Новая версия Золотого ключика

Карабас Барабас нервно размахивал своей знаменитой семихвостой плеткой, с каким-то почти сладострастным ожесточением полосуя висевшего на огромном ржавом гвозде Буратино. Деревянный человечек беспомощно извивался, пытаясь что-то прокричать сквозь рот, заклеенный широкой полосой серого скотча, но вместо слов из него вырывалось лишь приглушенное мычание. Странное дело — всякий раз оно подозрительно напоминало мотив «Интернационала». Именно это обстоятельство приводило директора театра в настоящую ярость. Толстопузый, заросший бородой до самого ремня, с налитыми кровью глазами и мокрой от пота лысиной, Карабас начинал работать плеткой с удвоенной энергией, словно именно Буратино организовал мировую революцию, написал «Капитал», разрушил государственный бюджет Страны Дураков и лично придумал профсоюзы. Вообще Карабас терпеть не мог всяких смутьянов. Стоило где-нибудь появиться бунтовщикам, пикетчикам, правозащитникам, борцам за права кукол, независимым артистам или прочим бузотерам, как он немедленно натравливал на них театральную полицию, крича, что действует исключительно по распоряжению «самых высоких инстанций». При этом, разумеется, никаких распоряжений никто никогда не видел, но звучало это настолько убедительно, что дубинки сами собой начинали свистеть в воздухе.

Впрочем, даже Карабас прекрасно понимал, что Буратино был всего лишь очередным «козлом отпущения». Деревянный человечек не разворовывал театральную казну, не распродавал имущество, не придумывал липовые сметы и не заставлял бухгалтерию вести двойную отчетность. Все беды театра имели вполне земное происхождение. Их породили безмерная жадность самого Карабаса, его привычка путать собственный карман с театральной кассой, а также целая стая прихлебателей, бездельников, родственников, кумовьев, советников по особо ненужным вопросам и прочих паразитов, которые годами висели на шее труппы тяжелее мельничного жернова. Денег не хватало ни на декорации, ни на зарплату артистам, ни на ремонт сцены, зато на бесконечные банкеты, премии руководству, новые кабинеты и золоченые таблички средств почему-то всегда находилось с избытком. Карабас прекрасно понимал, что если бы в Стране Дураков правоохранительные органы действительно захотели разобраться в финансовой деятельности его театра, то статей местного Уголовного кодекса хватило бы не только на него самого, но и на весь художественный совет вместе с уборщицей. Правда, Карабас давно усвоил главное правило местной юриспруденции: суровость закона замечательно компенсируется приятным шелестом денежных купюр. А если купюры сопровождались еще и тяжелым звоном золотых монет, то самый непреклонный следователь внезапно начинал обнаруживать удивительные проблемы со зрением, памятью и служебным рвением. Именно поэтому барыга Карабас долгие годы чувствовал себя в полной безопасности.

Однако на этот раз неприятности оказались куда серьезнее обычных проверок. Их причиной стали два ближайших соратника директора — лиса Алиса и кот Базилио. По штатному расписанию они значились заместителями по экономике, приватизации, инвестициям, инновациям, реформированию театрального хозяйства и прочим мудреным словам, которыми в Стране Дураков было принято прикрывать обыкновенное воровство. На деле же оба занимались исключительно тем, что методично растаскивали имущество театра. Причем исчезало не только то, что лежало плохо. Исчезало даже то, что лежало под замком, под охраной и под личной печатью Карабаса. Пропадали декорации, прожекторы, музыкальные инструменты, костюмы, реквизит, строительные материалы, запасы древесины для новых кукол и даже театральный занавес, который, казалось бы, невозможно вынести незаметно. Но лиса неизменно разводила лапами и с самым честным выражением морды объясняла, что имущество пришлось срочно реализовать ради спасения театра от финансового краха. Кот Базилио, изображая глубокую скорбь, жалобно мяукал, что сцена, холсты, краски, мастерские и плотницкие инструменты были заложены в банк исключительно ради укрепления хозяйственной устойчивости учреждения. Странным образом ни одной золотой монеты из этих героических финансовых операций театральная касса так и не увидела.

