, кстати, ни одного живого нет. Зато дело своё они делают хорошо.
- Что вы имеете в виду?


- Я имею в виду то, что на примере этих пионеров-героев воспитываются всё новые и новые поколения героев, то есть они станут ими, когда понадобится. От мёртвых героев толку, пожалуй, в этом плане больше, чем от живых. Их подвиги тщательно прописаны, всё ненужное отфильтровано, затушёвано, а  нужное тщательно высвечено. А сами они о себе уже ничего не могут ни добавить, ни убавить. За них всё сделали профессионалы – литераторы и политические пропагандисты. В этом плане им цены нет. Ведь живой герой не герой, а любой участник войны такое, подчас, начнёт  с трибуны буробить, что хоть уши затыкай. И получается, что участник-то ты участник, а главной задачи выполнить не способен, - не способен обеспечить эстафету поколений. Но, правду сказать, буробить абы чего их вроде как отучили. Ныне живые участники уже довольно хорошо понимают, чего говорить не положено. Но от этого мало проку, так как чего положено они сказать просто не умеют. Вот в прошлом году выступал перед старшеклассниками – комсомольцами один наш местный Герой Советского Союза. Поднялся, значит, на трибуну при звезде и всех прочих регалиях. Ну, под хмельком слегка – всё как положено. И как начал нудеть. У него через слово – дисциплина, дисциплина, дисциплина, дисциплина… А молодёжь дисциплиной не очень-то увлечёшь. Ты подвиг пацанам давай! Подвиг! А он всё дисциплина да дисциплина. Прямо горе с ними – говорить ни черта не умеют. Для этого талант нужен, а его вместе со звездой не вручают. Я, в связи с этим. На бюро горкома предложил: «Давайте решим этот вопрос профессионально, то есть поручим это дело – выступление перед молодёжью профессиональному артисту». В нашем театре есть подходящий – Вася Котельников – хороший, правильный мужик. Сам-то не воевал, конечно, но тему чувствует отменно. Мы с ним не далее как вчера… встречались… Ну так вот… Оденем его как положено – планочки приколем – и на трибуну. А настоящих участников на сцене в президиум посадим и чуток их эдак задвинем вглубь. Они у нас будут играть роль вроде как театрального задника… И этот Котя – Василий Котельников, всему залу и им в том числе про войну так распишет… Они обомлеют и его – Василия Котельникова – потом из зала на руках вынесут… А Юрий Семёныч – первый секретарь , говорит: «Как бы не на пинках»… Да с чего это «на пинках»? Вон артиста Олялина, который в эпопее «Освобождение» играл, натурально фронтовики на руках носят, и четь отдают, и всерьёз интересуются его фронтовой биографией, хоть он им и в сыновья годится. А всё почему? А потому, что не нудел про дисциплину, а кучу танков подбил, потом с Голубкиной посвиданькался, предателя расстрелял, из окружения с боем вырвался и, в конце концов, Берлин взял и кучу немцев там от Гитлера спас. Да между делом им ещё проревел, что они плохо знают коммунистов, и тем самым тут же  их перевоспитал. Вот это пример для подражания! Вот это герой!


А настоящий участник войны что тебе расскажет? Как он с палкой разведку боем осуществлял… Я с одним лично разговаривал. Он два года провоевал, пока не был ранен при воздушном налёте. Так он, артиллерист – крупнокалиберщик, за два года ни одного живого немца не видел. Его батарея била исключительно с дальних  дистанций по заданным координатам. И что он тебе расскажет? Как почти оглох от канонады собственных орудий…


Или Ульянова взять. Да перед ним отставные генералы в струнку вытягиваются, а некоторые и в обморок падают, как перед настоящим Жуковым. Подождите, Ольга Акимовна, придёт время Ульянова ещё и хоронить будут с воинскими почестями, как маршала. А Юрий Семёныч говорит – на пинках… не понимает… А жаль. Я бы это мероприятие провёл на московском уровне. Мы тут, в провинции, тоже играть умеем.



- Вадим Сергеевич, а с этим-то что делать, он ведь опять прилезет, - вернулась Ольга к наболевшему вопросу. – И что он в кочегарке отирается, отопительный сезон-то кончился.
- Он там живёт.
- Тогда, может, его в дом престарелых и инвалидов определить?
- Да был он в доме – не понравилось. Говорит, что запах там тяжёлый.
- Если о запахах рассуждать. Он бы себя понюхал…


Вадим озабоченно покачал головой.
- Я вообще не знаю, откуда он на мою голову свалился. Не понимаю, как он в своё время сквозь сито проскочил.  Ведь в середине пятидесятых всех неприкаянных обрубков повыловили…
- И что?
- Ну и разместили компактно… Там – на севере…
И Вадим неопределённо махнул рукой.


-Почему же на севере?
Вадим помолчал, не зная, что ответить.
- Так им отмораживать-то уже нечего: всё уже оторвано и отморожено, разве что третью ногу…
Заслышав про третью ногу, Ольга карандашом почесала кончик носа и искоса с опаской взглянула на Вадима.


- А у этого великого воина и документов-то никаких нет. Одна только затёртая справка из госпиталя от сорок четвёртого года. Он мне её показывал. Там с трудом можно разобрать, что зовут его Иван Сладких. Всё остальное не читается. С таким документом он не жилец. Как говорится, без бумажки ты какашка, а и не человек вовсе. Ну, ничего. Что-нибудь придумаем. Пусть он уж День Победы в кочегарке отпразднует, а там мы его куда-нибудь определим. Я на бюро с начальником милиции поговорю… Давайте дальше, Ольга Акимовна. Что там у нас ещё?


- Ещё кукольный кружок остался.
- Давайте кукольный. Кто там и что докладывает?
- Доклад сделает сама руководитель – Нина Андреевна. Она артистка первой категории – женщина грамотная… На примере театра кукол Образцова она хочет рассказать ребятам о том, как творчество этого коллектива во фронтовых условиях помогало ковать нашу победу.
- Ну что же, хорошо: Образцова все знают – хороший пример.
- Только вот мы тоже с названием затрудняемся. У нас вот есть варианты… Я зачитаю?
- Читайте, читайте…


-Вот например, «Куклы во всех фронтах».
Вадим поморщился.
- Дальше – «куклы тоже солдаты».
- Не то.
- «Даже куклы защищали Родину». И вот, последнее – «Беспримерный подвиг фронтовых кукловодов»… Но, мне кажется, это не подойдёт  а?..
- Да уж…
Вадим посмотрел на Ольгу с сожалением.


- Напишите ещё – «Дело кукол живёт и побеждает».
- Ага…, - поспешно отреагировала Ольга Акимовна и резво заковыряла карандашом в тетрадке, но вдруг поняла свою ошибку и смутилась.
- Мы с Ниной Андреевной думали, думали… Может быть, вы поможете, Вадим Сергеич.
Довольный Вадим величаво поднялся из-за стола, прошёлся до окна и повернулся к Ольге с просветлённым лицом.


- Пишите, Ольга Акимовна.
Ольга Акимовна изготовилась.
- Роль кукольного театра Образцова а идеологическом противостоянии с немецко-фашистским  зверем.


Ольга Акимовна записала и посмотрела на Вадима с нескрываемым восторгом. Но сам Вадим, казалось, был не вполне доволен своим творчеством. Он глубоко задумался.
Он подумал, что в былые времена за такие варианты, даже за их прослушивание и обсуждение, можно было и головы лишиться. Не часто вспоминал Вадим о «лучшем друге всех детей» /1/, но начало его комсомольско - партийной карьеры пришлось как раз на последние годы его правления, и тут вдруг накатило…


-Что это я, - подумал Вадим, старею, или, может быть, предчувствие?.. Сегодня либерализм правит бал, а завтра?... Не ровён час сменится руководство на самом верху, и какие тогда тенденции возобладают? Не знает никто… А вдруг к старому дело повернётся? Настроения в среде руководителей разных уровней, подчас, весьма консервативные: требуют сильную руку. И действительно, народ ведь разболтался. До прежнего вряд ли дойдёт, но анонимок и кляуз будет предостаточно. В них и сейчас недостатка нет, просто реагирование пока не поощряется. А как зажим начнётся, так кляузы ох как в ходу будут. Много директорских кресел тогда освободится, и, как встарь начнётся активное движение кадров. И та же Ольга запросто может включиться в процесс обновления. Это она сейчас дурочкой прокидывается, а ситуация простимулирует, так сразу поумнеет: быстро сообразит, что к чему. И при всём при этом выходит, что мои мозги работают на её авторитет! Это. выходит, я наивно грею змею на своей груди!..На моё кресло, и так невысокое, она наверняка метит. А мне ниже падать уже некуда. Не идти же в школу историю преподавать. Нет, баста! Она методист, пусть сама и думает. Пусть ответственность на себя берёт. Куклы предмет скользкий – двусмысленный. Пусть подставляется.


- Что, Вадим Сергеевич? По-моему, очень даже хорошо, - вклинилась в ход его мыслей Ольга Акимовна.
- Хорошо, да не очень… Вот – роль. А какова была эта роль?.. Надо бы раскрыть…
- Ну так в докладе и раскроется…
- В докладе-то раскроется, но доклад к отчёту не подошьёшь…Надо бы расширить – расшифровать в названии, какова эта роль… Но тогда уж больно длинно получится… Нет, Ольга Акимовна. Это всё-таки что-то не то…Вы ещё сами подумайте, с Ниной Андреевной посоветуйтесь, а это зачеркните.
- А мне так понравилось, - вполголоса с сожалением посетовала Ольга Акимовна.  – Ну, хорошо. Мы ещё подумаем…


Она направилась к двери, но потом остановилась.
- Вот  у меня тут ещё записано, Нина Андреевна предложила «Куклы и люди в одном строю».
-Да хрен с ними… Пусть будут «в одном строю», - с чувством подумал Вадим и жестом вернул Ольгу назад. – Как вы говорите? «Куклы и люди в одном строю»?  Ну что же – это неплохо. Вы знаете, Ольга Акимовна, я что-то подобное где-то уже слышал… Хорошо вы придумали. Не будем больше голову ломать. Пусть будет этот вариант.
- А мне ваш больше понравился, но раз вы считаете… Тогда я пойду?
Вадим кивнул.


- Только вот что, Ольга Акимовна…
В последний момент в нём всё-таки сработала профессиональная жилка.
- Не куклы и люди, а люди и куклы. Люди на первом месте. Человек у нас всегда в главе угла. Не забывайте, что в нашем обществе именно ОН высшая ценность.

/1/ Так при жизни иногда называли И.В. Сталина





Василий Котельников (рассказ третий)

Сегодня, в воскресенье, в доме пионеров и школьников было тихо. В последнее время Вадим Сергеевич Кариков, директор означенного дома, полюбил эту тишину. В тишине лучше думается, мысли не суетятся в голове. Всё лишнее и наносное уходит куда-то, зато ярче высвечивается главное.


Пытаясь лучше рассмотреть это «главное», Вадим прохаживался по второму этажу здания и удивлялся тому, каким это образом баба Люба ухитряется убирать такую площадь общественных помещений за каких-нибудь два часа. Ему казалось, что возьмись,  например, он за это дело, то ему бы и суток не хватило. А что уж говорить о жене, которая вечно стонет от уборки их двухкомнатной квартиры. И толку нет. Уходишь из дома - бардак, приходишь вечером - опять бардак. Грязная посуда в раковине пребывает практически постоянно, как и постоянны жалобы дражайшей на свою тяжкую женскую долю. Неплохо было бы прикрепить её к бабе Любе для обмена опытом. Та бы её быстро научила шевелить конечностями, а Ленка научила бы бабу Любу часами базланить по телефону с такими же «страдалицами» как сама Елена Ивановна, и обмениваться с ними жалобами на то, что положительно ни на что не хватает ни времени, ни сил, ни денег.


