Мертвые Часы

Пролог.

По обыкновению, всякое утро Александра Ивановича, начиналось с привычного взгляда на именные настенные часы, более полувека тому назад, подаренные ему бригадиром на свадьбу. Позолота старомодного циферблата давно потемнела, а местами и отвалилась, однако же, надежный Чешский механизм, десятилетия напролет, по-рыцарски безотказно шествовавший рядом с семейством Александра Ивановича, каждое утро, приветствовал своего хозяина задорным тиканьем.
Тем временем, за тонкой перегородкой стены уже слышалось бряканье кастрюль и приглушенное пение радиоприемника на кухонной полке, как всегда проснувшаяся ранее своего супруга, Оксана Сергеевна – занималась приготовлением завтрака.
Буквально в десятке метров от окна их квартиры, шелестя шинами автомобилей, понемногу оживала дорога, соединяющая два городских квартала. Поначалу, беспокойное соседство с трассой тревожило чету Соловьевых, но за десятки лет, они свыклись с постоянным потоком автомашин, уже не обращая внимания на монотонный гул; он стал привычной частью их жизни.
Взглянув на часы, Александр Иванович, сладко потягивался и переводил взгляд на окно, определяя погоду, творящуюся за тяжелой шторой.  Затем, осторожно открывая одеяло, старик нащупывал на прикроватной тумбочке свои очки, и лишь только одев их, решался встать, чтобы, прошаркав тапочками по скрипящему паркету идти совершать утренний туалет. Именно так, неизменно и заурядно на протяжении последних лет и начиналось каждое утро, супругов Соловьевых.
Распорядок их дня, мало, чем отличался от прочих, им подобных, пенсионеров. Просыпаясь чуть раньше мужа, Оксана Сергеевна, худенькой фигуркой в ночной рубашке, спрыгивала с высокой перины, и, накинув халатик, спешила ставить на кухне чай. Включив радиоприемник на полочке, старушка занималась приготовлением завтрака; на пожелтевшей от времени газовой плите, пыхтела кастрюля с кашей, сопровождаемая привычным дребезжанием пузатого холодильника. В эту пору просыпался Александр Иванович, и, заглянув на кухню, справлялся о самочувствии супруги, о том, как прошла ночь.
– Спасибо Сашенька, все хорошо – как всегда, вполоборота отвечала старушка, продолжая перемешивать кашу на плите. – Не задерживайся в ванной, завтрак остынет – мягко напоминала Оксана Сергеевна супругу и доставала из шкафа тарелки. Александр Иванович умывался, старики садились за узкий кухонный столик подле окна.

Вот уже больше двадцати лет семья Соловьевых проживала в спокойном, спальном квартале одного из провинциальных городков России. Будни их, протекали неторопливо и однообразно; каждый последующий день, был похож на предыдущий, точно так же, как одна капля воды, похожа на другую. Незаметно выросли и стали взрослыми деревьями, саженцы рябины и березы, перед окнами их однокомнатной квартиры на первом этаже, пышно разрослись кусты сирени и шиповника. Однако сам трехэтажный дом, как и его жители, за это время состарился, и осел, покрывшись многочисленными трещинами от облупившейся штукатурки и выветрившейся кладки. Пушистые подушечки мха и молоденькие деревца разрослись на козырьках подъездов, деревянные балконы давно сгнили обвалившись. Березы, поднявшиеся пышными аллеями, надежно скрыли от солнечного света окна домов, а потому, в летнюю жару, в сумраке подъездов особенно сильно пахло плесенью и влажным камнем.
Безмолвно сидя подле кухонного окна, находившегося почти вровень с дорогой, старики оканчивали завтрак, чтобы после, при условии хорошей погоды, взявшись за руки, пойти прогуляться в раскинувшийся неподалеку лесной массив, где, почтенно приветствуя прохожих, опираясь на тросточки, они по обыкновению бродили  почти до обеда, лишь при легком чувстве голода, возвращаясь обратно.
По пути назад, им снова встречалась уже полностью ожившая к полудню дорога, пролегавшая мимо их дома. Трасса, соединявшая два района города – всегда изобиловала машинами, в довесок к этому, в час пик, неиссякаемые потоки людей двигались по обе ее стороны. Всякий раз, когда Александр Иванович и Оксана Сергеевна приближались к ней после прогулки, они, невольно останавливались, и крепче держась за руки, смотрели, как спешат к автобусным остановкам школьники, опаздывая, бегут студенты с чертежными тубами, торопятся по своим неотложным делам юноши и девушки. Приветливая улыбка трогала уголки их губ, старики замирали, чувствуя, как из глубины души всплывает что-то приятное и давным-давно позабытое, словно далекий отголосок солнечного детства, украдкой, решил наведаться в их старость.
Зачастую, им все же везло, с неописуемым грохотом у металлического короба остановки, пыхтя и отдуваясь, останавливался желтый маршрутный автобус с нарисованным на картонке номером сорок. Тогда улыбка Александра Ивановича приобретала еще более добродушный и умилительный оттенок; почти пятнадцать лет, вплоть до выхода на пенсию, он, шофером колесил по дорогам города именно на этом автобусе, изучив его вдоль и поперек, зная каждую прихоть своей машины, каждый ее призвук. Оксана Сергеевна понимающе кивала и, предвидя наворачивающуюся слезу, спешила отвлечь супруга.
– Пойдем Сашенька, отобедать пора… – ласково увлекала она старика за руку, и пенсионеры кротко и осторожно вливаясь в суетливую толпу разномастных прохожих, вскоре полностью растворялись в ней…

                11 сентября.

