Шкатулка

1
За окном угрюмилось утро. Понурые деревья, теряя остатки линялых листьев, вглядывались в свои отражения в лужах. Двор пустовал, лишь две вороны ссорились из-за яркого пакетика.
Отойдя от окна, Серафима с тревогой посмотрела на часы: «Почему до сих пор нет звонка?»
Прошло ещё несколько томительных минут прежде, чем телефон разразился звонкой тирадой. Она в волнении схватила трубку:
– Алло!
– Привет, Фимка! Прости, что заставила ждать – проспала. Ты ещё не передумала?
– Нет.
– Тогда радуйся: нашла тебе работёнку. График, как ты хотела: три дня в неделю по три часа. Записывай адрес, сердобольная ты наша, и можешь отправляться хоть сейчас: Нина Николаевна хочет тебя лицезреть. Скажу прямо: бабка не подарок. У неё столько перебывало! А последние два месяца она от всех отказывается. Ты у нас, милушка, последняя надежда.
Глаза девушки засияли, на щеках вспыхнул румянец:
– Спасибо! Да, сейчас, только ручку возьму! Записываю... так... улица... дом... Да! Спасибо! Уже собираюсь!
На сборы ушли считанные минуты. Серафима схватила с полочки ключи и, в последний момент глянув на себя в зеркало, выбежала из квартиры.
На улице уже всё было по-другому: солнце, прорезавшись сквозь тучи, превратило лужи в большие зеркала. Взбодрилась и заблестела ещё зелёная трава. Даже воздух стал как-то по-особенному свеж и вкусен.
Сима улыбнулась и, глубоко вдохнув, заторопилась к остановке.
Народу, как всегда, было битком. Кое-как втиснувшись в маршрутку, стоя на ступеньках, она проехала несколько остановок, выходя на каждой, пока не устроилась на освободившемся сиденье возле окна. Задумалась, глядя на убегающие дома. Пять лет, как нет мамы... Никто больше не ждёт Симу, и не будет ждать так, как ждала она. До последней своей минуты...
Выйдя из маршрутного такси, девушка достала из кармана записку; перечитав, огляделась, ища нужный дом. Не найдя, спросила прохожего. Тот молча указал рукой, и Сима, понятливо кивнув, по хорошо утоптанной тропинке пошагала к пятиэтажке, стоящей в стороне от дороги.
Вскоре она вошла в пахнущий кошками тёмный подъезд. Поднявшись на четвёртый этаж, позвонила. Долго прислушивалась к тишине и, огорчившись, уже собралась уходить, но вдруг уловила робкое движение за дверью и следом недоверчивый голос:
– Кто там?
 – Меня прислали из агентства! – выпалила Сима.
Ключ всё никак не мог попасть в замочную скважину, потом нудно  поворачивался в замке, наконец, дверь неохотно приоткрылась.
– Вы из какого агентства?
– «Фрэкен Бок».
– А-а, были у меня из вашего агентства, – разочарованно протянула хозяйка квартиры, но отступила, чтобы пропустить гостью. – Ну, заходите, побеседуем.
Девушка вошла в крохотную прихожую и замерла в нерешительности.
– Можете снять верхнюю одежду, – показав на пустую вешалку, пристально сощурила глаза старушка, маленькая и сухая, как хлебная корка, – и не ждите меня, проходите в гостиную, устраивайтесь, где вам удобно. Я, как та улита, которая едет и когда-то будет. Ноги совсем деревянные.
Серафима послушалась, хотя первым рвением было помочь несчастной, которая одной рукой опиралась на тросточку, а второй – держалась за стенку.
Перейдя в соседнюю комнату, села на стул, осмотрелась. Гостиная, она же спальня, была небольшая и опрятная, точно как шкатулочка, которую девушка заметила на круглом журнальном столике. Она почему-то сразу привлекла внимание: овальная, на крышке рисунок – ветка хризантемы – и надпись «С днём рождения». Пожелтевшая пластмасса, из которой она была сделана, говорила о том, что шкатулка – ровесница хозяйки, а может, и старше.