А главная страдалица - это, конечно, тёща. Это просто квинтэссенция страдания. Это неиссякаемый источник вариантов страданий и способов их тщетного преодоления. Да и стоит ли преодолевать, когда они и составляют  женский смысл жизни? А нормальный человек норовит от страданий держаться подальше. Потому, несмотря на воскресенье, Вадим и сегодня на своём рабочем месте. И пусть сегодня ему некем руководить, зато он осмыслил-таки главное, отодвинув в сторону всё лишнее и наносное. И, выходит, главное - это то, что ему не хочется быть дома, ему надоело пребывать в этой юдоли страдания, надоело быть мальчиком для битья... Ведь кому бы Елена Ивановна ни предъявляла свои претензии, камешки рикошетом всегда летели исключительно в его огород.


Осмыслив «главное», Вадим вернулся в свой кабинет. Уж что-что, а кабинет у него был знатный, можно даже сказать - не по чину и вполне мог служить яркой иллюстрацией к лозунгу «Всё лучшее – детям». Площадь - тридцать квадратных метров, потолки - три с половиной метра и высокое окно с видом на центральную площадь  имени Ленина.


В бытность свою освобождённым парторгом на крупном предприятии оборонного комплекса он тоже имел хороший кабинет, но окно выходило отнюдь не на центральную площадь города. Предприятие располагалось на самой окраине, и потому из окна его заводского кабинета поверх тройного забора открывался вид на бескрайние колхозные поля, окаймлённые лесопосадками. По этим бескрайним просторам туда-сюда сновали трактора и грузовики - очевидное свидетельство того, что ЛЮДИ работают. От осознания этого факта на душе становилось тепло и спокойно. Раз ЛЮДИ работают, то и у нас, у руководителей, всё будет в порядке. А в том, что они - ЛЮДИ работают и работают хорошо, была и его - Вадима Карикова заслуга. Чётко налаженный трудовой процесс в стране - это результат в том числе и его усилий. Это он на вверенном ему участке смог побудить их к самоотверженному труду; верно выбранным словом, произнесённым с трибуны, мудрым наставлением, идеологически выверенным лозунгом. Правда, руководство завода иногда прибегало и к материальному стимулированию, но говорить об этом, да ещё с трибуны, было не принято. В среде руководства бытовало такое мнение, что за деньги и дурак кого хочешь заставит работать. А ты добейся того же результата, не прибегая к материальному стимулированию. Заставь ЛЮДЕЙ за те же деньги выполнять большую работу. Это и есть высший пилотаж управления массами трудящихся.


Итак, с кабинетами Вадиму везло всегда, но когда окно твоего кабинета выходит на центральную площадь города с памятником вождю, острее чувствуешь свою причастность к великому процессу построения светлого будущего, пусть даже твоя личная светлая полоса жизни уже в прошлом. Вид из окна кабинета создаёт определённое настроение, и, пожалуй, нет для руководителя в этом смысле лучшего варианта, чем регулярное созерцание через кабинетное окно памятника Владимиру Ильичу. Не будет преувеличением сказать, что в трудную минуту вождь как бы подставляет своим адептам плечо для опоры в минуты усталости, а подчас и сомнений.


Вадим подошёл к окну и остановил свой взгляд на памятнике  цвета стали. Постамент был высотою приблизительно с высоту первого этажа здания дореволюционной постройки, и, стоя у окна, Вадим ощущал себя вровень с Ильичом. Не на равных, конечно, но вровень. Повелительным жестом указывал Ильич путь в светлое завтра. Фигура вождя как бы застыла в интеллектуальном и физическом порыве. Левая рука, словно тиски, сжимает кепку. Так сжал он в тисках своей воли огромную империю и заставил её жить по писанным им законам.


Целый вихрь мыслей возникал в голове Вадима, когда он таким образом общался с Ильичом. В очередной раз, попав под магию этого общения, он перестал замечать течение времени. И вот, когда солнце, позолотив напоследок профиль вождя, упало за крышу дома пионеров, раздался стук в дверь его кабинета.


Что было в этом стуке? Прежде всего, в нём слышалась уверенность в положительном ответе. В нём читалась информация о большом жизненном пути стучащего и о мудрости, собранной по ходу этого процесса. И, наконец, в нём слышалась неотвратимость, в нём слышался приговор...


Так мог стучать только один человек, тем более что его-то и поджидал Вадим к этому часу.
- Войдите! - торжественно, в унисон настроению стука, отозвался Вадим.


Створка двери после краткой паузы отворилась, и в кабинет вошёл актёр местного драмтеатра Василий Котельников.
Ростом он был невелик, но длинное, чёрное, прямое старомодное драповое пальто зрительно делало его выше. Шею артиста обнимал пестрый  шарф, небрежно завязанный поверх пальто, а левая рука энергично сжимала мягкую матерчатую кепку.


Вадим оглянулся на памятник, на то место, где была кепка Ильича, потом снова на Котю... Сходство не могло быть случайным: подсмотрел - артист... Они устремились навстречу друг другу и соединились в тёплом рукопожатии. Сотрясая руку Вадима, Котя настолько тепло и проникновенно заглядывал ему в глаза, как будто силился рассмотреть глазное дно.


Надо заметить, что они сильно сблизились за последний год. Нельзя сказать, чтобы уже стали друзьями, но добрыми приятелями - пожалуй, да...
Наконец, ритуал рукопожатия был завершён, и можно было переходить к следующему этапу общения.


- Я рад видеть тебя, Вадим, - хорошо поставленным сценическим голосом объявил Котя, и радость при этом осветила его лицо.
Но, спустя пару секунд, выражение радости на лице погасло, и теперь печаль затуманила его черты.


- Вадим, - тоном ниже заговорил Василий, - у меня сегодня, прямо скажем, невесёлое настроение, даже можно сказать, я в миноре... Дело в том, что ровно год назад трагически ушёл из жизни мой друг -  прекрасный артист, талантливейшая  личность,  актёр нашего театра Альберт Заварзин.


Конечно, это имя и факт смерти приблизительно годичной давности были Вадиму известны, но то, что именно сегодня годовщина, он не знал, а потому с сожалением опустил глаза.
- Ты, дорогой, и не обязан об этом помнить, - успокоил его Василий. - Вы были только знакомы, и не более того, а вот для меня он был очень близким человеком - моим другом... Я предлагаю помянуть его по нашему старому русскому обычаю. Уверен, ты поддержишь меня...
- Ну, какие могут быть сомнения на этот счёт?.. - мимикой и жестом ответил Вадим.


Котя извлёк из глубокого кармана пальто бутылку «Московской особой» и поставил её на директорский стол.
Ещё со вчерашнего дня Вадим знал, что воскресный день закончится выпивкой, раз запланирована встреча с Котей. Припасённая им к этому событию бутылка «Столичной» терпеливо ждала своего часа. Но Вадим немного переживал по этому поводу. Когда знаешь, что пить тебе нельзя, но хочется, то приступаешь к этому действу как бы с досадой, как бы будучи недовольным самим собою. Но когда имеется такой веский довод, как годовщина смерти хорошего человека, то есть-таки приятное ощущение, будто ты, приступая к тому, чего тебе, в общем-то, нельзя, выполняешь свой человеческий долг и где-то как-то пренебрегаешь собою ради других, принося себя в жертву суровой необходимости.


Не теряя более времени, они уселись за стол, налили по первой и выпили, не чокаясь, как и подобает... Закуски не было. Котя считал, что закуска опошляет процесс, а Вадиму было всё равно.
- Ты знаешь, Вадим, я до сих пор не могу прийти в себя после этого подлого убийства, - вдруг заявил Котя.
Вадим удивлённо поднял брови. Он первый раз слышал о том, что в истории этой смерти, кроме алкогольного, присутствует ещё и криминальный момент.


- Послушай, Василий.., - недоумённо начал он.
Но Василий решительно прервал его:
- Нет, Вадим!.. Нет !..
И он картинно поднял  руку в протестующем жесте.


- Не говори ничего... Я знаю, что ты хочешь сказать, но прошу тебя, не делай этого!.. Не делай, потому что ты будешь не прав, а я этого не хочу... Ты будешь не прав просто по неведению...
Вадим обескуражено развёл руками и набулькал в стаканы.


- Я утверждаю, - торжественно продолжил Котя, - и могу заявить об этом публично, что Альберт был убит... И я знаю имя убийцы, Вадим. Я не хочу его произносить просто из брезгливости, но ты, конечно, догадываешься, кого я имею в виду... Я имею в виду, разумеется, того жестокого человека, который, как он считает, руководит творческим процессом в нашем театре.


Поняв, что всё это не более чем метафора, Вадим с облегчением поднял стакан.
- Тогда, Василий Захарыч, давай выпьем за то, чтобы он сдох.
Но Котя в ответ лишь мягко отодвинул стакан.
- Нет, Вадим. Я не могу пить за это. Мне кажется, что твой тост не достоин момента... Ты уж извини меня, но я предложу другой тост... Давай выпьем за справедливость...
- Давай, - охотно согласился Вадим.


Он готов был сейчас согласиться с чем угодно, поскольку важнее всяких тостов считал соблюдение железного порядка пития, заключающегося в том, что между первой и второй промежуток небольшой. Когда этот порядок по чьей-то вине не соблюдался, Вадим начинал нервничать, а на пороге своего пятидесятилетия он старался избегать стрессовых ситуаций.


Но всё обошлось. Вторая была выпита, и теперь минут десять - пятнадцать он готов был спокойно и даже с удовольствием слушать своего отнюдь не бесталанного приятеля,
- Ты понимаешь, Вадим, что такое артист? Что такое душа артиста? Что такое сердце артиста?
Вадим конечно понимал. Как не понимать? Ему и самому был не чужд артистизм.


- И этот жестокий человек, заметь себе, Вадим, тоже понимал, и несмотря на это, снял актёра с роли... И с какой роли, Вадим?! С роли Ленина...
Усевшись поудобнее, Вадим с интересом приготовился к просмотру спектакля одного актёра.


- Ты понимаешь, - продолжал Котя, - некоторые мечтают сыграть Короля Лира, другие Царя Эдипа, ну и, конечно, Гамлета, а он всю жизнь мечтал сыграть Ленина... Я знаю это точно. Мы не раз обсуждали с ним этот образ в погодинском варианте, в шатровском - не важно... Его всегда привлекал масштаб этой личности. Его поражало то, что за этим грандиозным масштабом не затерялся, а наоборот, ярко высветился ЧЕЛОВЕК!.. Он не раз говорил мне, что чувствует, будто между ними, как это, может быть, ни смело прозвучит, есть какая-то связь. Он ощущал эту связь и даже страдал от этой ответственности, от этой высокой, но тяжкой миссии. Этот великий человек как бы побуждал его - Альберта, донести его слово - слово Ильича - до современного зрителя. И сделать это именно со сцены в процессе живого общения со зрителем. Ты ведь понимаешь, насколько большую ценность имеет такое общение, чем общение через кинематограф. Там нет живого контакта, и киноэкран является не связующим элементом, а скорее, барьером для слияния помыслов, душ, сердец...