Это случилось, непогожим, осенним утром прошлого года, когда привычный ход событий в квартире Соловьевых был навсегда нарушен; часы, десятилетия отсчитывающие бег времени, остановились. Их стрелки замерли на пяти минутах девятого.
– Человеческая жизнь, странная штука, привычное принимаем за должное, а стоит только этого лишиться, как начинаешь чувствовать себя обделенным – подытожил Александр Иванович, стоя на табурете, куда забрался под тревожным взором Оксаны Сергеевны, чтобы снять часы со стены. После завтрака, включив лампу, старик аккуратно разобрал механизм на кухонном столе, тщательно продул его и смазал машинным маслом, но безрезультатно. Оксаночка, как ласково называл свою супругу Александр Иванович, сложив руки на груди, тяжело вздохнула.
На стене, там, где находились часы, теперь маячило темное пятно на вылинявших обоях. Висящий на гвоздике бронзовый ключик, служивший для завода механизма, осиротел, оставшись не удел.
Около двух недель, Александр Иванович сдавал и безрезультатно забирал из различных мастерских, свои часы, получая всегда один и тот же ответ, что механизм не восстановим, и старику не стоит мучатся и давно пора купить дешевые китайские часы. Еще около недели часы лежали на подоконнике в зале, пока, наконец, супруги, не смирившись с мыслью о безвозвратной потере, с тем, что часы больше никогда не будут ходить, наконец не решились, повесить их обратно. Скрепя сердцем Александр Иванович вернул часы на законное место, напротив супружеской кровати, осознавая, что, вместе с поселившейся в комнате тишиной, что-то сильно изменилось в привычном ритме их жизни.
– Э-эх, не к добру… – просыпаясь, теперь всякий раз, про себя пробормотал Александр Иванович, когда его взгляд останавливался на мертвых часах, чьи стрелки теперь всегда показывали пять минут девятого.

Неприятность, выбившая из колеи, череду заурядных будней стариков, была всерьез воспринята, как недоброе предзнаменование. И действительно, все как-то разом разладилось и перестало клеиться: далекие родственники почти прекратили навещать пожилых людей, чумазые ребятишки из соседнего подъезда, Вика и Данилка, что нет-нет да забегали к ним, чтобы полакомиться сластями и укрыться от очередного дебоша алкоголички матери, появлялись все реже и реже. Да и перевалившая за середину осень, сырая и неприветливая, пронизанная ветром и сквозняками в оконных рамах, ломотою в пояснице и ноющими переломами молодости, навевая тоску – бесконечно долго потянулась единым, пасмурным днем.
Зима, упорно не желала наступать; весь декабрь, то ложился легким покрывалом, то снова таял снег, перемежаясь с моросью дождей. Грязная слякоть, испятнанная чернотою опавшей листвы, хлюпала на улицах, под ногами прохожих. Батареи центрального отопления едва грели, в эту пору, даже работающий круглые сутки керамический обогреватель, не мог развеять волглую тишину квартиры; Александр Иванович простыл и, затяжно покашливая, подолгу не вставал с кровати, старики, теперь и вовсе перестали выходить из дому. А зима все мешкала в пути…
Наконец, сразу после наступления Нового года – радуя детвору, все же лег долгожданный снег. Похолодало. Наверстывая упущенное время, весь январь кружили метели, заботливо укрывая землю, переметая тропинки и дороги, выросшие до половины рам сугробы, замели окна квартир первых этажей.
В один из таких снежных вечеров, к дому № 35 по улице Пугачева, подъехала зеленая машина скорой помощи, соседи по подъезду, любопытно выглядывая из окон, увидели, как вскоре на носилках вынесли прикрытого одеялом Александра Ивановича. Навзрыд плача, с растрепанными космами седых волос, подле носилок кружила его супруга Оксана Сергеевна. Расшатанные двери Уазика, со второго раза захлопнулись, включив сирену, машина рванулась к больничному комплексу, в котором, волею судьбы Александр Иванович встретил первые летние дожди, свой день рождения и день рождения супруги. И лишь когда на город упал первый тополиный пух, а июньская жара оплавила асфальтные заплатки на дорогах, старик вернулся обратно в квартиру в инвалидном кресле. На семьдесят третьем году жизни, Александра Ивановича после перенесенного инсульта – разбил паралич.
Протянувшиеся в страданиях и надежде, несколько месяцев болезни супруга, почти полностью вымотали, но не сломили Оксану Сергеевну; старушка лишь реже выходила из дому, чтобы не оставлять Александра Ивановича одного. Несмотря на летнюю жару, ее, закутавшуюся в выцветшее пальто и шаль, видели по утрам, спешащей за продуктами в магазин в доме напротив, или в аптечный пункт неподалеку. Спозаранку, Оксана Сергеевна торопилась сделать покупки, и бойко стуча тростью, мимолетным и легким кивком отвечая на приветствия соседок, возвращалась к мужу.
В квартире Соловьевых воцарила тишина. В запах сырости и старой штукатурки, въедливо вплелся едкий запах лекарств. Александр Андреевич не разговаривал, не мог передвигаться, не мог самостоятельно ни есть, ни пить, не мог ухаживать за собой; отрешенно глядя в пожелтевший потолок, он смотрел, как колышется паутина по углам комнаты, или чуть склонив голову набок, до рези в глазах следил за неунывающей супругой. Ему не становилось не лучше, не хуже, приступы не повторялись, беспомощным старым телом Александр Иванович лежал в кровати, глядя полуприкрытыми глазами в никуда.  Оксана Сергеевна, чувствуя непередаваемую боль, терзающую любимого человека садилась подле него на краешек кровати и узловатой рукой гладила редкие пушинки волос на голове старика, стараясь его утешить. Так, бывало подолгу, они безмолвно смотрели друг другу в глаза, воскрешая в памяти былое, и роняя тяжелые слезы воспоминаний.

