У меня не живут цветы...

У МЕНЯ НЕ ЖИВУТ ЦВЕТЫ…

…Вот загляденье:
…прямизною стана,
Лицом и голосом герой…
– Не моего романа.

Ну, не все, конечно! Однако отношения складываются не всегда. Есть в зеленом мире некоторые сомнительные личности, которым я не нравлюсь. И ладно, если бы антипатия была взаимна, как например, с орхидеями. С ними я, что называется, на одном поле рядом…
Я помню, как еще в школьные времена сначала появилось их название. Потом стало модно писать в анкетах, что ваш любимый цветок – орхидея. Им признавались в любви даже те, кто и понятия не имел, как это выглядит и откуда оно родом.
Потом самым модным подарком стала отрубленная голова экзотического цветка, упакованная в прозрачную коробочку. Помнится, в таком подарке мое внимание привлекала пробирка, в которую была воткнута тоненькая шейка казненной орхидеи. Тогда мы наивно предполагали в ней волшебный питательный раствор, продлевающий жизнь голове профессора Доуэля. На поверку раствор оказался простой водой, но в детстве этому верить не хотелось.
С тех пор я не люблю орхидеи. Не трогают они моего сердца даже сейчас, когда их праздничное разнообразие разделило всех цветоводов на тех, кто безвозвратно покорен заморскими красавицами, и тех, кто остается к ним равнодушен. Я принадлежу к последним.

Не интересуют меня и прекрасные антуриумы, хотя их необычные цветы неизменно присутствуют в букетах и композициях, когда я выбираю кому-нибудь подарок. Но я почему-то не могу себя заставить отнестись к ним, как к живым созданиям. Их восковая долговечность никак не затрагивает тех струн, которые так легко отзываются на разные, более привычные растения.

Не схожу с ума я и по фиалкам. Хотя их-то у меня как раз штук семь-восемь наберется. Но это все подобранные котята. Только раз как-то купила парочку в уценке почти даром, думала – раздарю. Потом одну отдала, а вторая так и пригрелась. Да еще одна, самая дворняжка которая, разрослась на целый таз, заняла полподоконника, и теперь уже составляет предмет моей гордости. Цветет девять месяцев в году и все грозится стать «одиночно стоящим растением».

Никогда не стану я разводить розы. Я среди них выросла, знаю о них почти все, умею делать прививки, проращивать черенки, долго сохранять свежими срезанные цветы… Но самое главное, я знаю, что царица цветов Роза никогда не была и не станет комнатным растением. Содержание ее в неволе сродни тигру в клетке.
Однажды я получила розочку в подарок на день рождения. Человек, ее подаривший, мне настолько дорог, что я уже который год гоняю клеща с несчастного цветка, снова и снова возвращая к жизни погибающее растение. За это бедолага регулярно благодарит меня кроваво-красными цветами. Ее существование напоминает жизнь человека, который неизлечимо болен, но у него врачи хорошие. Все думают, что болезнь прошла, не подозревая, каких усилий и лекарств стоят цветущий вид и кажущееся благополучие.

Но есть растения, в сторону которых я никаких отрицательных эмоций не испытываю. Но они со мной не дружат.

Ничего не получается с папоротниками! И влажность я им обеспечиваю, даже фонтан им купила, и хороводы вокруг них вожу, и слюни распускаю, когда вижу где-нибудь роскошные каскады нефролеписов, будь они неладны! Не хотят расти они у меня, и все тут! И уж каких надежных-то, неприхотливых и пышных, я только ни заводила. Ну, ни в какую! Правда, один подаренный отросток все-таки прижился, но до его умопомрачительно каскадной проматери ему еще очень далеко. Да спасенный от замерзания на уличной клумбе асплениум тоже пока еще жив. Может, и договоримся когда…

