Цветок монарды. Глава 1. Зов

       Вечер медленно опускался на осенний город, покрывая его мутно-серой вуалью, постепенно уничтожая прозрачность и сияние воздуха, стирая все радужные оттенки и переливы, размывая прямоугольные очертания домов и делая более контрастными силуэты деревьев, словно оседал на акварельном рисунке графитовым порошком.

       Николь вышла на балкон своей квартиры и посмотрела на небо. В раздёрганных клочьях перистых облаков, как в паутине, запуталось тусклое, белое Солнце, которое из-за своей  бледности стало похоже на восходящую Луну. Давно знакомое светило показалось ей сейчас незнакомой, светящейся планетой, и Николь неожиданно для себя подумала: "Почему мы, люди, так вечно неспокойны, неугомонны и неудовлетворенны? Почему так суетны и жадны? Почему, живя на этой чудесной, зелёной планете, нас постоянно гложет тоска, которая разрушает радость существования, гасит наши желания, заставляет постоянно куда-то стремиться и дёргаться? Что это: тяга к новым, неосвоенным землям, неоткрытым планетам, неизведанным мирам? Откуда такая неистребимая мечта о "терра инкогнита"? Мечта о прижизненном рае? И почему так хочется куда-то обязательно улететь?"

       Она посмотрела на соседний балкон и увидела голубей, сидящих на его перилах. Один нахохлившийся, смурной голубь настороженно покосился на Николь, но вскоре успокоился и стал потягиваться, как засидевшийся клерк после работы. Сначала он, слегка поёжившись, покрутил шеей, потом пошевелил, разминаясь, поочерёдно плечами, выпрямляя крылья назад, как руки, и, в завершение, вытянул ногу и сделал "ласточку". А потом ещё раз встряхнулся, оттолкнулся от бортика и полетел по своим птичьим делам.

       "Может быть мы произошли от птиц?" Нике почему-то тоже захотелось сейчас потянуться, и она, подражая голубю, подняла руки и широко раздвинув их в стороны, описала вокруг себя две плавные дуги, а потом выгнулась, как птица в полёте.

       "А может это совсем даже и не мечта, или совсем не мечта, а память? Давняя, неосознанная память о прошлых жизнях, о древних, погибших цивилизациях, покрытая пластами более свежих воспоминаний новых поколений, зафиксированная в памяти клеток и ставшая генетической памятью всего живого на Земле, общим банком памяти планеты. И она тянется, как тонкая ариаднина нить от одного организма к другому. Вот как от этого голубя ко мне.

     Эта память иногда просыпается, когда мы смотрим на звёздное небо, на Солнце, на Луну. И вдруг, однажды откуда-то сверху пронзает какой-то непонятный, неосознанный космический зов, какая-то непреодолимая тяга, и безудержно начинает хотеться улететь вон туда: в это небо, на Луну, на новую планету, какую-нибудь Кассиопею, или даже просто в открытый космос. И почему-то при этом вовсе не жаждется садиться в жестяную банку с тысячами мигающий кнопок, а хочется вот так просто подойти к краю крыши или взобраться на перила балкона, взмахнуть руками-крыльями, оттолкнуться и полететь..."

     Николь закрыла глаза и представила...

     "В конце концов, мы все ходим под звёздами, а граница миров такая зыбкая, что стоит сделать чуть больший шаг чуть-чуть в другую сторону, и можно оказаться в совсем другом мире и с совсем другими законами."

     И она оттолкнулась, расставив руки, блаженно радуясь, что, наконец, придёт облегчение от груза повседневной, тоскливо однообразной жизни с её тяготами и бытовыми заботами и наступит освобождение от какого-то внутреннего дискомфорта и неустроенности, и можно перейти в другое пространство, на иной уровень реальности. Так просто, раз! - и ты уже там, в раю. И она шагнула и полетела, устремляясь  вверх...

     Но почему-то её сразу же резко рвануло вниз. Чья-то костлявая, очень сильная рука схватила её за ногу, как курицу, и потянула к земле. Николь мгновенно испугалась, она просто была шокирована этим неожиданным рывком и судорожно, жадно, как птица клювом, глотнула прохладный воздух. И, захлебнувшись, рефлекторно растопырив руки, несколько мгновений летела с широко раскрытыми от ужаса глазами вниз, успев издать какой-то странный, сдавленный крик отчаяния, похожий на плач раненной чайки. Она упала на траву и, ещё не чувствуя боли, перевернулась лицом вверх, к небу. Последнее, что она увидела - это белое, мрачное осеннее Солнце, закрывшее от неё свой равнодушный лик рваной шалью из серых облаков, и не приблизившееся ни на дюйм, а ещё больше удалившееся и разлетевшееся на множество мелких осколков, как простая стеклянная тарелка,-  дзинь! И сразу же тьма, сначала алая, а потом всё более густая и чёрная, как горячая смола, растеклась в глазах и закрыла эти осколки.

     "Неужели... - проплыла в уже отключающемся мозге последняя слабая мысль, - ... я ошиблась?"