А на дворе, прогорало жаркое, безучастное к судьбам стариков лето, до самой темноты с гиканьем носилась детвора, играла в распахнутых окнах музыка, люди, справляли свадьбы, отмечали дни рождения и юбилеи, уезжали на отдых или напротив, возвращались с курортов. Но до этой суеты, семье Соловьевых не было абсолютно никакого дела; их мирок, жил по своим, заново сложенным правилам и законам.
С утра, как обычно, Оксаночка просыпалась раньше своего супруга, сорвав со стены очередной лист отрывного календаря, сменив белье на их общей кровати и умыв старика губкой, старушка занималась приготовлением завтрака. После чего, присев рядом, она с ложечки кормила Александра Ивановича, улыбаясь и приговаривая, словно ухаживала не за супругом, а за ребенком. После завтрака и приема лекарств, по расписанию, заходила работница из отдела социальной помощи, справляясь о здоровье и самочувствии Александра Ивановича, Алена Матвеевна до обеда помогая по хозяйству. Дородная сорокалетняя женщина, без труда поднимая высохшее тело старика, купала его в ванной, делала массаж от пролежней, брила и подстригала ногти, усадив в инвалидное кресло, изредка гуляла с ним по улице.  С легкой руки Алены Матвеевны был изготовлен импровизированный туалет; подхватив Александра Ивановича, женщина, усаживала его на стул с проделанной в нем снизу дырой, и подставляла эмалированный таз для испражнений. Старик воспринял это новшество без ложного стеснения, избавив Оксаночку от частых смен белья. Затем, поворковав о том, о сем, женщины вдвоем занимались стиркой, готовили обед, чтобы после оного, разойтись до следующего дня. На прощание, Алена Матвеевна всегда по-родственному обнимала щупленькую старушку и, почему-то, пряча взгляд, торопилась на следующий адрес.
Отобедав, Александр Иванович и Оксана Сергеевна дремали, забывшись по-стариковски, тревожным сном, в котором пламенный закат августа постепенно переходил в долгий вечер. Солнце пряталось за горизонт, в расползающихся сумерках пищали надоедливые комары. Благодатная прохлада окутывала землю. После позднего ужина, надев очки и включив лампу, старушка доставала из книжного шкафа, очередную книгу и отыскав закладку, усаживалась на кресле, приставленном вплотную к кровати.
Наступала ночь, прикрыв глаза, Александр Иванович, часами слушал хорошо знакомые и любимые книги, что неторопливо перечитывала вслух Оксаночка. Высокий голос ее, по привычке наработанной годами, струился напевно и величаво. Оксана Сергеевна, так и осталась верна выбранному еще в молодости призванию; вначале в сельской, а потом в городской школе, до самой пенсии, она преподавала русский язык и литературу в начальных классах. До сих пор, ревностно соблюдая знаки пунктуации и интонацию персонажей, трепетно оберегая от назойливых насекомых Александра Ивановича, до глубокой ночи, старушка читала книги, накопленные за их долгую, совместную жизнь.
А когда пустели, и во всем квартале, светилось лишь несколько одиноких окон, голос Оксаночки переходил на шепот. Старушка, вслушиваясь в дыхание спящего супруга, осторожно откладывала книгу. Выключив лампу, она ложилась рядом, поправляя одеяло, и обнимала мужа, знала, что завтра все повториться снова. Глубокой ночью, в квартире стояла удручающая тишина, в которой не было слышно даже стука часов, ведь они остановились еще в прошлом году…

27 августа.

