Четыре пейзажа Часть IV

«Звёздная пурга»

      На крейсере полным ходом шла подготовка к празднованию Нового года, Нового века и Нового тысячелетия. Пришлось и мне волею судьбы встречать «миллениум» на нашей железной коробке.

      В тесных, промёрзших кубриках, тамбурах и коридорах царит вечный полумрак, слегка разгоняемый слабыми лампочками. Ничего лишнего, только то, что разрешено уставом. Тоска и мрак сопровождают матроса всё время службы. Наверное, кто-то действительно сходил здесь с ума, но не я, это точно.

      К празднику «шары», как мы называли офицеров, разрешили украсить кубрики по-новогоднему. Более того, объявили даже конкурс на лучший кубрик, где во внимание, скорее всего, принимались чистота палубы и шконяры, заправленные точно по уставу. Тем не менее матросы поняли добро на украшения по-своему и принялись делать из кубриков какое-то подобие родного дома.

      Когда Руслан последний раз ездил в гидрографию, он по пути забежал в магазин и прикупил мишуры, дождя и фонариков. Я нарисовал какое-то подобие стенгазеты, а Иван с Ванькой развешивали украшения и долго ругались, над чьей шконярой должно висеть больше ниточек дождя. Тридцать первого декабря на крейсер привезли две жутко облезлые пихтушки, принесшие с собой давно забытый запах леса, смолы и снега. По глупости или по наплевательству шары приказали оставить их в столовой команды, и ушлые матросы мигом обглодали их, как пираньи. Мне тоже досталась пара липких, ароматных веток. Мы повесили их над портретом крейсера и украсили «эрзац-снегом» — ватой.

      На днях наш фельдшер Максим вернулся из увольнения навеселе и как назло нарвался на «бандерложьего» шара Галеева, тот крепко избил его и посадил под глазом огромный синяк. И вот сейчас этот Максим пришёл к нам в кубрик и попросил меня сделать ему из ватмана маску, потому что ему предстояло на новогоднем представлении играть Снегурочку. Снегурочка с фигурой медведя — это ещё полбеды, но с бланшем на пол-лица — это уже слишком. На изготовление маски ушло ещё полчаса времени, и праздник стал ещё чуточку ближе.

      А программу фельдшера приготовили действительно обширную, оббежали все боевые части и собрали всех матросов, кто что-нибудь умеет делать: петь, плясать, стихи рассказывать. Да и сами они долго готовили свои роли, и в нашем отсеке регулярно были слышны крики и страшная матерщина, несущиеся из лазарета.

      В тот же день «маслов» организовали лепить пельмени к праздничному ужину, после обеда объявили форму одежды № 3 парадную, и мне пришлось отутюжить свою парадную школку, нацепить на неё значки и, что самое ужасное, пришивать к брюкам шлицы. За ненадобностью я свои штаны давным-давно поменял на сгущёнку и табак, который потом поменял на новую бескозырку, но вот понадобились парадные штаны. Я нашёл себе подходящие и размером, и видом, но на них не было шлиц.

      Наконец всё было готово. Даже новобранцы щеголяли в парадной форме, причём некоторые, как ни странно, имели на спине две заглаженные складки, что говорило о двух годах, посвящённых службе на флоте. Естественно, опять ругань, матерщина, а кое-где и тумаки.

      Команда собралась в столовой и заняла свои места. Только нам — «рулям», боцманам и писарям — пришлось организовать себе новое место, так как по расписанию наши баки стояли за небольшой переборкой, прямо около окна выдачи пищи, и оттуда ничего не было видно.

      Наконец представление началось! Была и ёлка, за которой невозможно было бы спрятать швабру, был длинный Дед Мороз и широченная Снегурочка, хрипящая с перепою, были песни, танцы и стихи. Были самые настоящие пельмени, сыр и конфеты… И наконец вместо колоколов громкого боя мы услышали звон курантов, которые возвещали о том, что в нашем краю наступил Новый год.

      Всё хорошее быстро кончается. Кончился и праздник, баки сложили и притянули ремнями к переборке, матросы сняли значки и парадную форму и снова натянули старые робишки с боевыми номерами на наружном кармане. Колокола громкого боя прозвенели отбой, и, уже засыпая, я поздравил с Новым годом свою матушку. Хронометр на переборке показывал час ночи, а значит, в моём городе как раз была полночь…

      «Команде приготовиться к построению по сигналу „БОЛЬШОЙ СБОР“ на вертолётной площадке!!! Контрольное время — пять минут!!!» Колокола неистовствовали, я подскочил как ужаленный и натянул на себя холодную одежду. Дежурным был Руслан, поэтому он уже стоял в шинели и, пересыпая слова матерщиной, подгонял нас.

      Всё… Все построились… Кто-то в темпе застёгивал «сопливчик», кто-то поправлял ремень… «РОВНЯЙСЬ!!!» «СМИРНО!!!» «Дежурным произвести проверку личного состава!» «Доложить!» «Товарищ гвардии капитан-лейтенант! Штурманская боевая часть по сигналу „БОЛЬШОЙ СБОР“ построена, проверка произведена, отсутствующих нет, все люди налицо!»