Мебель – кровать, диван и книжный шкаф – тоже давно устарели. Сима задержала взгляд на полке с томиками Пушкина, Лескова, Достоевского. Книги, как и шкатулка, были приобретены давно, о чём красноречиво говорило название романа Фёдора Николаевича «Идиотъ» с «ять» на конце слова. Веяло стариной и от коврика с охотниками на привале, что висел над диваном.
– Это ещё бабушкин. Она сама ткала. Давно уже выбросить пора, да рука не поднимается, – грустно заметила «доехавшая», наконец, «улита», садясь на кончик дивана. – Как и меня, впрочем.
– Что вы! Разве можно такую красоту выбрасывать? Этому ковру место в музее! – искренне восхитилась рукоделием Серафима. – И о себе так не надо. Надо любить жизнь. Она такая короткая...
Старушка с горькой усмешкой глянула на девушку.
– Жизнь коротка, но в бедах долгой кажется. Как вас зовут?
– Серафима, – ответно улыбнулась Сима, но её улыбка тут же погасла: лицо собеседницы было очень неприятным, отталкивающим: всё в нём было маленьким – маленький, унылый рот, маленький совиный носик, маленькие замученные глазки...
И она отвела взгляд.
– Серафима... Симушка… Редкое имя... Значит, вас ко мне агентство направило... Ко мне уже много работниц приходило. Все поуходили. Одна побрезговала моими ногами. Другая сказала, что я у неё силы отнимаю. И вы, наверное, уйдёте.
– Что я должна буду делать? – снова взглянула на старушку Сима, мысленно укорив себя: «Ведь не нарочно она такая некрасивая!»
– Да работы, в общем-то, немного: пропылесосить, сделать влажную уборку и супчика маленькую кастрюльку приготовить. Да и это не главное...
– Что же для вас главное, Нина Николаевна?
Оцепеневшие на острых коленках бабушкины кулачки нервно дёрнулись.
– Я ем совсем мало... Можно и не готовить, – жалобно выдавила она из себя и, цедя по словечку, призналась, – у меня... очень... тяжёлое... заболевание. Я бы и сама себе... массаж ступней делала, но... руки...
Она распрямила маленькие и сморщенные, как у карлика, ладошки, и Сима увидела, что на каждой руке не хватает по нескольку пальцев. Какое-то гадливое чувство заворочалось в груди, вспыхнуло желание немедленно бежать из коморки, где живёт отчаяние и уныние, но Серафима устыдила себя: «Передо мной живой человек, ждущий помощи. Что же и я, как все?»
– Мне никогда не приходилось делать массаж, но я попробую... Можно прямо сейчас, –  предложила она с едва заметной улыбкой.
Но лицо Нины Николаевны приняло страдальческое выражение.
– Вы не беспокойтесь, я не брезгливая. Я ещё в детстве помогала маме ухаживать за бабушкой, у неё была гангрена, –  поспешила успокоить её девушка.
– Вам, видать, многое пришлось вынести... –  сочувственно покачала головой старушка, не зная, как ей быть: она так боялась вызвать отвращение к себе. Однако сердце подсказывало, что можно довериться этой девочке с большими грустными глазами.
– Хорошо. Возьмите вон ту низенькую скамеечку, я на неё ногу поставлю, – показала рукой Нина Николаевна.
И лицо её застыло в напряжённом ожидании.
Сима переставила скамеечку и, опустившись на колени, осторожно стала снимать носки с бабушкиной ноги: сначала беленький шерстяной носочек, за ним – простой, хлопчатобумажный. Она чувствовала на себе взгляд бедной старушки, и с каждым мгновением всё больше проникалась к ней сочувствием. И, когда увидела обнажённую стопу, ни одна мышца не дрогнула на её лице.