Догорающее ярким костром лето, несло в себе еще одно трагическое событие, произошедшее очень давно, однако же, до сих пор памятное для обоих супругов и отзывающееся болью в их сердцах.  Двадцать седьмого августа умерла их дочь Ася, малышка, прожившая всего восемь месяцев. Лишь единожды в год, неудавшиеся родители, решались потревожить воспоминаниями и несбывшимися мечтами, свои, изорванные временем души. Асенька, так и осталась их единственным ребенком, больше детей в семье Соловьевых – никогда не рождалось.
Как горькую память, более полувека, Оксана Сергеевна продолжала трепетно хранить в бельевом шкафу несколько детских вещичек. В трагический день, престарелая мать доставала ставший уже белоснежным, некогда розовый чепчик, что сама сшила дочке, бессонными ночами; прижав вещицу к иссохшей груди, старушка украдкой плакала.
Затем по сложившейся традиции, облачившись в  траурные одежды, старики посещали могилу Асеньки, которую с каждым годом все труднее и труднее было разыскать на разрастающемся кладбище. Найдя среди сотен могил, знакомый, выкрашенный синей краской памятник без фотографии, они долго стояли над ним, держась за руки; молчаливо переживая все заново, смахивая в тишине лета горячие, щекочущие слезы, что сами собой неудержимо сбегали по щеками.
В этот день, старикам всегда было особенно тяжело на душе, и потому проснувшись трагическим утром, Оксаночка ни словом, ни полусловом, не обмолвилась о памятной дате. Не решаясь волновать супруга, она даже не достала детский чепчик из шкафа, лишь отворачиваясь, частенько вытирала платочком, краешки глаз. После обеда, старушка, усевшись в кресле, по обыкновению задремала возле мужа, и он вскоре тоже забылся сном.
Наступил вечер, погода неожиданно испортилась, хлопая форточками окон, по улицам заметался пыльный ветер, разбрасывая на стекла пригоршни дождевых капель. А потом и вовсе хлынул ливень. В расползающейся темноте, вечер, незаметно перешел в ночь, заставив раньше обычного срока, включить в домах освещение. После ужина вслушиваясь в завывания непогоды, Оксаночка пыталась продолжить прочтение книги, но, так и не смогла собраться с мыслями; расплываясь от слез, строчки плясали перед ее глазами. Голос Оксаны Сергеевны смолк, осекшись, старушка замерла, вжавшись в кресло. Разыгравшееся ненастье, разом превратило их квартиру в чужое и неуютное жилище. По стенам, зловеще шарахались тени проезжающих автомобилей, злорадно завывал ветер и щелях входной двери. Даже холодильник на кухне, дребезжал по-особенному звонко и неприятно. Дрожа от пронизывающего холода и уже не в силах более держаться, Оксана Сергеевна обняла супруга, и, прильнув к нему, тихонько заплакала в темноте.
– За что же это нам Сашенька? – чуть слышно роптала она. – За что же нам все это? – всхлипывала старушка. – За что же Боженька так нас не любит? – шептали ее пересохшие губы.
Не в состоянии ни обнять, ни утешить Оксаночку, старик, распахнув глаза, лишь хрипел в ответ, ноздри его раздувались, крупный кадык, беспокойно двигался взад-вперед, натягивая тонкую кожу шеи.
Так, не выключая света, пожилые люди еще долго лежали, вслушиваясь в шум дороги, в тревожный, стонущий шелест берез у окна. Мало помалу усталость взяла свое, вначале Оксана Сергеевна, а затем, и успокоившийся в ее объятиях Александр Иванович, заснули.
Стемнело, потом рассвело, лазурное небо, расцвеченное солнцем, засияло багряным заревом над умытой землею. Краски стали ярче, пение птиц громче, а запах влажной земли острее. В утреннем воздухе, явственно чувствовалась перемена, в одночасье произошедшая в природе. В привычные за лето запахи и звуки, незаметно вкрался тонкий аромат грибной сырости и увядания, состоящий из завитков тумана над низинами и пятен опавшей листвы, из поблекших, осунувшихся кустарников и назревших гроздей рябин, обвисших низко над землею. Легкие клубы тумана таяли, на глазах превращаясь в ослепительные искры росы, что, подмигивая, еще долго сияли на косматых травах и сморщенных ладонях лопухов.
Обмочившись и продрогнув в утренней прохладе, проснулся Александр Иванович, но Оксаночка, по-прежнему обнимая его, так и не открыла глаз. Чтобы не разбудить ее, старик, через силу снова притворился спящим.
Солнце, высоко поднявшись над горизонтом, уже подсушило лужи, а Оксаночка все спала и спала, обнимая холодными руками голову мужа. Иссиня-черная муха, лениво жужжа села ей на голову и поползав по морщинам бледного лица, залезла в приоткрытый рот.
Александр Иванович не чувствовал ни отвращения, ни душевной боли, какая-то отрешенность и вялость, так давно отравившая его рассудок, теперь торжествовала вовсю. Угасающее в обреченности сердце, чуть слышно трепетало. И только, когда входная дверь задребезжала от ударов обеспокоенной Алены Матвеевны, и целый рой потревоженных мух, недовольно гудя, взлетел над кроватью, старик захрипел, пытаясь кричать от нестерпимой душевной боли, всей сущностью, осознавая ужас случившегося.

………………………………………………………………………………………………………………...