Правда у кино есть большой плюс - массовость… Но сейчас не об этом…
И вот исполнилась мечта всей жизни моего друга Альберта Заварзина. Он получил эту роль. Вадим, он был счастлив. Он весь светился. Он радовался, как ребёнок. Он репетировал  и вживался в этот  образ двадцать четыре часа в сутки. Он даже спал как Ленин...
Вадим не выдержал и рассмеялся.
- Послушай, Вась, ну откуда он мог знать, как спал Ленин? И откуда ты можешь знать, как спал Альберт?


Василий подался вперёд и ухватился за край стола. Глаза его округлились.
- Да от его жёнушки, от этой безнравственной женщины, от Нинки Подколзиной! Она сама мне говорила, что, как только Альберт получил эту роль, он и спать стал по-другому!..
- Спать в смысле предаваться сну или в другом смысле? - всё так же смеясь, потребовал уточнения Вадим.
Котя как бы в ужасе подался назад.
- Вадим, я прошу тебя, не опошляй творческие искания и даже мучения моего покойного друга.


- Ну ладно, ладно, - успокоил его Вадим и снова набулькал в стаканы.
Они выпили и немного помолчали.
- А как он играл? Как он играл, Вадим? Ты же видел это и не раз... Как он выстреливал правую руку в зал... А когда он выходил на поклон, он снова делал этот жест, и зал вставал и кланялся ему... На поклон выходил он, а кланялись ему! да и могло ли быть иначе - Ленин на сцене и не просто Ленин, а Ленин в талантливейшем исполнении. Я наблюдал из-за кулис. Я видел лица людей! Я видел твоё лицо, Вадим! Все были потрясены, приобщены, захвачены и, если хочешь, раздавлены этой игрой. Снимите шляпы, господа: артист на сцене... Я не помню, кто это сказал, но я бы чуть-чуть перефразировал – «талант на сцене»!


Котя выдержал паузу и продолжил глухим голосом:
- И вот, этот жестокий человек в разгар успеха спектакля объявляет Альберту о том, что снимает его с роли... Я, мол, снимаю Вас с роли, а вводиться будет Николаев... Ты представляешь?! Да кто такой Николаев?! - Бездарь! Мальчишка! Ты заслужи! Ты сединами своими заслужи ! ..
И Котя звонко постучал себя по лысине.


- Повод был... Повод, конечно, был... Но повод, Вадим, - это не причина, а всего лишь повод... Ты представь себе абсурдность ситуации: один пьющий человек снимает с роли другого пьющего человека за то, что тот, видите ли, употребляет... Ну, тогда поставь мне в вину, что я хожу, что я дышу, что я сплю, что я ем, что я испражняюсь, наконец... Так же нельзя... Если всех за это со своих мест гнать, то кругом будут одни вакансии. Ведь все же выпивают. И он об этом знает не хуже нас с тобою и на собственном примере, в том числе...


Ты бы видел, как был потрясён Альберт. Он не мог найти свою гримёрку. Он метался по коридору и кричал: «Кто я! Где я!» как Пушкин, сосланный в деревню. Смотреть на это было жутко, а что я мог сделать? Пойти и просто набить морду этому жестокому человеку, чтобы он понял! Но тогда меня бы не поняли... Раскудахтался: «Я художественный руководитель - на мне ответственность.» Все мы в этой жизни несём ответственность, Вадим, но надо уметь нести её с честью... Ты прежде всего несёшь ответственность за жизни людские, за судьбы актёрские... В управдомы иди или в милиционеры, но не губи артистов. Артист - товар штучный... И я эту меру ответственности познал на себе. Ты помнишь, что полтора года назад я как режиссёр тоже ставил спектакль - новогоднюю сказку. И у меня тоже был повод снять Николаева с главной роли - роли Деда Мороза, а ввести того же Заварзина. Но я этого не сделал, потому что, в отличие от этого жестокого человека, понимаю, что значит вырвать артиста из роли... Это всё равно, что вырвать его из жизни... И я уверен, что он тоже это понимал и всё равно сделал. Именно поэтому я и настаиваю на том, что произошло убийство...


Два месяца Альберт ждал от него извинений. Нет! Не искренних... На это он и не рассчитывал, а хотя бы формальных... Но так и не дождался... И сердце артиста не выдержало...
А этот жестокий человек пусть живёт, пусть мучится. Смерть будет для него слишком лёгким искуплением. А вот набить морду - это было бы неплохо. Но и от этого придётся воздержаться: на меня директор и так косо смотрит за мой непокорный нрав, за моё правдоискательство.


Помню, ещё Альбертик был жив, мы с директором схлестнулись по поводу распределения сливочного масла. На специально по этому поводу созванном собрании он объявил коллективу, что принято решение работникам администрации и актёрам первой категории выделить по кило грамму масла. Всем остальным актёрам по восемьсот граммов, а вспомогательному составу и техслужащим по полкило...


Вадим, я всю жизнь был за равенство и братство. Я два раза по этой причине в партию подавал, и я не мог смириться с этим демонстративным унижением человеческого достоинства. Я встал и сказал этому нашему Владимиру Кузьмичу, что в знак протеста против вопиющего унижения человеческого достоинства отказываюсь от своей пайки. Я артист! И я гордость имею и честь имею. И прошу разделить мою пайку поровну между всеми членами коллектива... А он мне:
- Вы, Василий Захарович, противопоставляете себя коллективу. Я говорю:
- Отнюдь, Владимир Кузьмич... Я безвозмездно отдаю свою пайку и прошу разделить её, заметьте, поровну между всеми членами коллектива, включая электроцех, рабочих сцены, пошивочный цех, уборщиц и вахтёров. Хотя  нет, говорю, не поровну. Альберту Заварзину прошу выделить двойную порцию, потому что он талант, да, талант! Но Вам, при вашей административной тупости, понять этого не дано...


- Что, прямо так и сказал?
Котя покаянно уронил голову на грудь.
- Ну, может, не совсем так, но подумал, и не просто подумал, а оно рвалось... И ты знаешь, Вадим, мне показалось, что многие меня поняли и оценили мой не вполне состоявшийся поступок.


Котя замолчал, потупя взор, и засопел, как будто собираясь вот-вот пустить слезу, но взял себя в руки.
- Все мы зависимы, Вадим, все...
И Котя сделал всеобъемлющий жест.


- Зависим я, зависим ты, зависим наш Владимир Кузьмич... И знаешь  от чего?.. Все мы зависимы от денег.  Кто может похвастаться тем, что не зависит от них? Ну, может быть, на самом верху, куда нас даже и на порог не пустят... Масло - это что... А вот когда начинают распределять премии... Решали бы уж келейно и молча выдавали бы вместе с зарплатой. Так нет, опять собрание, опять склоки... Мне кажется, наш Владимир Кузьмич специально стравливает людей из-за этих жалких сумм. Кому десять рублей, кому двенадцать пятьдесят, кого лишить... Как это пошло, мерзко, унизительно... А он, поди, воображает себя той самой мудрой китайской обезьяной, которая всегда над схваткой. На самом же деле он просто сволочь и  тупая башка.


- Ты, поди, опять отказывался в знак протеста, - не удержался Вадим от дружеского укола.
Котя принял укол равнодушно.
- Деньги - это зло, - философски изрёк артист. - Кажется, все это понимают, но, тем не менее, готовы из-за них порой на весьма неблаговидные поступки... А что касается выражения протеста посредством отказа от нищенской премии, то, конечно, хотелось бы явить миру образец такого благородства. Но я, к сожалению, для сотворения столь красивого жеста недостаточно богат.
И Котя сокрушённо покачал головой.
- Да что там не богат...


Он проглотил комок, возникший в горле.
- Я нищ, Вадим... Как и всякий порядочный человек, я нищ и гол. И, извини за прямоту... Может быть, и не в  непосредственной связи с вышесказанным, но хочу задать тебе всё же бестактный вопрос… А не надоело ли тебе подкармливать эту дуру Нинку Подколзину с её идиотскими куклами?.. По-моему, Вадим, городу нужен полноценный драматический кружок, а не эта профанация… Актриса первой категории. Знаем мы, чем она заработала эту категорию...


Кружку нужен опытный руководитель в лице актёра с большим стажем и со значительным жизненным опытом, который мог бы действительно преподать молодёжи настоящее сценическое мастерство... Я бы преподал им искусство чтения, декламацию, мимику, пластику и незаслуженно всеми забытую ритмику.


- Да маловаты они ещё для столь серьёзного подхода.
- Так мы постарше наберём... Ты обрати внимание, Вадим, какие старшеклассницы подчас дефилируют по городу. Иной раз пройдёт мимо такая школьница, так волчком тебя закрутит, вихрем приподнимет... Сколько в них шарма, сколько экспрессии, сколько скрытой энергии... И она просит выхода, Вадим... Просит! Эта энергия должна сублимироваться во что-то позитивное. И наш долг им в этом помочь... Я научил бы их чувствовать и переживать по системе Станиславского. Я научил бы их работать голосом и телом...


- Эге.., - подумал Вадим, - сдаётся мне, что  от старшеклассниц тебя надо держать подальше, а то как бы твоя педагогическая энергия не сублимировалась в скандал.
- У тебя же внизу прекрасный зал со сценой, - горячо продолжал Котя. - Ты же член бюро горкома, ты всё сможешь пробить, Вадим... Кружок перерастёт в студию, студия в театр. К нам пойдёт зритель. Он пойдёт к нам, а не в этот гадюшник, потому что в нашем театре мы возродим такое понятие, как духовность…


- А потом будут гастроли в Москве... А там и до мирового турне недалеко, - вставил Вадим.
- Нет ничего невозможного, Вадим. Надо мечтать и стремиться к  своей мечте, тогда всё получится!.. Ну, сам посуди: Уэлс назвал Ленина «кремлевским мечтателем». Он не верил в то, что его мечты осуществятся. А, однако же, десятки тысяч тракторов на полях, и вся страна залита ж электричеством. Вот она над нами светит - лампочка Ильича...


И Котя указал на люстру, сияние которой тускло отражалось на его лысине.
Он помолчал и заметно посерьёзнел.
- И есть ещё одна причина, по которой я решился поднять этот щекотливый вопрос... Тебе в своё время Нинка тут, поди, пела, что она мать-одиночка и что ей позарез нужны эти двадцать семь пятьдесят.


Вадим кивком признал обоснованность Котиного предположения.
- Ну, так вот... Н открою тебе страшную тайну, которую, впрочем, знает весь театр... Эта безнравственная женщина давно живёт с этим жестоким человеком, убийцей своего мужа. Как говорится - не успело остыть ложе... Ещё и поэтому я не хочу, чтобы она растлевала здесь неокрепшие детские души.


Василий тяжело вздохнул, и было видно, как он переживает; как неприятен ему в принципе этот разговор...
- Конечно, - как бы с неудовольствием, отведя взгляд в сторону, продолжил он, - ситуация для меня с моральной точки зрения отнюдь не безупречная. Ты, конечно, подумаешь, что вот он хочет получать эти двадцать семь пятьдесят, и в этом всё дело...


Вадим сделал жест, означающий, что такое прямолинейное мышление ему чуждо.
- Нет, Вадим, нет... Я понимаю, что в принципе ты можешь так подумать, но рад буду ошибиться... Деньги - это зло, Вадим, но и без них никуда в нашем ещё не совсем совершенном обществе. Я вот недавно прочитал в одной исторической книжке, что в Древнем Риме деньги за работу получали только рабы и плебеи, а люди из высших кругов, если и исполняли какие-то общественные обязанности, то делали это исключительно бесплатно. Как у нас говорят - на общественных началах. Брать плату за свой труд у них считалось как бы западло. Считалось, что если кто-то кому-то платит за работу или услугу, то он тем самым унижает берущего деньги... Хочешь верь, хочешь нет, но я, получая свое жалование в этом гадюшнике, всегда чувствую себя оскоблённым и униженным. Прямо не знаю, откуда у меня это?..