– Мне сейчас делать массаж? – разорвала она тревожную тишину.
– Нет... завтра... если не передумаете...

2
На следующее утро, легко взбежав на четвёртый этаж, Серафима позвонила в знакомую уже квартиру и стала дожидаться, пока хозяйка справится с замком.
– Доброе утро, Нина Николаевна, – весело поздоровалась, когда дверь, наконец, распахнулась.
– Здравствуй, Симочка. Право, не чаяла тебя снова увидеть. Подумала: «Ты  такая вся красивенькая и ладненькая, зачем тебе возиться с больной старухой?»
– Нина Николаевна, почему вы дверь на ключ закрываете и каждый раз мучаетесь, открывая её? Есть ведь защёлка, – вместо ответа спросила Сима, вешая курточку.
– Боюсь. Мне однажды схудилось, и я упала вот здесь, прямо в коридоре. Лежала без сознания, пока не пришла соседка. Она каждый день забегает проведать меня, зная, что у меня – никого. Позвонила – а я лежу, дверь не открываю – так она, испугавшись, вызвала спасательную бригаду. Спасатели приехали, поковырялись в замке – ничего не вышло, но пожалели дверь ломать и влезли в квартиру через окно. Правда, чтобы влезть, пришлось стекло разбить. С тех пор я только на ключ закрываюсь. Один ключ я дала соседке: мало ли что? А ты, Симочка, второй возьми себе.
– Ладно, – согласилась девушка и, словно вспомнив о чём-то, бодро спросила, – с чего сегодня начнём?
– Может, супчик сначала поставим варить? – предложила хозяйка.
– Давайте. А вы посидите рядом? Мне будет веселее. Если я что-то не так начну делать, вы меня поправите. А то я такая неумёха!
– Пойдёмте, – оживилась Нина Николаевна и повела на кухню показывать, где что лежит:
 – Овощи в холодильнике, внизу. Куриное крылышко я положила отмокать в кружечке с водой.
– Отлично, – улыбнулась Сима, набрасывая захваченный из дома фартук.
И работа закипела. Хозяйке осталось только с удивлением наблюдать, как её новая помощница делала, казалось, всё сразу: готовила, убирала, наводила порядок в полках... «Она такая чудесная!» – растроганно думала Нина Николаевна, сопровождая девушку жадным взглядом.
– Ну вот, пусть варится, – весело отчиталась Сима. – А мы тем временем займёмся вашими ножками. Вы ведь говорили, что массаж – самое главное для вас!
– Какой там массаж! Это я так... – смутилась Нина Николаевна. – Просто нужно мазь каждый день втирать в ступни, чтобы кровообращение улучшить. Тут сила не нужна.
– Так я, считай, ни за что деньги получать буду!
Улыбка впервые мелькнула на маленьком ротике болящей, и лучик надежды блеснул в тусклых глазах.
 Серафима помогла старушке перейти в комнату и, усадив на диван, поставила под ноги скамеечку. Сняла носки...
Вначале было боязно смотреть на изуродованные ступни. Однако Сима напомнила себе: «Тебя сюда никто силой не тащил».
– Нина Николаевна, покажите, какое лекарство втирать.
– Может, наденете перчатки? – робко спросила подопечная, протягивая тюбик.
– Нет, без перчаток ловчее.
– Они у меня такие... из-за болезни... Но вы не беспокойтесь, болезнь не заразная...
– Я и не беспокоюсь, – быстро ответила Сима, почувствовав вдруг одновременно жалость и нежность к страдалице.
Выдавив из тюбика мазь, она принялась втирать её в ступни, но точно неживая, сухая и холодная, кожа не хотела впитывать, и Сима «уговаривала» её, перебирая и постукивая пальцами, пока она, наконец, не порозовела...
– Спасибо, – почти прошептала Нина Николаевна, глядя, как добрые и вместе с тем крепкие руки помощницы надевают ей носочки.