Не заладились мои отношения с красавицей радермахерой. Впрочем, я не знаю, заладились ли они с ней у кого-нибудь другого. Но, мне кажется, что я придумала, как найти к ней подход.
Стала я замечать, что черенки, срезанные с тех самых, трудно адаптируемых импортных растений, укореняются без проблем, давая жизнь вполне неприхотливым новым особям. Вот я и подумала, что если удалить напичканные голландскими гормонами корешки, то вершки легче перенесут похмелье.
Купила я две маленькие, свеженькие и на мое счастье очень дешевенькие радермахерки и решилась на кровавый эксперимент. Одну растишку я по всем правилам пересадила в землю. А вторую срезала под самый корень. И стала наблюдать. Сначала сидевшая в земле демонстрировала полнейшее благополучие, а та, что работала букетом в вазе, стала увядать, сушить и терять листья. Через две недели все переменилось. Радермахера, которая сидела в земле, все листья сбросила, а ее молоденькие побеги начали чернеть.
Безногая же культя в воде со сфагнумом листья посбрасывала сразу, а потом наоборот стала проявлять признаки воскресения. Низ черенка покрылся белыми пупырышками, которые при разглядывании в лупу оказались зачатками корней, а пазушные почки и точка роста набухли, наладившись в рост. Когда сидевшая в горшке растишка окончательно загнулась, мой «букет» был уже с корешками. Я готова была праздновать победу, но безумная летняя жара все-таки сгубила не успевшую окрепнуть радермахерку. Ну, ничего, весной я ее снова куплю и обрежу.

Есть у меня еще один оппонент, твердо завоевавший репутацию неприхотливого растения. Это циссус, березка, в просторечии. Однажды я где-то отщипнула черенок. Он укоренился, разросся во всю стену (я ему веревочки на гвоздики натянула). Несколько лет я ни капельки не сомневалась в его покладистом характере, пока он мне этот свой характер не продемонстрировал.
Понадобилось мне сделать перестановку в комнате. Пришлось снимать с веревочек мою живую шпалеру. Да и пересаживать уже было пора. Тут все и началось. Пересадку циссус воспринял, как вселенскую катастрофу: листья сушил целыми ветками, ветки отмирали прямо от корня. Я редко кого заливаю, но этот товарищ залился с рекордной скоростью. Посрезав с него верхушечные черенки, я быстренько поставила их в вазочку, а остальное пришлось выбросить. Когда букетик веточек пустил в вазочке корешки, я, не помню уж почему, не поторопилась посадить его в землю. Стоя в воде, циссусята принялись расти. Когда же я, наконец, собралась снова посадить березку, мне был объявлен бойкот. Во-первых, все веточки отказались головки держать. А ведь так дружно росли вверх, пока были в вазочке! Во-вторых, снова начался листопад и сушка веток. После долгих и мучительных парикмахерских процедур от всего букетика осталось две веточки, одна из которых все-таки потом засохла. Сейчас внук того раскидистого циссуса растет в корзинке, измельчал, пытался во время жары покончить с собой, но выжил, хотя мало чем напоминает пушистого предка.
Циссус Эллен Даника был куплен в уценке, умирал вяло и долго, и в конце концов не пережил летнюю жару. Антарктический его собрат категорически не желает жить со мной под одной крышей. Дважды я покупала его, упитанного и благополучного, в отечественных теплицах, но он погибает с завидным постоянством. Однажды даже конфуз приключился. Попыталась я украсть черенок в одном учреждении. Там антарктический циссусище являл собой просто воплощенное благополучие. Его мощные побеги обвивали высокую вертикальную опору, да еще свешивались через край огромного горшка. Зная, что побеги циссуса весьма прочны, я решила незаметно оторвать кусочек с задней стороны горшка. Улучив момент, я просунула руку между горшками, оторвала вожделенный черенок, спрятала его в сумку, дома поставила в воду и стала ждать корней. Корни не замедлили появиться. А потом появился бутон. Догадываетесь? Там рядом фуксия стояла.

А вот унесенный с работы из чужого кабинета, залитый до состояния болота ромбический циссус и жару пережил, и сейчас погибать не собирается. А так по-прежнему хочется Антарктику!
А еще у меня никогда не было пахиподиума. Не знаю, почему…