Впервые за три месяца он лежал в грядущих сумерках совершенно один. Его Оксаночка находилась где-то далеко, тоже одна, на холодном столе городского морга, куда он должен был попасть прежде ее, но этого не случилось; женское сердце, не выдержав горя, остановилось первым.
Закрыв глаза, Александр Иванович вслушивался в пульсацию крови в висках, явь мешалась с бредом с обрывками снов и воспоминаний, накопившихся как ненужный хлам в чулане. Память удивительно парадоксальная вещь. Ничего не в силах припомнить о вчерашнем дне, юноша Александр, вдруг снова воочию увидел Оксаночку, ту стройную фигурку в сиреневом платье, что первой выскочила из причалившего к берегу парома, приехав учительшей в село, что он восстанавливал после войны. Вихрастый молодой человек, взялся донести девушке до общежития, ее небогатый скарб, состоящий из пары узлов с бельем и чемодана с книгами. Живо вспомнилась вторая их встреча, первые робкие свидания в летнюю бессонницу, поцелуй – неумелый, полный смущения и желания. Плеск воды и ночные прогулки по реке на лодке.
Небогатая свадьба двух сирот, и долгожданный миг, когда медсестра вручила новоиспеченному отцу, крошечную Асеньку в одеяльце, перевязанном розовой ленточкой. Глядя на сморщенное личико младенца, походившее скорее на куколку чем на маленького человечка, он больше всего на свете боялся нечаянно уронить, этот невесомый и самый драгоценный на свете, сверток. Казалось, ноги сами несли его по воздуху, а голова кружилась от счастья, от доселе неведомого чувства, чувства ответственности за новую жизнь. 
Сердце старика болезненно сжималось от переживаний. Открыв рот, Андрей Иванович глубоко вдохнул, глаза его были широко распахнуты и полны счастливых слез; все самые яркие моменты, как один, промелькнули перед ним, и неподъемный вековой груз, давивший на плечи, спал прочь, освободив дыхание и мысли. Он ожидал, неоднократно слышав похожие рассказы, что, вся жизнь проноситься в один миг перед самой смертью человека. И сейчас, вот-вот умрет и он, смерть наконец-то явиться, чтобы забрать уже никому не нужное, высохшее и исхудавшее тело, лежащее в собственных нечистотах. Но смерть все не шла, а минуты тягостно тянулись, цепочкою устремляясь в вечность.
Словно провалившись в темный омут, из сказочного сна, Александр Иванович вдруг пришел в себя; за тонкой перегородкой стены послышался продолжительный стон. Отдаваясь очередному ухажеру, стонала Галина – одинокая, вечно побитая женщина, доступная за выпивку для любого желающего. Старик вспомнил, как Оксаночка однажды обмолвилась, что никогда больше к ним не зайдет ни Вика, ни Данилка – вечно замурзанные, ребятишки погодки, жившие с алкоголичкой матерью. Перед самым новым годом по решению суда, Галину лишили родительских прав, а братика с сестренкой забрали в детский дом, и более не осталось ничего, что могло бы сдержать сумасшедшую череду пьянок Галины. После любовных ее утех – редко наступала тишина, возникнув на пустом месте, за стеной вспыхивали драки, билась посуда, потасовки почти всегда заканчивались поножовщиной и пронзительной сиреной милицейского уазика у подъезда.
Женские стоны, усиливаясь, становились все громче.
Яркие чувства и воспоминания, погасли внутри, как перегоревшая лампочка. Скрипя оставшимися осколками зубов, Андрей Иванович призывал смерть – в единый миг, старик возненавидел весь мир, возненавидел себя, свое, ставшее чужим и непослушным тело. Но смерть по-прежнему медлила, а на подушке расползались темные, влажные пятна от слез.
Никогда не мог Александр Иванович и предположить, что в конце своей сложной и долгой жизни, будет прикован к постели и в мучительном забытьи умрет, в абсолютной темноте и одиночестве. Мысль о смерти, уже было приевшаяся и ставшая привычной, в эту секунду посетила с удивительной ясностью, сердце затрепетало в груди, сипя и клокоча из горла, вырывался воздух. Как вспышка молнии освещает и слепит, так ярко и живо, старик ощутил страх смерти, даже не страх ее самой, а ужас того, что это навсегда! Ощутил, как его окружает холод влажной земли, и его тело, бледное и высохшее опускают в деревянном ящике, на дно могилы. Столько раз он провожал знакомых и родственников в последний путь, а сейчас, оказался сам на их месте.
Глотая прохладный воздух, старик с трудом остановил раскрутившийся волчок бредовых мыслей, понимая, что от перенапряжения сходит с ума. Стучала кровь в висках, пьяно смеялась за стеною женщина. На кухне, струйкой бежала вода из проржавевшего крана, у подъезда курили и разговаривали подростки. Кусачие осенние мухи, чувствуя стойкий запах человеческих испражнений, взад-вперед, сновали по простыне укрывающей тело, норовя поднырнуть под нее.

Впервые за десятки лет, в ночь августа, Александр Иванович молился богу, он никогда не был суеверен, не ходил в церковь, лишь после долгих уговоров Оксаночки на шестом десятке лет его окрестил батюшка, пришедший из местного храма и, омыв в тазу, надел на шею крестик. Припоминая слова молитвы, пересохшими губами, старик просил у бога лишь прощения, понимая, что телесно умер полгода назад. А сейчас, трупом, никому не нужным, зловонным, еще лежал, ожидая, когда же, наконец, скорая похоронная процессия из пары-тройки благодарных за жилплощадь родственников, и пьяных служащих муниципальной конторы, проводит его до глубокой сырой ямы, где ему придется остаться навсегда. НАВСЕГДА!!!

2 сентября.

После похорон Оксаночки, наспех проведенных, прямо из городского морга, в квартире воцарилась абсолютная тишина и запустение, не гремели больше кастрюли на кухне, не скрипели половицы от ее шагов, лишь шумели за стеной неугомонные соседи, бились в стекло мухи, да шелестел асфальт под колесами проезжающих автомобилей.
Близкая родственница Оксаны Сергеевны, Юлия Петровна, подав в суд документы на опекунство, взялась ухаживать за беспомощным человеком. На следующий день после похорон, ранним утром четвертого сентября, с тоскою осмотрев доставшееся ей хозяйство, молодая женщина, надев резиновые перчатки и собрав рыжую гриву волос, в хвост на затылке, рьяно принялась за работу. Неизвестно, когда ремонтировавшаяся в последний раз квартира, выглядела донельзя запущенной. Клочья паутины раскачивались парусами по углам большой комнаты и кухни, расшатанные доски пола крошились от влаги и пятен плесени, на стенах облазили обои и виднелись потеки сырости, даже пластмассовые горшки с засохшими цветами стоящие на подоконниках, были настолько старыми, что красного цвета пластик, выгорев от солнечных лучей, стал полупрозрачно белым. Из обстановки Юлия насчитала облезлый сервант, допотопный радиоприемник, пару громоздких шкафов, один из которых ломился от книг, дребезжащий пузатый холодильник, вероятно ровесник покойной родственницы, громадный ламповый телевизор в углу – сломавшийся давным-давно и служащий полкой для безделушек. Расшатанные стулья и пара столов, вот и все, что составляло быт четы Соловьевых; к сожалению, ничего ценного у стариков не оказалось. Практически целый день в жилище Александра Ивановича продолжалась генеральная уборка.
Охапки пожелтевших фотокарточек и связки газет из темной комнаты, чахлые цветы в горках с подоконников, целый узел рассохшейся стоптанной обуви, пропахшая нафталином одежда из шкафа, две банки заплесневелого варенья из холодильника, житейский хлам из серванта; все это уместилось в пяти пластиковых мешках, которые отнес муж Юлии Петровны на пятачок между домами, к самому приезду мусорной машины.
В пылу уборки, женщина попыталась даже снять со стены неработающие часы, но отрешенно лежащий старик, вдруг очнулся, пытаясь подняться, глаза его выкатились от напряжения из орбит, на шее вздулись жилы, чертыхнувшись, она, решила оставить злополучные часы в покое. Так же, как и остался на своем месте, отрывной календарь, на котором все еще стояло двадцать седьмое августа.
Вымыв полы, и сменив занавески на окнах, Юлия снова позвонила мужу, что, морща нос от отвратительного запаха, наспех врезал в двери новые замки.
Поздним сентябрьским вечером, довольно осмотрев результаты нелегкого труда, Юлия усадила старика на стул, служивший туалетом, открыв настежь окна. Напоследок, постелив под простыни новую полиэтиленовую клеенку, и накрыв Александра Ивановича в кровати одеялом, женщина обильно набрызгала в комнатах освежителем воздуха. Запахло апельсинами. Покидая квартиру, она аккуратно заперла дверь на оба замка, словно опасалась, что ее затворник сбежит, или могут нагрянуть грабители; однако же, ни денег, ни драгоценностей в доме Александра Ивановича давно не водилось.
Все скопленные средства, золотые украшения, даже обручальные кольца – были проданы еще несколько лет назад, когда Оксаночке срочно потребовались деньги на лечение. Именно тогда, старик понял новую для него истину, что оказывается бесценное время жизни – можно купить за деньги. Александр Иванович отчетливо припомнил морозный, зимний день, в котором, вернувшись из больницы, собрал, все, что было в квартире ценного, отправившись на рынок к скупщику, уже вечером, трясущимися руками он сунул разноцветные бумажки лечащему врачу – умоляя спасти супругу. И небо смилостивилось над ними, спустя два месяца, когда длинные апрельские сосульки истекали слезами на крышах, Александр Иванович вел под руку, вниз, по больничной лестнице, осунувшуюся от перенесенного недуга Оксаночку, это было почти три с половиной года назад, весной.
Ключ перестал вращаться в замочной скважине, слыша удаляющиеся шаги опекунши – старик закрыл глаза.
………………………………………………………………………………………………………………...