– Посидите так, пусть крем хорошо впитается, а я тем временем пропылесошу.
Сима включила пылесос, и монотонное гудение на некоторое время окунуло её в задумчивость...
Когда с уборкой было закончено, она посмотрела на часы: пора было уходить.
Три часа пролетели совсем незаметно...

3
Не заметила Серафима, как пролетели и три рабочие недели.
Как обычно придя на работу, она открыла дверь «своим» ключом и воскликнула с порога:
– Нина Николаевна, это я! Здравствуйте!
Пока совлекала с рук перчатки, снимала дублёнку, развязывала цветастый платочек, из комнаты показалась хозяйка.
– Здравствуйте, Симушка. Вы сегодня тепло одеты, – с материнским вниманием встретила она.
Девушка по-детски схватилась за горящие щёки:
– Так холодно сегодня! Утром выглянула в окно – двор весь белый! Первый снег... Правда, почти уже растаял. Зато ветер ледяной теперь разгулялся. Даже выходить на улицу неохота.
– Вот вы говорите «на улицу выходить неохота», а мне за счастье было бы хоть пять минут улицей подышать. Два года как из дома не выхожу.
– Как два года? – опешила Сима.
– Да, два... Время как река, рукавом не загородишь…Но пойдёмте лучше пить чай, а то, смотрю, вы совсем зазябли.
Пока Нина Николаевна по стеночке добиралась до кухни, её расторопная помощница поставила греться чайник, а сама засмотрелась в окошко, за которым метались редкие снежинки, но вдруг услышала за спиной:
– Давайте я для вас чай приготовлю.
Сима вспыхнула:
– Нина Николаевна, это я должна делать!
– Мне самой хочется вас угостить, – ласково запротестовала хозяйка. – Вы только достаньте с полочки во-он ту яркую баночку, а то мне не ухватить.
– Ну, если вам так хочется... – неуверенно пробормотала Сима, выполняя просьбу и стараясь не смотреть на увечные руки.
Однако опасения были напрасны: старушка довольно ловко открыла крышечку и отсыпала часть содержимого банки в толстостенный стакан для заваривания.
– Иногда я радуюсь, что у меня такая маленькая кухня. Не сходя с места, можно и чайник на плиту поставить, и заварку приготовить, и чай по чашкам разлить, – разговорилась она, снимая с плиты кипяток. – Симушка, пока я вожусь с заваркой, можно вас попросить приготовить чашечки? И достаньте, пожалуйста, мёд, конфеты, печенье...
Сима засуетилась, выставляя всё на стол, но остановилась, глубоко вдохнув:
– Нина Николаевна, из чего чай? Запах... с ума сойти!
– Это имбирь так благоухает. Я люблю имбирь.
– Можно я хотя бы разолью чай по чашкам, – улыбнулась Сима.
– Так и быть, – уступила хозяйка, присаживаясь к столу.
Девушка наполнила чашки и села напротив.
– Ты бери конфеты, не стесняйся, и мёд, мёд пробуй – это не балованный, настоящий, соседка угостила, у неё свои пчёлы, – заворковала Нина Николаевна.
Она и сама не заметила, как перешла на «ты». И не потому, что уже привыкла к помощнице или меньше стала уважать её. Вовсе нет. Просто почувствовала какое-то странное чувство, близкое к материнскому, в какой-то момент даже показалось, что Симочка, эта миловидная, улыбчивая девушка с выразительными и немного грустными глазами, и есть её настоящая дочка, а не та, что давным-давно уехала за границу и пропала там.
– Хорошо, спасибо, я попробую, – в угоду хозяйке согласила Сима, макая ложечку в сладкую янтарную смолку. – Нина Николаевна, а вот скажите, какое время для вас было самым счастливым?