Котя немного лукавил. Знать наверняка, откуда у него «это», он, конечно, не мог, но некоторые и весьма неконкретные предположения родословного плана всё же приятно будоражили сознание артиста.
- Конечно, - продолжил он исторически и экскурс, - во всём этом присутствует изрядная доля лицемерия:  у них, у  патрициев, и так все было, в том числе и те же самые рабы... Но согласись, Вадим, - красиво... А разве не ради красивых мгновений мы живём?!


Вторая бутылка была выпита почти что молча: один осмысливал услышанное, другой им же сказанное. И как раз в тот момент, когда пустая ёмкость отправилась под стол, тишину взорвал телефонный звонок. У Вадима не было сомнений в том, что звонит жена. Разговор был коротким. Оказалось, что Елена Ивановна пребывает в данный момент у мамы, а это в двух шагах от дома пионеров, и через несколько минут будет здесь.
Котя заторопился, так как прекрасно знал, что женщина – это стихия, и никто не может знать, настолько грозно она разыграется.


Они попрощались через стол, ибо Вадим засомневался в том, что сможет уверенно встать. Котя же на удивление бодрой походкой направился к двери, порывисто распахнул створку, энергично выбросив вперёд праву руку, и застыл на мгновение... При  этом отведённой чуть назад левой рукой он, словно тисками, сжимал свою мягкую кепку…
Вадим улыбнулся. Сходство не могло быть случайным: подсмотрел - артист.





ПРОЯВИТЕЛЬ (рассказ четвёртый)

Аким Худяков с детства мечтал о небе. Как говорили в то далёкое время, оно его позвало. Однако в лётчики не попал, но срочную служил в авиации, где и остался на сверхсрочную. Вместо того чтобы сесть за штурвал самолёта, пришлось довольствоваться голубыми петлицами и соответствующими знаками отличия в них,  свидетельствующими о том, что их обладатель служит в военно-воздушных силах страны победившего социализма. А всякий, в каком бы качестве он ни служил в авиации, каждый день мысленно поднимается в небо. У Акима чувство это  было тем более сильным,  что он ежедневно по долгу службы разглядывал аэрофотоснимки, обозревая таким образом ландшафт с высоты птичьего полёта.


Что входило в круг обязанностей старшины Худякова, разумеется, являлось военной тайной. В армии вообще-то всё является военной тайной, и кому же не известно, что самая страшная тайна - это тайна военная. Тем не менее, между нами говоря, ни к чему особо секретному Аким касательства не имел. В его обязанности входила обработка материалов исключительно учебной аэрофотосъёмки. И тут можно было гордиться не столько «качеством» тайны, а её «количеством». Сколько километров отснятой плёнки проявил Аким, он и сам затруднился бы сказать, но как-то на досуге прикинул приблизительно: получилось очень много. И цифра эта сильно варьировала в его устах в зависимости от объёма выпитого в данный момент. Если в начале дружеского застолья он объявлял её равной приблизительно расстоянию между райцентром и областным центром, то ближе к концу речь уже шла о Москве и Владивостоке, а иногда дело доходило и до попытки опоясать этой самой плёнкой земной шар точно по экватору.


Но так или иначе, а тайну всё же надлежало хранить сокровенно. Шутка ли дело: разглашающий военную тайну, ставит под угрозу всех и вся, в том числе и самое святое - безопасность государства. Аким, как человек в прошлом военный, хорошо это понимал и в трезвом виде готов был хранить свою военную тайну до могилы. Но это на трезвую голову. А под влиянием зелёного змия он мог проявить слабину, так как змий подло нашёптывал ему о том, что, де мол, нет ничего страшного, если озвучить эту тайну в разговоре с хорошим человеком. А с плохими людьми Аким старался не выпивать.  Плохого человека сразу видно. Он если  и забредёт в помещение фотокружка, которым руководит военный пенсионер Аким Худяков, то непременно пустой, да ещё при этом и вид у него недовольный. Пошарит взглядом по углам, потянет носом, соберёт таким образом информацию об отсутствии или наличии выпивки и такой же недовольный уходит, если совесть есть. А недовольным уходит, потому что плохому человеку Аким никогда не нальёт, даже если выпивка в наличие имеется.


Особенно не любил Аким людей плохих, но при этом ещё и разговорчивых. Таких, например, как трудовик из первой школы Эдик Жбанов. Вот и сейчас заявился, как обычно, пустой, и понесло его разговоры разговаривать. Хоть и видит, что время три часа дня, что двое крепко сидят за столом, что настроены серьёзно, и по лицам их любой дурак догадался бы о том, что по третьему они вовсе не тоскуют. Так нет... Вместо того чтобы повернуться и уйти, завелся про политику.


- Ты слыхал, Аким, - возмущённо начал Эдуард, - до чего дошла Америка?
- До чего? - не скрывая нарастающего раздражения, мрачно переспросил Аким.
- Да до того что в президенты выбрали отставного опереточного актёра!.. Это они, сволочи, нарочно нам назло такого клоуна выбрали, чтобы нам показать, что с вами, мол, и клоун справится. Hе достойны вы, мол, того, чтобы выставить на вас там генерала, как Эйзенхауэр, или там как Кеннеди покойного, который был не дурак, иначе бы не убили... Ты понял, Аким, как подленько они нас поддели, выбрав этого клоуна? Всё делают нам назло. Думают, что нервы у нас не выдержат и шарахнем мы их термоядерной, чтобы потом сказать: "Вот они русские какие!" И сызнова мы виноваты окажемся...


- А когда же ещё виноваты мы были? - вступил в беседу кочегар дома пионеров, в прошлом преподаватель физкультуры той же первой школы Геннадий Наумов.
- Как когда? - живо отреагировал Эдуард, довольный тем, что разбудил интерес аудитории к поднимаемым им политическим вопросам, - В ГДР виноваты были?.. В Венгрии были?.. В Чехословакии были... Теперь вот в Афганистане опять виноватые... Виноваты в том, что, себя не жалея, за мир во всём мире борьбу ведём, считай, что против всех.


Аким слушал незваного гостя с мрачным выражением на лице. Ему сильно хотелось выпить, но он принял твёрдое решение Эдику не наливать.
- А чего это ты, Эдик, про политику разговор завёл? - спросил он как бы с подковыркой.
- А потому завёл, - в тон подковырке ответил Эдуард, - что это
всех касается и...
- Касается, не касается.., - бесцеремонно перебил его Аким.
- Больше чем американский клоун нас вот с Геной касается то, что ты пустой пришёл, а разговоры разговариваешь... Ты ж пустой пришёл, а валишь на Америку!


Резко осаженный Эдик закрыл рот, поскоблил ногтями небритый подбородок, и было видно, что в принципе он полностью признаёт   справедливость упрёка. Но до этого момента у него была надежда на благоприятный для него ход развития событий, тем более что какая-то мелочь в кармане у него была. Теперь же всё пропало: не помогла политика.
- Да я просто так зашёл, Аким Мироныч. Шёл мимо... Дай, думаю, зайду, поговорю о наболевшем...
- Тогда считай что поговорил, - нетерпеливо подытожил Аким и отвернулся: ему сильно хотелось выпить.


 Геннадий, раскрыв рот, с беспокойством, но и с интересом наблюдал за развитием конфликта.
- Ну, я тогда пойду, - вроде как засобирался Эдуард, но последний лучик надежды всё ещё удерживал его. - У меня сейчас урок в девятом "В". Это, я вам доложу, не пацаны-школьники, а просто банда какая-то. На той неделе прямо на уроке...
Он осёкся, заметив что Акима, похоже, начинает трясти.
- Ну, я пошёл, пошёл...
И Эдуард поспешно вышел за дверь, споткнувшись о порог.


- Ну, ты, Аким, сурово с ним обошёлся, - покачав головой, удивлённо заметил Геннадий.
- А ну его к ентой самой маме, - отозвался Аким, сковыривая пробку. - Ты сам-то с ним выпивал? Ты, поди, знаешь, как он разливает? Сколько я с ним ни выпивал, ведь ни разу не было чтобы он, ну хоть на чуть-чуть, но себе больше не налил. И главное, плеснёт себе лишнего и говорит: " Ух ты!", как бы пугается, как бы ошибся случайно. Но всегда ошибается только в свою пользу.


Геннадий кивком подтвердил справедливость слов старшего товарища
- Гад, да и только, - продолжал Аким. - А до конца я в этом убедился после случая с шампанским.
- А что за случай?


- Да заходит он ко мне полгода назад со своим корешом-ментом, капитаном Кривошеиным. Ну, тот аристократ, куда там. Говорит: «Хочу шампанского!» И, говорит, будто знает, что в двадцать восьмой магазин его завезли, и уж он-то возьмёт. Я-то шампанское не очень... Но чтобы поддержать компанию, да и мало ли... Вдруг в ментовке какой вопрос решить надобность возникнет... Скинулись, и они ушли брать это самое шампанское. Не было их долго... А это ж рядом: пять минут ходьбы. Наконец, заявляются. Оба с довольными рожами, и говорят, что взять не смогли, там накладных ещё нет и что-то в этом роде... И отдаёт мне Эдик деньги, но деньги не мои и чёй-то всё скомкано и мелочи много. Я потом посчитал, а сорока пяти копеек не хватает... Ну, это потом... А пока, сели, закурили... И вдруг, Кривошеин как рыгнёт, да так смачно, раскатисто... Эдик на него посмотрел и занервничал, засуетился, и они быстро свалили. Ну, я и понял, что  шампанское они взяли и на двоих слопали - кинули меня, как пацана, хотя оба больше чем на десять лет меня моложе, да ещё обсчитали... Ну и кто он Эдик после этого? С Кривошеина-то что взять? Мент, он и есть мент - подлость одна. А он, Эдик, куда смотрел? Выходит, скурвился...


- Да.., - согласился Геннадий. - Скандальный случай. Ты, выходит, к ним со всей душой, а они... Вот  и верь людям после этого... И все же лихо ты его отшил.
- А я кого хочешь отошью, - расхорохорился Аким. - Я раз директора нашего отшил, не побоялся. И знаешь, ничего не было. А не было потому,  что я был прав, а в правде вся сила... Я ему прямо сказал, что каждый употребляет на своём рабочем месте: Брежнев в Кремле, вы со своим другом-артистом у себя в кабинете, а я в своей фотолаборатории. А если, говорю, вы найдёте на моё место непьющего специалиста фотодела моего уровня, то я сам уйду и ещё червонец Вам на стол положу за то, что был неправ... С тех пор он ко мне больше не заходит. Не иначе как специалиста ищет, но хрен найдёт. Я всех спецов фотодела в городе знаю. Если он их анкеты изучит, то я ему трезвенником покажусь.


Когда почти допили вторую, пришло настроение спеть... Они пели про раскудрявый клён, про любимый город и голубой платочек, мелькнувший за кормой, и про гордый крейсер «Варяг», так и не сдавшийся врагу.
Геннадий пел на удивление хорошо. У него был приятный сильный голос, и он не фальшивил. Аким же хрипел, как дырявая фисгармония, и с музыкальным слухом у него была явная проблема. Он всё удивлённо поглядывал на своего поющего товарища и, когда прозвучала последняя нота, счёл необходимым обсудить этот факт:
- Хорошо поёшь, Гена. Ты что в детстве кружок хорового пения посещал?