С той счастливой поры, жизнь Александра Ивановича в очередной, уже неподдающийся учету раз, сменила свой ритм, став еще более никчемной и затянувшейся. По-женски визгливо и открыто повздорив с Аленой Матвеевной, Юлия Петровна отказалась от услуг социальной помощи, взявшись единолично выполнять всю работу по дому и стать персональной сиделкой парализованного человека.
Трижды в день, она появлялась в квартире Александра Ивановича, принося с собой завтрак, обед и ужин, сваренные у себя дома; пользоваться местной, запущенной кухней Юлия погнушалась. Разувшись, женщина первым делом проверяла старика. Откинув одеяло, она качала головой, слегка морщась. – Эх, опять под себя сходили, сколько ж можно… – произносила она с укоризной и принималась за привычную работу.
Быстро смирившись с поднятым бременем обязанностей, Юлия усаживала костлявое тело на стул, служащий туалетом. Проветривала комнату, взбивала и переворачивала неподъемного веса матрас, меняя испачканную коричневую простынь, на свежую, пахнущую летними цветами. Несмотря на все старания, Юлия так и не смогла, приучить его испражняться по расписанию, чтобы старик часами не лежал в собственных нечистотах. А на упреки сиделки, старик отвечал лишь безмолвием и потупленным, взглядом прикрытых белесыми веками, глаз.
Включив керамический обогреватель, она ставила по расписанию уколы. Подоткнув под подбородок полотенце, по режиму, с ложки кормила старика, всегда виновато косящегося, когда он не успевал проглатывать пищу и клейкая ниточка бульона и слюны, растекалась по щетине подбородка; женщина вздыхала, вытирая подтеки, и поджав губы, продолжала стойко выполнять свою миссию. И Юлия Петровна и Александр Иванович, оба, прекрасно понимали, почему и зачем происходят их краткие встречи. Видит бог, как нереально сложно в наше время скопить денег и купить себе жилье, а несколько месяцев ухода за парализованным человеком – небольшая плата за стариковское наследство.
Почти всегда укладываясь в часовой промежуток, заперев входную дверь на оба замка и добавив громкость радиоприемника, Юлия покидала квартиру, оставив после себя удушающий аромат апельсина. Днем и ночью, не умолкающий транзистор на кухонной полке, служил для старика единственной отдушиной в буднях. Неустанно распевая песни о светлых земных чувствах, систематически прерываясь, лишь на эмоциональные рекламные заставки и бездушные ленты новостей, о том, что где-то разбился самолет, там случилось наводнение, а там, в пожаре стали жертвами дети. 
– И куда страна катиться? – с замиранием сердца выслушав трагические новости, иной раз, размышлял старик, в беседе с самим собой. В последнее время, чтобы отвлечься Александр Иванович, все чаще разговаривал с выдуманным двойником; живо представляя, как тот, ходит по комнате взад-вперед или сидит на стуле перед ним, приветливо общаясь, переспрашивая, порою между ним и лежащим без движения стариком, даже вскипали жаркие споры. Пару недель спустя, причуда с фантомным собеседником уже не казалась ни странной, ни ненормальной, воспринимаясь, как само собой разумеющееся.
Теперь каждое утро, после взгляда Александра Ивановича на остановившиеся часы, начиналось с мысленного приветствия невидимого посетителя – Здрасьте, вы уже тут? – на что, всегда звучало в ответ – Ах, вы еще живы Александр, значит и вам  утро доброе – отвечал знакомец, сидящий в кресле, подле кровати.