– Ой, ну конечно, годы детства! – с готовностью отозвалась старушка. – Помню, у нас телевизорчик был – «КВН». Экран чуть больше пачки сигарет. К нам все соседки прибегали его смотреть. Усаживались прямо на дощатом полу и смотрели... А в какие игры мы только не играли! В «садовника», «краски», «казаков-разбойников»... Расшумимся, бывало, а сосед наш – единственный из всего дома уцелевший на войне мужчина – своими обрубками рук, как рак – клешнями, начнёт нас стращать. Ненавидел детей... Семьи у него не было... Ему почти по пояс всё оторвало... А потом у него случился рак. Всё болел, болел, и никак у него не получалось умереть, а потом получилось...

4
– Расскажите ещё что-нибудь о своём детстве, вы так интересно обо всём говорите, – теперь каждый раз упрашивала хозяйку Серафима и, выполняя какую-нибудь несложную работу, с интересом слушала воспоминания.
– Ты, вот, молодая, памяткая, а у меня уже всё выскакивает из головы.
Нина Николаевна замолкала ненадолго, а потом снова начинала говорить неспешно, вдумчиво, словно драгоценность, бережно хранимую, из шкатулочки доставала.
– Помню, в нашем Доме пионеров военнопленных держали.
– Злые были немцы? – тихо спросила Сима, сделавшись очень серьёзной.
– Нет, обыкновенные. Мы им даже есть носили. Хотя сами впроголодь жили. Помню, протянула корку фрицу, так он и заплакал прямо по-русски, навзрыд. А на уроки с собой на обед мы брали брюкву. Сейчас никто и не знает, что это такое, – взглянув на чуткую слушательницу, улыбнулась рассказчица.
– Разве детишек в школе не кормили? – нахмурилась девушка.
– Что ты! – махнула рукой Нина Николаевна, – хотя нет, вру, давали для поддержки кусочек хлеба и четвертинку конфетки. Я даже название помню – «Кавказские». Конфетка не шоколадная, а так, похожая только. А школу-то мы как любили! Классы были многочисленные, по сорок учеников и больше. И почти все сироты.
Нина Николаевна закрыла глаза и, покопавшись в памяти, продолжила:
– Помню, после войны по дворам ходили работники. Только и слышно было: «Принимаю кости, макулатуру! Лужу кастрюли! Точу ножи!»
– Что значит «лужу»? – полюбопытствовала Серафима.
– Лудить – это значит, дырки в кастрюлях латать. Бегут тогда бабы со всех домов, кастрюлями гремят...
Сима даже прекратила уборку, заулыбалась, представив живую картину. Но, спохватившись, начала протирать шкатулку. И вдруг... неплотно закрытая крышка соскользнула и упала на пол.
– Ничего, ничего! Она крепкая, – поспешила успокоить хозяйка.
Сима подобрала крышку и уже хотела накрыть коробку, но увидела фотографию на дне шкатулки. Это был снимок молодого бойца с красивым мужественным лицом, показавшимся знакомым. Она вгляделась в это лицо: тёмные большие глаза, плотно сжатые чуть полноватые губы – нет, она не знает этого человека, но он точно кого-то напоминает...
– Кто это? – спросила Сима.
Как сад расцветает с весенним теплом, так расцвела улыбка на лице Нины Николаевны!
– Папа!!! – выдохнула она.
– Красивый... Вы на него... похожи, – ещё раз внимательно посмотрев на фотографию, заключила Сима.
  – Я его ни разу в жизни не видела. Я родилась тридцатого июня сорок первого года. Его уже на войну забрали. А эту шкатулку он передал с фронта вместе со своей фотографией, когда узнал, что у него родилась дочь. Это он меня с моим первым Днём рождения поздравил... А первого июля погиб... Эта шкатулка для меня дороже всех богатств на земле...
Серафима успела отвернуться и скрыть проступившие слёзы. Накрыв шкатулку крышкой, поспешно принялась вытирать стол. Но сердце так и зажало, когда следом услышала:
– Ты, Симочка, очень добрая, на редкость... Я мечтала бы иметь такую дочь. Радость для человека с возрастом всё трудней, а ты возвращаешь мне радость. Я тебе так благодарна...