- Я, Мироныч, в своё время музыкальную школу закончил по классу баяна и, между прочим, почти на одни пятёрки.
- Ишь ты, какой образованный.
Геннадий просиял.
- А вообще-то я по специальности учитель русского языка и литературы.
- Да ты что?!
- Да, Аким... Я же филфак нашего пединститута двадцать три года назад закончил и целых два года в школе русский язык и литературу преподавал. Это уж я потом в физкультурника переквалифицировался.
- А потом в кочегара?..
 Геннадий махнул рукой.
- Она доведёт...


И он посмотрел на бутылку. Аким тоже посмотрел на злодейку и покачал головой.
- А мне кажется, - философски изрёк он, - Что водочка в человеке самую суть его проявляет, самую, самую суть...


- Между прочим, Аким, я хоть и сейчас могу в школе литературу преподавать.
- Да брось ты, - усмехнулся Аким.
- Нет, я серьёзно... Хочешь я те наизусть "Евгения Онегина" почти что всего прочитаю?
- Тебе для этого, поди, ещё не меньше литра выпить надо.
 - Нет, слушай! а то ты подумаешь, что я трепло... Вот с самого начала: «Мой дядя самых честных правил…»


- Стоп!!! - вдруг заорал Аким. - Про дядю не надо!.. Мне мой дядя покойный, было дело, в детстве ох и много крови попортил... Поэтому про дядю не надо.
Геннадий обескуражено развёл руками.
- Ну а письмо Татьяны хочешь?
- Про Таньку давай. Она хоть и дочь его, но, как сказал товарищ Сталин, Сын за отца не ответчик. Стало быть, и дочь тоже. Про Таньку давай...


Геннадий глубоко вздохнул и начал... Когда он закончил, то обсудить бессмертный отрывок из бессмертного романа в стихах они уже не успели, так как внимание Акима привлекла дверь чёрного хода основного здания дома пионеров, которая находилась метрах в пятидесяти как раз напротив окна помещения фотокружка. Она энергично дёргалась, сотрясалась... Было ясно, что кто-то тщетно пытается открыть её изнутри, разбухшую, тугую, неподатливую, с капризным замком. Ключ от замка хранился в кабинете директора, и воспользоваться им мог либо он сам, либо Ольга Акимовна. Уборщица баба Люба, а как раз ей эта дверь и была потребнее, чем всем остальным, с проклятиями отказалась воевать с капризным замком и выплёскивала грязную воду прямо на асфальтированный тротуар, вызывающе распахивая парадный вход. Уже сколько директор наказывал ей лить во двор за ворота. Но, вероятно, из принципа или, может быть, так она выражала своё недовольство вечно забитой канализацией, но баба Люба продолжала делать по-своему, распугивая нечаянных прохожих.


Наконец, упрямая дверь распахнулась, и на пороге, зябко кутаясь в шарфик, проявилась Ольга Акимовна.
- О.., - удовлетворённо констатировал Аким. - К нам дочка сейчас припожалует... Ты знаешь, Гена, что для меня дочь?.. Дочь для меня - это свет в окошке. Только её и люблю. Одна она у меня отрада, во всём свете одна. Она у меня умница с высшим образованием. Это я её сюда устроил. Уже пили мы пили с прежним директором... Это был человек, как говорится, с большой буквы не то что теперешний индюк. И собой ведь хороша... А, Ген, хороша, я спрашиваю?
- Куда как хороша, - уверенно подтвердил Геннадий. - Просто красавица.


-  Вот и я говорю - вся в мать. Та в молодости тоже была хороша и горда неимоверно... Ухажёров было - кобелей проклятых... Но я всех раскидал.
Тем временем Ольга Акимовна пересекла двор и без стука вошла в помещение фотокружка.
- Что, дочка, пришла отца проведать?
Ольга покосилась на дядю Гену и ничего не ответила.


- Вот и спасибо, - продолжил Аким. - А то мы - старики сидим тут скучаем.
- Вижу, как вы скучаете...
Ольга кивнула на почти пустую бутылку.
- И это, поди, не первая...


- Правильно понимаешь, дочь. Она не первая и не последняя, но на сегодняшний день может и крайняя. А там, как Бог пошлёт.
- Пап, сколько раз я тебя просила, чтобы ты хоть днём тут пьянку не затевал?
- Какую пьянку, дочь?
Аким удивлённо поднял брови и подмигнул Геннадию.


- Пьянка - это когда водку пьют или там бормотуху, а мы ничего такого не пьём...
- Как не пьёте? - возмутилась Ольга, - А это что?
И она снова кивком указала на бутылку.
- А это, дочь, не водка, хоть и этикетка на ней. Мы, дочь, не водку пьём, а проявитель... Понимаешь, ты, про-я-ви-тель.
- Да не морочь мне голову! Какой проявитель? Я что же не чувствую?


- А это у тебя обман зрения и обман обоняния. А то, что это именно проявитель, я тебе сейчас докажу... Вот зашёл ко мне Геннадий Ильич - самый обыкновенный, рядовой человек. Вот так пройдёшь мимо него и внимания не обратишь. И вот мы с ним употребили эту жидкость, которую ты называешь водкой проклятой. И в результате в нём проявились качества, о которых я раньше и не подозревал. Оказывается, он певец, музыкант, а может, ещё и сочинитель музыки... Оказывается, он поэт: он мне стихи читал. Пусть и не свои, но ещё выпьет и сам засочиняет. И ещё он политик, как Валентин Зорин.


Геннадий сделал жест, означающий, что восхваляющий его Аким тут уж хватил через край.
- Нет, Гена!.. А я говорю - политик. Я видел, с каким пониманием ты слушал про американского клоуна, а потом ещё слово вставил... Вставил, я спрашиваю, а?!
Геннадий кивнул, скромно потупив взор.
- Вот я и говорю что политик... И всё это проявила вот эта жидкость, дочь. И  имя ей поэтому - проявитель.


Ольга слушала отца, скрестив руки на груди и глядя на него с сожалением.
- Пап, я тебе уже сколько раз говорила, что Вадим Сергеич недоволен и мне уже не раз намекал, чтобы я с тобою поговорила. И разве  я не говорила? И всё без толку...
И это я тебе могу объяснить, почему без толку... А без толку, потому что яйца курицу не учат... А с директором у нас разговор был, и я ему сказал, что хоть завтра заявление ему на стол положу. Я военный пенсионер. Мне его копейки до фени. Я опыт хочу передать молодёжи, опыт!..


- Вот тебе до фени, а маме не до фени: она каждую копейку считает!
- Ах, вот оно что.
Аким посерьёзнел.
- Уж не она ли тебя сюда подослала?
- Почему сразу подослала?.. Позвонила... Говорит: «Сходи, посмотри, не упился ли он там до смерти».


Аким побагровел.
- Та...к! Это значит мои деньги, что я на проявитель трачу, ей покоя не дают!.. Я ей пенсию до копейки отдаю?! Я ей зарплату до копейки отдаю, а ей всё мало!.. Ты ей скажи, что я пью на шабашки. А от моих шабашек руки прочь, как от Вьетнама! Поняла, дочь, руки прочь! Хрен вам, а не шабашки! А денег вам мало, так кружок возьми кройки и шитья. Вот тебе и доход... Хотя, какая из тебя швея... Вы ведь с матерью - два сапога пара: ни хрена делать не умеете. Даже пуговицы пришивать и то я вас учил. Вы только и умеете, что кровь из меня пить. Присосались, как пиявки, с двух сторон и хлещете!


Аким разошёлся не на шутку.
- Слышь, Аким, - вполголоса попытался урезонить его Геннадий, дёргая за рукав, - Ну чего ты? Брось, Аким, не надо...
Ольга, прижав ладони к щекам, с трудом сдерживала слёзы.


- Пап! А ты помнишь, что ты неделю назад нам с мамой обещал?! - с надрывом выкрикнула она.
- Помню - помню... У меня память хорошая, я всё помню. Уж тринадцать лет как на пенсии, но до сих пор помню и шифры, и коды, и номера учебных целей, и много чего еще... Помню, что двадцать пять лет в браке состою, только вот за все эти двадцать пять лет так и не могу вспомнить, как я в него вступил! Только помню, припёрлась она ко мне утром с вещами. Я говорю:
- Валь, ты чо?.. Ты чо, Валь?..
Башка у меня как чугун, и язык во рту еле ворочается. А она мне:
- Вот что, Акимушка... Теперь, - говорит, - я твоя законная супруга, и теперь, если ты меня обижать будешь, я на тебя заявлю...


У меня тогда чуть прямая кишка не вывалилась. Я говорю:
- Валь, ты чо? Ты чо, Валь?..
Ты вот спроси у нашей мамы, чем это таким она меня опоила, что у меня как раз об этом важном событии память начисто отшибло. Уж, наверное, не проявителем!


Будучи уже не в состоянии сдерживать слёзы, Ольга всплеснула руками в сторону отца и  вышла за дверь. Через окно Аким видел, как, вздрагивая от рыданий, она пересекла двор и скрылась за дверью чёрного хода. С минуту оба молчали. Потом Геннадий решился высказать своё мнение о происшедшем.


- Зря ты, Аким. Ей-богу, зря…
- Сам знаю, что зря, - раздражённо ответил Аким, - Это мать её против меня настраивает, а она-то глупая на поводу идёт.
- Зря. Ей-богу зря, - всё продолжал бубнить Геннадий.
- Зря-зря, - передразнил его Аким. - А что же ты меня не остановил?
- Да я тебя дёргал...
- Дёргал... Надо было в морду дать, а не дёргать.
- Тебе дашь...
- И зачем я её обидел? Вот щас пойду и попрошу прощения, - спохватился Аким. - На колени встану и буду прощения просить.


Он решительно поднялся и нетвёрдой походкой устремился к двери. Но Геннадий вскочил и преградил ему путь.
- Аким! Ты что! Куда ты?.. Не ходи! Ты же пьяный! А там Сергеич сидит... Там в кружках занятия идут, там полон дом ребятишек... Куда ты собрался? Окстись!..
- Нет пусти!.. Я на коленях у неё прощения просить буду! Это же дочка моя - свет в окошке. Она же у меня такая бедная. Мать и у неё всю зарплату отбирает. Жрёт она, что ли их живьём эти деньги! И к тому же ещё она у меня такая страшненькая... Кто её замуж возьмёт?!


- Аким! Потом попросишь. Щас не ходи! И что ты сам себя теперь в другую сторону распаляешь? И не такая она уж бедная... Молодая ещё, а уже вон завуч-методист... И замуж её возьмут: найдется хороший человек...
Аким насторожился и с подозрением уставился на Геннадия, потом прихватил его за грудки.
- Ты что же это, змей, опять собираешься мне своего Ваньку-обрубка сватать! Да я тя щас!..
- Нет, Акимушка, нет! - испуганно открестился Геннадий. - Больше не буду!.. Не собираюсь больше Ваньку сватать! И без Ваньки хороший человек найдётся... Вот увидишь... Пусть она у тебя и не красавица, но зато какая добрая...


Аким обмяк. Он оставил перепуганного Гену и опустился на свой стул.
- Верно ты говоришь - добрая... А я её так обидел. А причём тут она? Это всё мать...
Он ткнул пальцем на бутылку.
- Выходит, что этот химикат в тебе проявил певца и поэта, а во мне так одну только сволочь...
- Может, давай допьём её, Аким, да я пойду уголька подброшу, - нерешительно предложил Геннадий, одёргивая телогрейку.