А за плотной шторой, с каждым разом все не охотнее и ленивее поднималось солнце, в открытую на кухне форточку, занавешенную марлей, уже вливался дурманящий, приторный букет осени, настоявшийся из запахов прелой листвы и грибной сырости. После бесконечной ночи, полной дождливых слез, с утра царил густой молочный туман и знобкая прохлада, пронимавшая до костей; тонкое одеяло, словно напитавшись влаги, ледяной тяжестью облегало неподвижное тело старика. Частенько обмочившись от холода, Александр Иванович недовольно кряхтел и покашливал, ожидая утреннего приезда сиделки, как избавления от мучений, и порции новых страданий одновременно. Уже не ориентируясь ни в числах, ни во времени суток, с часами и календарем остановившими свой отсчет, он жил лишь одним слухом; вопреки старческой глухоте, неожиданно обострившимся в последнее время. Подобное превращение очень часто происходит с людьми, лишившимися по каким либо обстоятельствам некоторых чувств; оставшиеся чувства, как правило, обостряются; Александр Иванович понял, что подобной участи не избегнул и он, когда среди ночи, проснулся от шелеста листочка, случайно попавшего между рамами. Сморщенный листик березы, запутавшись в паутине вместе с высохшими мухами и букашками, трепетал от сквозняков, словно пойманная в ладонях бабочка; не различимый ранее на фоне привычных звуков, шелест, вдруг став раздражающим и громким, не давал покоя до самого утра.
Постепенно, Александр Иванович научился определять, кто из соседей прошел мимо дверей его квартиры, шаркающие шаги Михалыча со второго этажа, отличались от походки Василия, его закадычного друга, идущего к нему в гости с нардами под мышкой – как небо от земли. Оказалось, мир не умер, он по-прежнему двигался и жил вокруг квартиры с парализованным человеком. Понемногу, сквозь толщу разноликих шумов, и пение транзистора, для старика начала угадываться пульсирующая потоками транспорта, близкая дорога. Грузовики, рейсовые автобусы, легковые машины, редкие мотоциклы, большегрузные фуры; среди монолитного и однообразного гула Александр Иванович научился отличать особенный и знакомый набор звуков. Заслышав который, безразличная к окружающему, холодная маска лица оттаивала и смягчалась, порою даже легкая улыбка воспоминаний трогала уголки губ; старый шофер слышал, как несущийся с горы автобус начинал с визгом тормозить у остановки. Громыхали поднятые кожухи двигателя. Скрипели изношенные механизмы, скрежеща и отдуваясь, как больной астматик, автобус, замирал, оглашая остановку странным криком, сродни кличу доисторического животного. Пускай не с первой попытки, но все же открывались двери, и потоки пассажиров проскакивали по проржавевшим ступенькам в обе стороны. Выждав определенный интервал, створки смыкались, дребезжа еще советским железом – ветеран городского автобусного парка, огромный и неповоротливый по сравнению с юркими, коммерческими Пазиками, отчаливал, продолжая путь по маршруту. Александр Иванович – внутренне ликовал; знакомые звуки рейсового автобуса номер сорок, просто невозможно было не узнать.
– Ходит еще калека! – с непонятной надеждой бормотал старик своему двойнику, и ждал. По расписанию, именно на утреннем рейсе автобуса, приезжала Юлия; через несколько минут слышались ее торопливые шаги по бетонной лестнице и клацанье ключей в замках; еще один короткий день начинался, чтобы закончиться, как и предыдущий.

22 сентября.

В последний, третий раз хлопнула дверь за спиною опекунши. Распевало песни радио. Окутывая темнотою и холодом, встревоженным зверем, за окном ложилась непроглядная сентябрьская ночь. По странному стечению обстоятельств после погожего и яркого дня, к вечеру наползали серые, стремительно извивающиеся по низкому небу тучи, и начинал накрапывать дождик. Беспокойные смерчики ветра, вдохнув в себя пыль и опавшую листву, кружились по подворотням и углам домов. Хлопали еще не закрытые форточки. Скрипя и грохоча металлическими дверями подъездов, спешили по домам запоздалые жильцы. Зашторенные окна квартир, светились легкой, мерцающей синевой, включенных телевизоров. Наступала бесконечная ночь.
Где-то на кухне, понапрасну проверяя пустые шкафы и кастрюли, шуршали мыши, возле продуктового магазина в соседнем доме, пьяно ругались мужской и женский голоса, по стене призраками ползли световые пятна от фар проезжающих автомобилей. Самое страшное, оказалось пережить подобную ночь, когда вопреки природным законам, выспавшись за день, старик не находил ни сна, ни отдыха во мраке, и вместо этого, вдруг наступала подозрительная трезвость рассудка и некоторые вещи, казавшиеся днем, логичными и справедливыми, совсем по иному начинали представляться в полуночной тьме. Мысли, то навязчиво крутились волчком, то скользили неуловимою чередою, как вагоны электрички.
Наваливаясь на грудь свинцовой тяжестью, наступала обреченность: сознание, обращаясь в песчинку, тонуло в омуте отчаяния; беспокойно ворочались под тонкой пленкой век глазные яблоки. Шелестел дождь по окнам и лужам во дворе. Рыдая, от беспомощности старик пытался шептать молитвы. Пересохший рот часами повторял одни и те же слова, и голова, раскалывалась от боли переживаний, лишь после которых, как после пытки, наступало спасительное облегчение.
Тогда, небывалый душевный подъем, овладевал рассудком. По комнате явственно разносился запах картофельного пирога, что пекла Оксаночка, и слышался ее голос. Одевшись и взявшись за руки, в солнечный полдень, старики выходили на прогулку в близлежащий парк, где, просто молча бродили по аллеям, воскрешая в памяти самые славные минуты своей жизни. И звонкий детский смех разливался по парку, а изумрудно зеленая листва, ласково шелестела от дыхания теплого ветра.
Широко распахнув влажные глаза, старик истошно хихикал, пел, разговаривал с самим собой, с остановившимися часами, с тенью от стула, с воображаемым двойником, что бродил по комнате, но лишь хриплые вздохи и прерывистое шипение вырывались из его рта, не имея права называться человеческой речью. Грезы и воспоминания, сплетаясь звеньями одной цепи, врезались в рассудок. Улыбка гасла, уступая место слезам, потом, замыкая круг, снова озаряла лицо старика, пока, наконец, под утро после бессонной ночи, измотанный разум не сдавался. Тогда, блаженная дымка умиротворения, застывала на лице спящего старика, пережившего еще одну бесконечную ночь, выдержавшего еще одну битву.