5
Как обычно, Серафима старательно втирала мазь в маленькую, почти детскую ступню. Её давно перестал пугать уродливый багровый рубец, проходящий через всю стопу, она даже не обращала на него внимания.
– Нина Николаевна, а где вы пальчики потеряли?
– Это из-за болезни. Когда четыре года назад невыносимо стали болеть ноги, я обратилась в больницу, но было уже поздно: только ампутация по колено. Однако попался очень хороший хирург, он спас ноги. Правда, о красоте речь уже не шла... Тогда же мне, наконец, и поставили диагноз. Заболевание настолько редкое, что о нём мало кто слышал. Откуда что взялось, ума не приложу? Была здорова, деятельна, крепка – казалось, износа не будет. И вот начала худеть, потом лицо стало меняться. Я сама себя перестала узнавать. Пришлось уйти с работы. Хочешь взглянуть, какой я была? Открой, пожалуйста, полку в книжном шкафу, там моя фотография.
Достав рамку, Серафима долго глядела на портрет женщины с густыми волнистыми каштановыми волосами, собранными в высокую причёску, большими карими глазами, красиво очерченными губами.
– Этот снимок сделан на работе пять лет тому назад, – не без гордости сообщила Нина Николаевна.
– Кем вы работали? – спросила изумлённая девушка.
– Всю свою жизнь я отдала университетской библиотеке, хотя закончила романо-германский факультет.
– Вы здесь красавица... и совсем молодая...
– Бог красотой не обделил, – шутливо приосанилась довольная женщина, чутьём ловя каждое неуследимое изменение в настроении помощницы.
– Нина Николаевна, можно вам задать один вопрос? – спросила вдруг Сима, и старушка с напряжённым любопытством взглянула в её глаза:
– Да хоть сто.
– Нина Николаевна, в вашем доме ни одной иконы... Вы...
– Верующая ли я? – отрывисто спросила женщина.
– Да...
– Сама не знаю. Пока жива была мама, одна икона у нас в доме была, хотя время не простое было. Шестидесятые – годы безбожные. Многие тогда веру теряли. А мы с мамой в церковь крадучись ходили. Икону ту она, помнится, Пантократором называла. Деревянная, большая, от бабушки досталась. Христос на ней на троне восседал.
– И что с ней сталось?
– С иконой? – Нина Николаевна изменилась в лице, но, овладев собой, с усилием улыбнулась, – отчим зарубил сначала маму, а потом икону.
Сима охнула, схватившись за сердце.
– Вы за меня не бойтесь. Все мои страхи остались в прошлом... Я тогда уже студенткой была. Никогда не забуду, как отчим в пьяном угаре с топором влетел в комнату. Лицо красное, волосья, как у льва. Я успела спрятаться под одеяло, а мама закричала: «Побойся Бога! Он же всё видит!» Но отчим с рёвом: «Обоих зарублю!» – как не в своём уме, набросился на маму... Я же побоялась встрять между ними, потому что могло быть ещё хуже, но, оказалось, что хуже некуда... – сдержанно закончила Нина Николаевна.
Повисло молчание.
Серафима всё никак не могла найти нужных слов. Ей до боли было жаль несчастную женщину. Захотелось сделать что-то такое, чтобы она... чтобы она... поверила, что Бог есть!

...Вечером позвонила приятельница из «Фрэкен Бок»:
– Симка, старуха на тебя, аки на серафимы и херуфимы, не нахвалится!
– Никакая она не старуха, просто одинокий больной человек.
– Чего ты фыркаешь? Работа не нравится? Сама же про милосердие талдычила. Мы все тут, в агентстве, в шоке были: иметь такую работу – денежную, не-бей-лежачего – и бросить, чтобы стать... простой сиделкой! Почему???