- Давай допьём, - согласился Аким. - Может, мы не допили, потому оно всё и наперекосяк пошло. А чтобы до конца проявить ситуацию и как следует всё обдумать, ты, Гена, уголька-то подбрось, да и сгоняй ещё за проявителем... На вот тебе трояк... Добавить-то есть что?
- Есть, Аким, есть...
Геннадий заметно оживился, повеселел, загремел мелочью в кармане.
- И рублишко вот завалялся юбилейный с Ильичом...
Геннадий вдруг глупо захихикал.
- Во дела, Аким... Он Ильич и я Ильич... Как это понимать, Аким Мироныч, а?..


- А это понимать так, что тебе до Ильича, как...
- Знаю-знаю... Можешь не продолжать. Только всё равно - чудно...
И Геннадий, посмеиваясь и  качая головой в адрес нежданно возникшей параллели, скрылся за дверью.


Третья, казалось бы,  поначалу пошла легко и весело. Но Аким, между тем, всё думал о своём, и по мере опустошения ёмкости его настроение опять портилось. Чувство вины не давало ему покоя.


- Слышь, Ген. А я всё-таки должен попросить у дочки прощения. У меня предчувствие, что если я этого сейчас же не сделаю, то не сделаю никогда: просто уже не смогу. Я должен прямо щас пойти и попросить.  Я знаю, я чувствую, что и она мучится и ждёт, когда я приду и помирюсь с ней... Ты проводи меня до чёрного хода, а?..
Он говорил всё это, глядя в пол, а когда поднял глаза, увидел, что Геннадий крепко спит, положив голову на стол. Аким толкнул его пару раз и понял, что бесполезно. Тогда он с трудом встал и, покачиваясь, вышел  во двор.


Холодный воздух обжёг ему лёгкие, и он постоял немного, потирая грудь. Жжение за грудиной становилось всё сильнее...Уже опустился длинный ноябрьский вечер, и в небе зажглись звёзды.
- А не хватанул ли я кислоты  по ошибке вместо водки? - подумал Аким.
Но надо было идти. Ощущение дефицита времени всё усиливалось. Нетвёрдой походкой он доплёлся до середины двора и совсем выбился из сил. Каждый шаг давался с трудом. Ноги налились свинцом.


- Ничего... Дойду, - упрямо подумал Аким. - Алексей Мересьев, вон, с переломанными ногами дошёл, и я дойду...
Наконец, он доплёлся до двери, изо всех сил дёрнул и понял, что она заперта. Он понял, что придётся идти кругом к парадному входу. Он непременно продолжит свой путь, вот только немного отдохнёт, присев на ступеньку чёрного хода... Аким прислонился спиною к двери и стал потихоньку сползать вниз, пытаясь осуществить своё намерение. Но вдруг всё в нём окончательно расслабилось и перестало быть послушным. Его охватила, ни с чем не сравнимая блаженная истома.


- Так вот она какая, - уже полуотрешённый от своего тела, подумал он. - Недаром, выходит, говорят, что смерть сладка.
Аким неловко завалился набок, затем последним, как бы не своим усилием перевернулся на спину и, раскинув руки, вытянулся. Последнее, что он увидел, были сияющий холодными звёздами небосвод.


Мириады небесных светил были свидетелями того, как закончил играть свою немудрёную  земную роль Аким Худяков. Что за образ он создал в непостижимо-грандиозном спектакле на сцене мироздания? Наверное, было в этой роли и что-то светлое, доброе... Ведь не случайно же в далёком, далёком детстве, куда, порой, он так хотел возвратиться, его позвало НЕБО.





СПРУТ (рассказ пятый)

На первом этаже дома пионеров и школьников в репетиционном зале гремела музыка. Это шли замятия в процветающем кружке народного танца. А до начала занятий в филателистическом кружке было ещё около часа. Руководитель кружка Алексей Хроменков, в задумчивости прогуливаясь по коридору, приоткрыл дверь директорского кабинета и убедился, что там никого нет. Продолжая пребывать в состоянии всё той же задумчивости, он зашёл в кабинет, не забыв при этом оставить дверь приоткрытой, и остановился у окна. Перед его равнодушным взором неотвратимо предстал памятник вождю мирового пролетариата, с парой голубей, сидящих на выброшенной вперёд руке. Пространственно Алексей сейчас находился с вождём на одном уровне. Не на равных, конечно, а на одном уровне точно. Впрочем, его эта дислокация нисколько не впечатляла, не волновала, не вдохновляла, и вообще сей факт был ему до лампочки. Для него, представителя молодого поколения начала восьмидесятых годов, это был всего лишь легко узнаваемый истукан, сделанный неизвестно из чего, но, видимо, из чего-то не очень прочного, поскольку само изваяние требовало ежегодного ремонта и последующей окраски. В этом году его почему-то покрасили в голубой цвет, что являлось поводом для зубоскальства со стороны всё белее многочисленных злопыхателей.


- Это зубоскальство, конечно, не остановит движения прогрессивного человечества по пути к коммунизму, но повод давать не стоит, - высказался по этому случаю директор дома пионеров Вадим Сергеевич Кариков. - Надо на бюро горкома поставить вопрос о перекраске.
Было это сказано в конце апреля, но и в ноябре воз оставался всё на том же месте и, наверное, будет пребывать там уже до следующего ремонта.


В коридоре послышались торопливые шаги, звяканье ведра, характерное пыхтение. Створка двери приоткрылась шире, и в кабинет, вооружённая ведром и шваброй, вкатилась уборщица  баба Люба.
- А.., это ты, сына, - доброжелательно констатировала она, увидев Алексея. - Что, сына, кабинет на себя примеряешь?
- Да ну, баба Люба... Скажете тоже...


- А что, сына. Ты ведь институт, вроде, закончил?
- Закончил.
- Вот я и говорю... Закончил, а теперь, поди, хочешь в начальники податься?
- Нет, баба Люба, никуда я не хочу подаваться ни в начальники, ни в подчинённые.
- А чего ж тогда?
Алексей пожал плечами.


- Вот я и гляжу, что ты ходишь - маисси... А я ют тута прибраться хочу. Вчерась так и не дождалась пока они тута с артистом насидятся, наговорятся...
И баба Люба щёлкнула себя  горлу.
Алексей только теперь обратил внимание на то, что со вчерашнего запах спиртного всё ещё витает в кабинете.


- Ты, сына, не уходи... Ты мне не помешаешь... Мне с тобою веселее будет.
Баба Люба расторопно окунула тряпку в ведро, намахнула на швабру и принялась за дело. Дело у неё спорилось. Тряпка резво загуляла по кабинету. Баба Люба ловко забрасывала её щупальца в самые труднодоступные углы, тряпка то съёживалась, то распластывалась чуть ли не на квадратный метр, то, вытянув гибкий язык, вкусно слизывала лужицу воды.



- Словно осьминог дрессированный, - подумал Алексей, наблюдая за работой высокого профессионала.
Три минуты - и кабинет был убран. Баба Люба придирчиво поозира-лась по сторонам и удовлетворённо утёрла нос рукавом.


- Да тута почти что всегда чисто. Теперешний-то директор чистюля, не то что прежний, земля ему пухом. Прежний-то по пьяному делу разве что большую нужду тута не справлял, а так всё бывало. А этот нет - не свинтус. Чего нет, того нет...
Баба Люба выжала тряпку и повернулась к Алексею.  Вот я и говорю, ходишь - маисси... Тебе тридцать-то есть?
- Двадцать восемь.


- Это, выходит, мой на семь лет тебя постарше, а дурак дураком... Он у меня поздний, я его в тридцать два родила. Думала не разрожусь. Намучалась - страсть. И теперича всё мучаюсь: он пьёт, а я вкалываю, а мне уже шестьдесят семь годков. Я ему говорю:
- Сына, я уже старая: чижало мне...
А он:
- Ничего, мать. Ты женщина сталинской закалки. Тебя ничем не перешибёшь, даже работой.
А сам всё маится, да пьёт... Ты-то не пьёшь?
- Нет, баба Люба, я не пью.



- Да я знаю что ты не пьёшь... Вот и молодец. Нас тута на весь дом всего трое непьющих; ты, я, да Ольга - начальница твоя... А мой пьёт как конь, и всё-то ему плохо, и всё-то ему не нравится. Я говорю:
- Ты, дурак, ни холоду, ни голоду не знал. А хлебнул бы с моё, может, тогда поумнее был бы... И комната у нас  шашнадцать метров в центре города тёплая, нигде не капит. В магазинах вон жратвы завались…


Баба Люба замялась.
- Ну, не завались, но с голоду точно не опухнешь. В войну вон траву ели, да и после войны бывало тоже... А щас... Живи, работай, радуйся. Чего тебе, дураку, не хватает? А он мне и отвечает... Погоди, как это он сказал: «Что-то воздуху мне мало. Ветер пью, туман, - говорит, - глотаю…» Я вот думаю, может, он от этой водки с ума уже сошёл, раз такое плетёт.


- Да нет, баба Люба, это он Высоцкого цитирует. Был такой артист, певец, поэт... Два е лишним года назад он умер ещё довольно молодым. Это слова из его песни.
- Ах вот оно что... А я уж испужалась. Я теперь припоминаю... Я про этого Высоцкого слыхала... Говоришь, молодым ещё умер? А от чего?
- От водки... От чего же ещё...
- Вот она проклятая что творит. И кто её только выдумал... И он - Высоцкий этот тоже хорош... Это же надо такое придумать - туман глотаю... Ну как это так?.. Хотя, ты говоришь что он пил... Вот, видно, и доглотался... А чего не жить? И видать, все артисты её, что ли, пьют... Наш-то Сергеич тоже всё с артистом выпивает...


Между тем баба Люба, скрестив ножки, уютно расположилась в гостевом кресле. Серый осьминог на швабре, подобрав щупальца, покорно улёгся рядом.
- С неделю назад, - продолжила она, - слышу я вечером в кабинете шум, крик... Я думаю - уж не поскандалили ли они... Подошла потихоньку - послушала... Слышу, а артист-то всё кричит, ругается... А наш-то всё молчит - ничего ему не отвечает. Я аж забеспокоилась. Думаю - чего это он не отвечает? А ну как плохо ему стало, потому и ответить не может .... А потом поняла - это он - артист свою новую роль нашему показывает - репетирувует, изображает там чей-то под ентим делом... И что за роль?.. Ох и сильно ругался...


- Не иначе, как что-нибудь из Ленинианы, - подумал Алексей и не смог удержаться от смеха.
- Ты чего это, сына? – удивилась  баба Люба.
- Да так, баба Люба, ничего. Просто вспомнилось...


- Ну вот... Потом притихли, наверное, допивали. А потом в обнимку по лестнице спускались...
- Первый раз что ли? Всё одно и то же. Как будто время остановилось, - не без раздражения заметил Алексей.


- Вам, молодым, всё перемены подавай. А нам, старикам, лишь бы войны не было... Перемены-то теперь хоть не хошь, а будут... Брежнев-то вот помер... И что теперь только будет?.. И чего он помер-то? Такой уж симпатичный был мужик... По телевизору передали, что сердце перестало биться, потому и помер.
- Нет, баба Люба. Это форма подачи факта смерти такая. Это, если умирает большей начальник, то говорят «перестало биться сердце такото-то...» Но это вовсе не значит, что он умер от сердечной болезни. А если умирает начальник помельче, то говорят «ушёл из жизни».  И это тоже не означает что он прямо своими ногами туда утопал. А иной раз говорят сразу и то и другое: и перестало биться, и ушёл из жизни славный сын... Всё в одну кучу.