8 октября.

По обыкновению, всякое утро Александра Ивановича, начиналось с привычного взгляда на настенные часы, более полувека тому назад, подаренные ему бригадиром на свадьбу. Позолота старомодного циферблата уже давно потемнела, а местами даже и отвалилась, да и сам надежный Чешский механизм, несколько десятилетий безотказно шествовавший рядом с его семейством; и в счастье и в бедах, теперь был мертв.
Проснувшись ясным октябрьским утром от странных звуков, Александр Иванович посмотрел на часы и прислушался. За перегородкой стены, отчетливо слышалось приглушенное пение транзистора и бряканье кастрюлек на кухне, разбудившее его. По комнате плыл сладкий аромат свежего яблочного варенья, вытеснивший стойкий запах мочи, лекарств, высохшего старого тела и еще чего-то, что витало на подсознательном уровне и не поддавалось разумному объяснению. Лишь пару дней в году, в квартире номер пять, витал этот запах, когда, прикупив по осени фруктов у Михалыча, Оксаночка занималась приготовлением припасов на зиму; много ли нужно двум одиноким старикам? Дюжины сваренных ею баночек с вареньями и компотами – всегда хватало с лихвой.
Сквозь собственное хриплое дыхание и пульсацию крови в голове, старик, снова прислушался. Сердце предательски билось на разрыв, поток мыслей вихрем метался в голове, мучительно долго не давая понять, что есть явь, а что остатки сна.
Ничего, только тишина…
– Показалось – с облегчением понял старик. Несмотря на приступы кашля и тяжесть в груди, этим утром он чувствовал себя на удивление бодрым и свежим. Постепенно устаканившись, мысли текли в голове чередою кристально чистых льдинок. Александр Иванович улыбнулся. Сквозь щель между шторами в комнату лилось солнце, в его лучах танцевали пылинки.
Старик снова прислушался, стараясь, сосредоточится на дороге с потоками машин и долгожданным автобусом, но, выхватив его из потока привычных раздумий, на кухне брякнули кастрюльки. Холодок пробежал по спине, глаза, остекленев, широко открылись.
Миг спустя, раздались знакомые шаги, и с кухни прозвучал голос Оксаночки – Уже проснулся Сашенька? Не задерживайся в ванной, завтрак остынет – мягко напомнила супругу Оксана Сергеевна.
Крошечная слезинка скользнула по морщинам старика, он глубоко вздохнул…

………………………………………………………………………………………………………………...

Сойдя с утреннего рейса, в квартиру Александра Ивановича, вошла Юлия Петровна; в тесной прихожей женщина разулась, поставив сумку на пол, и проследовала в зал.
Заподозрив неладное, она коснулась руки старика, пощупала пульс, затем, сняв с полки  круглое зеркало, протерла и поднесла его к приоткрытому рту лежащего – он не дышал, но тело еще не остыло, вероятно, смерть наступила перед самым ее приходом. На обтянутом дряблой кожей, черепе, навечно запечатлелась маска, не то радости, не то изумления, потухшие глаза были широко распахнуты и полны слез. Откинув одеяло, женщина покачала головой, тяжело вздохнув.
Затем, неторопливо пройдясь по квартире, она заглянула в шкаф с рядами пустых вешалок, и стряхнула пыль с одиноко висящего черного костюма, единственного комплекта одежды оставленного после основательной уборки. Еще раз, проверив пульс, Юлия присела в кресло подле кровати.
Словно впервые оказавшись в этом помещении, женщина внимательно осмотрелась; взор ее пробежал по желтизне крошащегося потолка, по шкафу с книгами, паутине в углу, спустившись на облезлые обои, взгляд споткнулся о мертвые часы на стене. Покосившись на покойника, Юлия Петровна закрыла ему веки и, вытерев влажную ладонь о простыню, взобралась на кресло, чтобы снять со стены давно остановившийся и покрытый пылью механизм. Поместив его в пластиковый пакет для мусора, минуту спустя, она туда же отправила ключ для завода и отрывной календарь, чей отсчет прервался двадцать седьмого августа. С чувством необъяснимого облегчения, отнеся сверток к порогу, Юлия Петровна, нажав мелодичные клавиши сотового телефона, набрала короткий номер.

Эпилог.

Александра Ивановича, как и его супругу, хоронили из ритуального зала городского морга; в бывшей квартире старика, уже начался ремонт. К полудню, к приземистому зданию морга, подъехал арендованный у автопредприятия допотопный автобус, и, отдуваясь, остановился у входа. Сотрудники похоронного агентства, расторопно загрузив в катафалк гроб с покойным и забрав жиденькую свиту, состоящую из пары родственников и десятка соседей пенсионеров, отправились на кладбище. С грохотом и дребезжанием кожухов и расшатанных дверей, рейсовый автобус номер сорок, повез в открытом гробу Александра Ивановича, в его последний путь; но покойнику, казалось, эта тряска даже нравилась…