      Вперёд вышел старший помощник командира корабля. Мы уже догадались, что произошло что-то из ряда вон и сейчас начнётся гестапо…

      Так и было. Оказывается, кто-то во время праздника пробрался в каюту помощника корабля по снабжению и стащил его фирменный кортик. Кто это мог быть? Ну конечно, какой-то вороватый матрос! Поэтому сначала нужно прочитать матросам лекцию о том, что воровать нехорошо, а потом замучить до полусмерти всю команду.


      После построения команду распустили, и через пять минут снова объявили большой сбор на баке с противогазами. Затем на пирсе со спасательными жилетами. Потом снова на вертолётке с противогазами. Потом на пирсе просто так. Потом снова на баке с противогазами, причём объявили химическую опасность и тут же объявили построение на вертолётной площадке.

      Толпа матросов в противогазах ломанулась на вертолётку. Сквозь очки противогаза ни черта не видно, кроме того, задубевшая на морозе резина прилипла к свежевыбритым щекам и жжёт их огнём. Кто-то налетел на пиллерс, кто-то не вписался в комингс — там свалка, тут куча-мала. Вот бежит матрос и на ходу отвинчивает мембрану у противогаза, чтобы хоть чуть-чуть подышать. В маске не видно, кто это, но выглядит забавно — на выдохе тёплый воздух устремляется в дырку, где была мембрана, и тут же стёкла противогаза затягивает изморозь. Стёкла белеют, и сквозь них, вероятно, совершенно ничего не видно, потому что матрос на бегу засовывает палец под маску и пытается прочистить себе очки. Это, естественно, не получается, зато вид он принимает совсем уж комичный — светло-жёлтая маска, белые глаза, и в них чёрные вертикальные зрачки — сатана собственной персоной.

      Обед. Всем плохо. Везде потихоньку наводят справки насчёт кортика, но кортик словно в воду канул.

      После обеда беготня в противогазах по морозу продолжается. Уже никто не помнит, сколько раз было построение. Все отдыхают от беготни, пока старпом ходит вдоль ряда и объясняет, что воровать нехорошо. И снова беготня. Наступили длинные зимние сумерки. Затем небо почернело, и высыпали звёзды, а на соседнем БДК зажгли дежурный синий огонь на мачте. Когда я пробегал по шкафуту, то обратил внимание, что небо странно посветлело и исчезли звёзды.

      Ужин, затем беготня. Вечерний чай и снова беготня.

      После вечернего чая повалил снег. Каким-то образом оказавшись в кубрике, я посмотрел на хронометр: он показывал половину третьего ночи. Нас построили на пирсе, и я примостился правофланговым. Подальше от нашего лишённого покоя и усталости старпома, возле ноги портового крана. Я не слышал, о чём говорит офицер, я ничего не видел, я думал только о том, как я замёрз, как я хочу спать и как у меня болят ноги и растянутое резиной лицо… Глаза слипались, нестерпимо хотелось опуститься в этот пушистый уютный снег и уснуть, поддаться его пленительному зову, унять эту тянущую боль в ногах… Усилием воли я разлепил глаза и увидел рядом с собой Руслана. Ему было не легче. Шапка сидела на голове криво — орешком к уху, ремень переехал на другой бок, а глаза были закрыты.

      Я поднял голову и посмотрел на корабли. Рядом с нашим крейсером стоял маленький БДК, дальше высилась громада разведчика и совсем слабо вырисовывалась сквозь снежную пелену корма другого БДК, побольше. Поднялся лёгкий порывистый ветер, и снег стал идти какими-то полосами, закружился в воздухе вихрями, завитушками. Корабли мерно покачивались на волне, причём маленький БДК швыряло сильнее всех.

      Я уже не чувствовал ног, тела, моё сознание всецело растворилось в этой метели, закружилось, улетело вместе со снежинками. Корабли покачивались, баюкали, и уже не видно было волн; казалось, что нас окружает небо и звёзды, вся Вселенная кружит вокруг нас планетами, галактиками, туманностями. Нас? Но ведь я один! И я путешествую по бескрайним просторам космоса, лечу к новым мирам, к новым открытиям и к покою. Никто не мешает мне выбирать свой путь, и я могу повернуть к Кассиопее, к Центавру, к Дракону, куда захочу. Синий огонёк на мачте раскачивался и звал к себе, как маячок, я полетел к нему, к этой яркой путеводной звезде… Но меня остановил рывок сзади за ремень, иначе я наверняка вывалился бы из строя.

      …Колокола громкого боя прозвенели отбой. Я дотащился до своей шконяры, как попало разделся и рухнул. Не знаю, сколько прошло времени. Хронометр на переборке показывал четыре утра, когда меня кто-то сильно потряс за плечо. Я сел на шконке и выругался. Передо мной стоял командир группы, капитан-лейтенант Заслонкин. Лицо его было усталое, глаза красные, как у кролика. Он улыбнулся какой-то вымученной улыбкой и сказал:

      — Одевайся, по эскадре объявили ШГ-3…

      Я оделся и пошёл в штурманскую рубку. Штормовая готовность — штука серьёзная. Мне, как единственному человеку на корабле, умеющему обращаться с метеорологическим оборудованием, необходимо каждые полчаса снимать показания и вести графики погоды… Отдых?..

      А кортик, как потом выяснилось, украл кто-то из мичманов.
 

Фокино, январь 2001 г.


Рецензии