- Вон оно как... Ну я - дура - не понимаю...
- А прежний-то директор, земля ему пухом,- усевшись поудобнее, возобновила она свой рассказ, - всё с Акимом - тоже покойным - выпивал. Эти как выпьют, так спорить начинают: кто для государства важнее - военновоздушные силы или органы безопасности. Чуть до драки у них дело не доходило. Ох и кричали... Но пошумят-пошумят, да и тоже не хуже теперешних них по лестнице в обнимку спустятся. А другой раз опять всё сначала.


- Что, так и не выяснили?
- А кто их знает... Теперь на том свете, наверное, выясняют... Вот и Леонид Ильич наш ушёл, и что теперь будет?..
- Думаю, что ничего не будет.
- Нет будет, сына. Новая метла всегда по-новому метет, и новая тряпка вон по-новому моет.


И баба Люба тронула швабру-поводок. Задремавший было спрут встрепенулся и снова затих.
- Да, баба Люба, тряпка у вас как дрессированная. Со стороны посмотришь, так она как будто сама моет.
- А как ты думал... И у всякой тряпки, сына, свой норов.
Она опять тронула швабру, и спрут удовлетворённо завозился, как будто понял, что речь идёт о нём.


- Не со всякой тряпкой ещё и сработаисси. Новую, бывает, намотаешь и не один день пройдёт, пока её работать не научишь.  Иная попадётся ну страсть какая неуважительная: нипочём слушаться не хочет – ерепенится.  Так я её тогда у порога бросаю - ноги вытирать. Не хочешь учиться работать, так пусть об тебя ноги вытирают. Верно я говорю, сына?
Алексей нехотя улыбнулся, уловив горькое сходство между той самой тряпкой и самим собой.


- А Акимку жалко, ой жалко, - вернулась баба Люба к прежней теме. Мы же с ним соседи были. Я его ещё мальчонком помню, он всё змеев запускал... Ох и справный был мужик - умелец. Ну, почитай, всё умел. Вот только водка эта проклятая его канала-канала и доконала. Тоже, не хуже как у Брежнева, сердце перестало биться... А так был герой, куда там – военный. По праздникам, правда, своих частенько гонял. Они всё у соседей прятались. А любимый праздник у него был - день военно-воздушных сил. Тут уж он с утра фуражку наденет, а Вальке  с дочкой  это как знак... Они тогда бегом в чём есть прятаться по соседям. А он их потом весь день ищет. Но никто их ни разу не выдал.  И у меня прятались тоже. Он ко мне придёт и ну орать:
-Любка! - орёт, - Я знаю, что они у тебя! Выдай мне их для страшного суда!


А я ему говорю:
- Акимушка, угомонись. Ты военный пенсионер - тебе не к лицу…
И он меня слушал - успокаивался. Потом, бывало, заплачет и скажет:
- Вот и оно-то что пенсионер... Тоска у меня, Любушка, тоска: не могу жить без неба...
Сильно переживал, сильно...


- Ну разве это не дурдом, - подумал Алексей. - Но, похоже, что для всех, кроме меня, этот факт вовсе не очевиден. Не замечают они его, почитая за норму. А может быть, это я сумасшедший? Может, ненормален именно тот, кто не признаёт общепринятой нормы? Ведь, как известно, само понятие «норма» сводится к тому, что некое положение вещей признаётся нормальным большинством членов общества...

- А чего ты не женишься, сына? - вклинилась в его размышления баба Люба.
Алексей вздрогнул и как спросонья посмотрел на дотошную собеседницу.
- Высоцкому, вон, ни водка, ни Верка не помогла...


- Ему не помогла, а ты об себе подумай... К примеру, Ольгушка наша чем плохая невеста? И хорошо, что не шибко красивая, зато изменять тебе не будет. А за красивой, знаешь, не уследишь... Ты подумай, сына. А то я ей шепну... Я ж её с рождения знаю. Она натерпелась - не набалованная...


- Я подумаю, баба Люба, подумаю, - лишь бы отвязаться буркнул Алексей. - Только вы смотрите ей ничего не говорите.
- Да что же я не понимаю... Ни сном, ни духом, пока знак не дашь... Ну, заболталась я с тобою, а мне ещё лестницу надо притереть.


Она поднялась с уютного кресла и, покачиваясь, пошла к двери, волоча за собою на поводке-швабре сонного спрута.
- Вот такой спутницы жизни, с детства контуженой созерцанием общепринятой нормы, мне только и не хватает. И сам насмотрелся в достатке. Дай Бог своё-то переварить...

Отпустив ребят, Алексей совсем уж собрался уходить, но сам не зная, зачем и почему заглянул в помещение судомодельного кружка, можно сказать, машинально дёрнул дверь и засветился.
- Лёша! Сынок! А ну заходи, родной. Сто лет тебя не видел!



Старый добрый и уже довольно пьяненький руководитель судомодельного кружка Борис Борисович Боголюбов, как всегда в форменной фуражке, ринулся ему навстречу, встав из-за стола, на котором красовалась бутылка.
- Кажется, я влип... И чёрт меня дёрнул сунуться...
Алексей мысленно застонал.


- Заходи, заходи, дорогой... Мы, веришь - нет, с Юрием только что про тебя говорили, а ты и лёгок на помине.
- Садись, садись... Уважь стариков, - поддержал его авиамодельщик Юрий Иванович Мартаков.


И не успел Алексей пролепетать слова отказа, как уже ощутил в своей руке стакан со ста граммами «огненной воды». Две пары пожилых и многоопытных глаз смотрели на него с надеждой. Им было интересно и важно поглядеть, насколько молодёжь, к которой, вообще-то, конечно, всегда есть претензии и вопросы, способна и далее нести эстафету душевного общения, завещанную дедами и отцами. Алексей понял, что сейчас невозможно обмануть их ожиданий. Он шумно выдохнул и одним махом проглотил содержимое стакана. Возгласы одобрения не заставили себя ждать. А меж тем до него дошло, почему так открыто разгулялся народ: Сергеича на работе не было. Он забюллетенил по причине резкого обострения своей тяжёлой хронической болезни, а Ольгу Акимовну в качестве грозного начальства никто не воспринимал.

- Ну рассказывай, Лёшка, - приступил к нему Борис Борисыч, - как живёшь? Какие планы строишь на будущее теперь уже с дипломом? Как мать, не хворает ли?.. С отцом твоим покойным, ты ведь знаешь, мы были приятели, и  иногда… В общем, есть что вспомнить.
Борис Борисыч хохотнул и красноречиво помотал головой.
Говорят, зачастую метафорически, что мир тесен. В маленьком городе он тесен буквально.

- Ох и боевой мужик был твой покойный отец Михаил Леонтич Хроменков, - с чувством заявил Борис Борисыч. - Как выпьет, так он всё о войне, как там бывало на фронте... Интересно говорил... Я-то на фронт не попал. Мне сказали: «Товарищ Боголюбов, в тылу тоже кто-то должен ковать победу. Специалисты нам тут, может, нужнее чем на фронте.» Но я просился... Сколько раз просился... Рапорта подавал. И сколько я этих  рапортов написал...
Борис Борисыч конвульсивно затряс головой, видимо, пытаясь вспомнить точное число поданных им рапортов. Но эта задача оказалась для него сейчас непосильной.
- Короче, не раз подавал и не два... Я так и писал: «Прошу направить меня на фронт».  Вот так...


И, сложив пальцы правой руки щепоткой, он, судорожно дёргая кистью, продемонстрировал на столешнице, как именно писались эти рапорта… Получилось убедительно.
 Ещё пару раз разлили и выпили. При этом состояние представителей старшего поколения оставалось стабильным, а Алексея, не имеющего уже должной к его годам закалки, развезло.


- Скоро мы, Лёшка, уйдём, - вдруг ударился в пессимизм Борис Борисыч. - А тебе жить, жить и жить. Ты ещё своё не скоро выпьешь. А мы уже допиваем. Сколько нам допить осталось? Может, десять литров, может, тыщу, а может, и один... Никто не знает.  Скоро год отмечать будем как Аким вон ушёл. А он ведь насколько моложе меня.  Он Юрию ровесник, а ушёл... И я уйду...


- И я тоже уйду, - вставил Юрий Иваныч.
- МЫ уйдём, - согласился Борис Борисыч, - а тебе, Лёшка, жить.
- И я уйду, - поддержал их почин Алексей. - Я столько, сколько Вы, и не выпью. Тут сталинская закалка нужна.
- Верно ты говоришь, - согласился Борис Борисыч. - Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём...
Они разлили, на счастье Алексея, по последней и выпили за Сталина. Алексею было уже всё равно.





Не по своей воле пьяный, Алексей осторожно спускался по лестнице. И если обычно это не представляло для него никакой сложности, то теперь он был крайне внимателен к своим ногам, которые стали склонны к выкрутасам. Он досадовал на всех и вся, но более всего досадовал на себя. Он ругал себя последними словами. Эти самые слова теперь - в подпитии - удивительно легко приходили на ум и на язык. Он бормотал их, как заправский выпивоха, и, подобно заклинаниям, они помогали ему благополучно осуществлять спуск.


- Вот спущусь я щас и выйду на городскую улицу, - рассуждал он. -И что мне скажет эта улица? О чём спросит меня мой город?
Прежде всего он  спросит: «Ты меня уважаешь? А если уважаешь, то выпей со мною. Не откажи... Уважь!»  И массы липких щупалец потянутся ко мне со всех сторон, и в каждой из них будет зажат стакан. И всё это я буду обязан выпить просто потому, что я лишь малая часть этого большого пьяного целого...


В полутьме на нижней ступеньке он остановился. Алексей увидел на полу площадки нечто знакомое, но в первый момент им не узнанное. Наконец, до него дошло, что пред ним распростёртое на цементе безжизненное тело выбракованного бабой Любой спрута.  Сотни пар ног топтали его целый день. Выжить в таких условиях, конечно, было невозможно.


- А.., это ты, брат, - Алексей присел на ступеньку. – Ты, как и я, не захотел совершенствовать свои трудовые навыки, и в твою шкуру теперь ноги вытирают. Да... Не повезло тебе... А то, может, принял бы хоть сто грамм, и дело бы пошло веселее. Вот как я сейчас... До того как принял, на душе было муторно, скучно, неуютно, и как дальше жить, не знал и не очень-то хотелось... Зато теперь... Вот хоть и сижу на холодной лестнице, а мне хорошо – весело. Сижу вот и с грязной половой тряпкой разговариваю... Ты мне не отвечаешь, а мне всё равно, что диалога не получается: я и своим монологом удовлетворюсь... Однако я, не хуже твоей бабы Любы, заболтался с тобою. А мне ещё за хлебом зайти надо.


Алексей не без труда поднялся и замер в раздумье и нерешительности. Ему показалось аморальным тут же наступать на пусть и случайного собеседника.  Ему не хотелось так сразу попирать его ногами. Он неловко потоптался на ступеньке и, желая переступить через спрута, сделал широкий шаг по направлению к двери. Но шаг оказался недостаточно широким, и он крепко приложился каблуком к одному из безжизненных щупалец, при этом едва удержавшись на ногах.