– А почему Сергей Сотников ухаживал в тайге за заброшенной взлётно-посадочной полосой? Знаешь, что он ответил журналистам, когда они спросили, зачем он это делал? «Для себя убирал. Чтобы было приятно». Зато пилот потерявшего управление самолёта после аварийной посадки не спрашивал Сергея, зачем он это делал. Не спрашивали и семьдесят спасённых пассажиров...
– Причём тут самолёт, пилот, пассажиры... Говоришь, как Нострадамус какой-то – ничего не поймёшь. Ладно, Симка, не обижайся. Если что – звони.

6
День этот казался особенным и счастливым. К утру небо повеселело: очистилось от туч, и солнце, выкатившись из-за домов, пустилось по небесной реке.
Набросив куртку и захватив с собой пакет, приготовленный с вечера, Серафима выбежала из дома. Жёлтая солнечная маршрутка подхватила её и «поскакала» по блестящим лужам, скрывающим колдобины. Пассажиры при этом не злились, лишь посмеивались при каждом скачке. Оно и понятно: отчего злиться студентам и школьникам (а их в маршрутке было большинство), когда жизнь вокруг кипит и бурлит, как вода в колдобине, в которую только что угодило колесо машины.
...И вот Сима привычно взлетела на четвёртый этаж и впорхнула в знакомую квартиру.
– Нина Николаевна, это я!
Хозяйка «заторопилась» навстречу, и не успела Сима повесить куртку на вешалку, как она добралась до прихожей.
– О! У вас сегодня новая причёска! – сразу заметила Серафима. – Вам идёт!
Нина Николаевна вспыхнула... Впервые за несколько лет яркий румянец  проступил на её бледных щеках и помолодил женщину лет на десять!
– Какая тут причёска... голова вся светится... – забормотала она смущённо. –  Так, соседка немного подравняла кончики.
– А у меня для вас подарки. Вот, возьмите эту иконку, – достав из пакета образок, протянула девушка. – Она, конечно, не такая ценная, как икона вашей бабушки, но это тоже Пантократор. И это ещё не всё...
Сима вытащила из пакета войлочные сапожки и повертела их перед собой:
– Это я маме покупала, но опоздала подарить… Они вам будут впору...
Глаза у Нины Николаевны заблестели и голос задрожал:
– Сапожки и впрямь чудесны, и я несказанно рада подаркам, но... вряд ли мне придётся их надеть. Я ведь не выхожу из дома!
Сима весело засмеялась, и больная с опаской посмотрела на неё.
– Не подумайте, что я спятила! Просто сегодня я решила вывести вас на улицу. Вы же сами как-то обмолвились, что засиделись в четырёх стенах, что мечтаете об этом. Чего же ждать? Сегодня замечательная погода. Сапожки лёгкие, как тапочки. Разве нас кто-то или что-то сможет остановить?
– Я даже не знаю... – растерялась Нина Николаевна, но её глаза уже загорелись. – Пожалуй... я согласна!
– Ура-а! – совсем по-детски захлопала в ладоши Сима.
А Нина Николаевна смотрела на неё, и огромное светлое чувство заполняло её сердце. «Нет! Всё-таки ЕСТЬ БОГ на свете, иначе не улыбалась бы ей сейчас эта удивительная девушка, и в душе не пробивалось бы к свету, преодолевая боль и уныние, горячее желание жить», – думала она и вдруг почувствовала, как её «деревянные» ноги стали оживать: потеплели, пальчики шевельнулись...
Прислушиваясь к себе, она сходила в комнату и вернулась, неся шкатулку. Поцеловав, протянула её Симе:
– Пусть она останется Вам. От всей души!
Сердце у Серафимы забилось так, словно решалась её судьба. Она бережно взяла шкатулку и прижала к сердцу.
И ничего на свете не было и не могло быть дороже этого подарка.
Январь 2011 г.