- Извини, брат, я не нарочно. Эк тебя разметало - не перешагнёшь.
Он хотел было идти дальше, но почувствовал, что спрут тянется за ним: щупальца крепко прилипло к каблуку.
- Пусти, брат. Дай мне уйти. Не тащи меня в свой омут.
Он дергал ногой, пытаясь освободиться, но щупальца крепко держало его и не желало отпускать.
- Нет пусти, сволочь! - вознегодовал Алексей. - Выжил всё-таки, гад!
Ему  это стало надоедать, и он другой ногой наступил на тряпку, желая придержать её. Но вторая нога прилипла тоже...





Неунывающая баба Люба, покончив со своими делами, собралась ко двору, не без сомнений, поручив уже уж очень пьяненькому Борис Борисычу запереть за собою входную дверь. Выйдя на лестничную площадку и взглянув вниз, она не сразу поняла, что там происходит. Она поняла только, что происходит борьба, но борьба кого и с кем, ей было непонятно. По крайней мере один из борющихся странно матерился голосом Алексея, который, по мнению бабы Любы, не матерился никогда. А второго участника борьбы она вообще не могла разглядеть. У неё сложилось впечатление, что человек увлечённо борется сам с собой.


Будучи женщиной по натуре смелой и решительной, она проворно спустилась вниз и убедилась в том, что это всё-таки Алексей, но в странно виде и за странным занятием. Он тщетно пытался освободиться от размером поболее чем с квадратный метр рваной половой тряпки, которую сама баба Люба, сложив вдвое, утром расстелила у входа. Он ухитрился уже обмотать её вокруг головы, одну ногу просунуть в дыру, а другую запутать в полуоторванном куске материи. Он барахтался в ней, как зверь, попавший в охотничью сеть, и никак не мог освободиться. При этом, ругая свою мучительницу, он обращался к ней как к живому существу, но, почему-то, мужского пола.


- Пусти, гад! Я тя щас на куски порву, сволочь! Врешь, не возьмёшь, моллюск головоногий! - рычал Алексей, неуклюже корчась на грязном полу.
Не без труда баба Люба освободила его от коварной тряпки и кое-как успокоила, поражаясь между делом происшедшей с ним метаморфозе.


- Сына! Да я глазам своим не верю. Вроде ты, а с другой стороны вроде и не ты... Кто ж тебя так напоил? Неужто Барбарисыч с Юркой? Вот ироды... Или не знают, что ты непьющий.
Алексей всё никак не мог отдышаться. Он присел на ступеньку и, безжизненно свесив руки с колен, опустил голову.


- Это я три часа назад был непьющий, а теперь, баба Люба, как видишь запил.  И не хотел, а всё равно запил...
- И ругался-то как... Я от тебя таких слов никогда и не слыхала.
- А я, баба Люба, как из армии вернулся, так их к не произносил. Я зарок дал относительно этих слов. Но тут, видишь ли, они самогенерировались и прорвались, так сказать, в брешь, образовавшуюся в неадекватном сознании.


- Ой, сына, ты чей-то заговариваешься. Видно больно много в тебя залили.
- Залили всё что было. Слава Богу, что она кончилась, а то бы я оттуда живым не вышел.
- Слушай, сына,  давай я тебя хоть немного оботру, да обтряхну: ты же грязный, как боров.


- Нет, баба Люба. Я лучше грязным пойду. Это сейчас в самый раз: меньше той же грязи буду в глаза бросаться. Грязь к грязи не больно-то липнет. Грязь любит чистое пачкать: только тогда результат виден.
- А что ж ты матери-то скажешь?
- Да как было, так и скажу. Скажу, что не мог отказать представителям старшего поколения - участникам всех войн и революций... Не мог не оправдать высокого доверия... Фронтовые сто грамм и всё такое… Она поймёт. Поймёт, что я не виновник, а жертва обстоятельств.


Вдруг Алексей к удивлению бабы Любы потянулся к тряпке.
- Да на што она тебе, сына? Брось её окаянную!
- Нет. Я хочу понять, почему я к ней так прилип...


Нетрезво сопя, он стал флегматично перебирать тряпку, пытаясь разглядеть что-то в полутьме. Баба люба с удивлением наблюдала за этой странной манипуляцией. Наконец, Алексей удовлетворённо ковырнул что-то ногтем.
- Нашёл...
- Что нашел, сына?
- Я, оказывается, вляпался в символ нового времени...


И он сунул в нос бабе Любе расплющенную, вдавленную в тряпку, ещё сохранившую мятный запах жвачку.  Баба Люба ахнула.
- Я им, бесенятам, сколько раз говорила, чтобы плювали её в урну перед дверью. Так нет. Они зайдут и тута себе под ноги плюют. Директор-то им в доме жевать не велит. Говорит, что жвачка - это происки и диверсия. Оно и верно...


- А продавать её стали - у Сергеича, поди, спросить забыли, - заметил как всегда ироничный Алексей.
К этому времени мозги у него уже прояснились, но в целом самочувствие было скверным. Он с трудом встал и ринулся к двери. Его спасительница было пошла за ним.


- Нет, баба Люба. Ты за мною не ходи. Меня мутит что-то. А так я всё соображаю.
- А... Ну ладно, ну ладно... Ступай потихоньку, сына.
Алексей вышел на вечернюю улицу и сразу завернул во двор дома пионеров, протиснувшись между заклинившими створками ворот. Он облегчился на том самом месте, где год назад оставил пьяного Ивана-обрубка. Четыреста граммов водки были для него непосильной ношей.


Он сразу почувствовал себя лучше и страстно захотел поскорее попасть домой, чтобы выпить холодного, крепкого чая без сахара.
Алексей, насколько мог быстро, шёл по асфальтированному тротуару, стараясь не наступать на опавшие листья. Он не хотел, чтобы листья прилипали к остаткам жвачки на подошвах его ботинок. Но их было так много, что вскоре он уже шел, не разбирая дороги. Его приятно освежал холодный осенний ветер. Он жадно хватал его пересохшим ртом. Он как бы пил его, инстинктивно пытаясь так очистить своё нутро от скверны; от этой жидкой валюты, от эквивалента всего и вся, от чьей-то радости, от чьего-то вожделения, от чьего-то смысла жизни...


Не иначе, ушедшему от нас поэту было хорошо знакомо подобное состояние. Он наверняка испытывал его до тех пор, пока не подавил-таки в себе заложенный самой природой спасительный рвотный рефлекс. Подавил для того, чтобы, устранив эту «досадную помеху», черпать из алкогольного тумана творческое вдохновение. Миллионы его почитателей разных возрастов и общественных положений с восхищением потребляют плоды этого вдохновения, и души их, подчас и неосознанно, тянутся к водке. И сердца их бьются в унисон с сердцем барда, всё быстрее гоняя по жилам смертоносный спиртовой раствор. И лукавый спрут вкрадчиво нашёптывает своим пленникам: «Мы с тобой одной крови - ты и я».





Едва оправившись после обострения тяжёлого хронического заболевания, директор дожа пионеров Вадим Сергеевич Кариков поспешил выйти на работу. Чувства долга и ответственности, так характерные для представителей старшего поведения, его к тому настоятельно побуждали. Он прекрасно понимал, что без его хозяйского глаза и твёрдой руки коллектив непременно расслабится.


Самочувствие было - так себе, Руки ещё сильно дрожали и, вдобавок к тому, стала трястись голова. Особенно это становилось заметным, когда Вадим опускал подбородок книзу. Поэтому он старался теперь по большей части: держать голову гордо поднятой, тогда не так трясло... Он спросил врача-нарколога в лечебном учреждении, куда он лёг по настоянию жены, о причине этого явления. Врач сказал, что, во-первых, если воздерживаться, то должно пройти. А во-вторых: «Сколько же можно издеваться над организмом?» А у самого, как показалось Вадиму, руки трясутся... Или, может быть, просто показалось...


Героически преодолев лестницу, Вадим, наконец, добрался до своего кабинета. И тут его ожидал неприятный сюрприз... Ещё от двери он увидел на своём директорском столе лист бумаги с кратким рукописные текстом. Это было заявление об увольнении по собственному желанию Хроменкова A.M.


Никогда!.. Никогда Вадим не доверял этому молодому да раннему... Неуважение к начальству. Нежелание совершенствоваться в профессии. Отсутствие творческого отношения к делу. Постоянное стремление поставить себя выше коллектива - вот те черты, которые безошибочно характеризуют негодного работника. Ведь почему уходит? - испугался трудностей! И заявление на стол положил как раз тогда, когда меня подкосил недуг - жалкий трус! Всё это не случайные проявления - гнилой! И вот результат: уходит в разгар учебного года - предатель!


Но незаменимых у нас, как известно, нет. Он сам возьмётся за этот кружок. Можно, конечно, предложить его Ольге... Но она наверняка скажет что ничего в этом не понимает. Хотелось бы знать, в чём она хоть что-нибудь понимает... Придётся пока поднапрячься самому. В конце концов и не такие трудности приходилось одолевать. Полтора года назад он принял объект в состоянии полного развала, но сумел-таки быстро наладить работу. Чего там лукавить! Работать трудно, очень трудно, и утраченного здоровья уже не вернёшь. В пятьдесят с небольшим он превратился в полную развалину. Его горячее, неравнодушное сердце стало работать с перебоями. Более тридцати лет, находясь на ответственной работе, он, требуя взамен лишь самую малость, отдавал все силы на реализацию поставленных пред ним задач и, не кривя душой, имел основания констатировать: с решением этих задач справлялся хорошо. А особенно всё получалось, если при возникновении проблем Вадим прибегал к испытанному номенклатурному, да и всенародно признанному средству - стакану традиционного русского допинга.


Было время, допинг эффективно стимулировал работу мозга, делал его - Вадима - ещё более коммуникабельным и уверенным в себе - способным пробить любой вопрос... Но допинг сей, как и любой другой, оказался коварен и со временем стал всё более проявлять своё обратное действие, стимулируя обострение многочисленных болячек. Болячки же требуют лечения.


Вадим открыл сейф, где, словно воины резервной армии, терпеливо ждали своего часа два десятка пузырьков с дефицитной настойкой стальника: чудодейственной травой настоянной на чистом спирте. И круг, таким образом, опять замыкался. Будешь лечить геморрой - заболит голова. А здоровая голова даёт команду - лечить геморрой.


Он провёл ладонью по головкам своего стратегического резерва, и пузырьки мелодично прозвякали ему в ответ. Вадим улыбнулся: они хорошо понимали друг друга. Только вот не было ответа на главный вопрос: как дальше-то жить?
Вадим вздохнул и решительно запер сейф. Сидя в своём директорском кресле, он погрузился в глубокие раздумья, которые незаметно перешли в глубокую дремоту. Он даже не моментально среагировал на скрип открываемой двери, и только стук женских каблуков привёл его в чувство. Вадим с трудом поднял отяжелевшую голову и увидел перед собою то, что и ожидал,- озабоченную чем-то Ольгу Акимовну.


- Извините, Вадим Сергеевич, я, кажется, не вовремя?
- Что вы - что вы, - поспешно отреагировал Вадим и неловко завозился в кресле. - Говорите, Ольга Акимовна. Я вас слушаю...
Но язык его некстати и непонятно с чего изволил заплетаться. На лице Ольги высветилось чувство сомнения.


- Нет-нет, Вадим Сергеевич, ничего срочного...
И Ольга попятилась назад.
- Мне тут... Я тут.....Ничего срочного... Я потом зайду... Я в другой раз...
И она ловко выскользнула за дверь.
Вадим посмотрел ей вслед, размышляя о том, стоило её вернуть или нет...
- Ну и чёрт с ней, - равнодушно подумал он.  Пусть будет - в другой раз...