Зато совершенно случайно по всей Стране Дураков появилось процветающее транспортное агентство с романтическим названием «Эх, прокачу!». По городским улицам бодро катились знакомые театральные повозки, запряженные теми самыми лошадьми, которых якобы пришлось продать в кризисные времена. На козлах сидели прежние кучера, исправно получавшие жалованье уже не от театра, а от новых хозяев. Перевозились пассажиры, грузы, товары, мебель, золотые монеты и даже чиновники театрального ведомства, причем прибыль рекой текла вовсе не в казну Карабаса. Еще удивительнее выглядело то обстоятельство, что налоги с этой бурно развивавшейся деятельности почему-то уплачивались вовсе не в бюджет Страны Дураков. Алиса и Базилио оказались людьми современными и финансово грамотными. Они давно открыли счета в заморских офшорах где-то на Поле Чудес, где среди зарослей денежного дерева существовали целые банки, специализировавшиеся на выращивании анонимных золотых монет. Именно туда по ночам и перекатывались мешки с театральной выручкой, бесследно исчезая из поля зрения финансовой полиции Тарабарского короля. И пока следователи с важным видом проверяли бухгалтерские книги, золотые уже давно мирно спали под чужими пальмами, наслаждаясь полной банковской тайной и полным отсутствием совести у своих владельцев.

Когда же Карабас Барабас попытался призвать обоих хвостатых мафиозников к ответу и с пеной у рта принялся требовать объяснений, куда исчезают театральное имущество и золотые монеты, Алиса лишь снисходительно улыбнулась своей лисьей улыбкой, а Базилио, нацепив на нос очки без стекол, деловито вытащил из потрепанного портфеля толстую пачку документов.
— Ознакомьтесь, глубокоуважаемый директор, — промурлыкал кот с той особой вежливостью, которая всегда предшествует чужому банкротству.
Перед Карабасом одна за другой ложились бумаги. Договоры. Акты приема-передачи. Решения художественного совета. Протоколы заседаний. Сметы. Финансовые заключения. Экспертные оценки. И всюду, буквально всюду, красовалась размашистая подпись самого Карабаса Барабаса. Рядом сияла круглая театральная печать, которую подделать было невозможно, поскольку она тоже хранилась... у Карабаса.
Из документов следовало, что лиса Алиса и кот Базилио являлись образцовыми руководителями, честными тружениками, бескорыстными реформаторами и самоотверженными спасителями театра. Они, оказывается, день и ночь вытаскивали учреждение из финансового болота, сокращали расходы, оптимизировали имущество, внедряли инновационные формы хозяйствования, привлекали инвестиции, повышали эффективность, проводили структурные преобразования и боролись за процветание культуры.

Виновником же всех бед неожиданно оказывался... сам Карабас Барабас. Именно он, согласно бумагам, бесконтрольно тратил золотые монеты на бессмысленные банкеты, роскошные приемы, бесчисленные юбилеи, помпезные фестивали, бесполезные зарубежные поездки, золоченые кресла, мраморные кабинеты и прочие мероприятия по укреплению собственного величия.
Пока директор ошеломленно перелистывал страницы, Базилио ехидно шевелил длинными усами и, фальшиво мурлыча, затянул хорошо знакомую песенку:
На дурака не нужен нож,
Ему в три короба наврешь —
И делай с ним что хошь...
Лиса Алиса даже принялась отбивать хвостом такт. Карабас почувствовал, как под бородой у него начинает дергаться подбородок.
Его действительно провели. Причем провели мастерски. Он понимал это совершенно отчетливо, но никак не мог сообразить, где именно оказался тот самый момент, когда хозяин театра неожиданно превратился в главного виновника всех театральных бед.

Беда заключалась в том, что Карабас великолепно разбирался в кнуте, дрессировке кукол и искусстве выбивания покорности, однако бухгалтерские отчеты действовали на него почти гипнотически. Стоило ему увидеть баланс, дебет, кредит, амортизацию, налоговую оптимизацию, инвестиционный меморандум или аудиторское заключение, как мысли начинали путаться, глаза стекленели, а мозг переходил в режим глубокого сна.
Хотя официально Карабас носил гордое звание доктора экономических наук. Правда, доктором он стал довольно своеобразным способом. Когда после смерти родителей ему досталось солидное наследство, он, будучи человеком практичным, решил не утруждать себя годами научной работы. Гораздо проще оказалось приобрести уже готовую диссертацию, где неизвестный автор убедительно доказывал решающее значение театральной экономики в развитии мировой цивилизации. За дополнительную плату нашлись ученые совы, единогласно признавшие труд гениальным, а затем появились и высокие покровители, которые за весьма умеренное вознаграждение помогли Карабасу занять кресло директора театра.

С тех пор прошло почти четверть века. За это время кресло настолько привыкло к своему хозяину, что уже невозможно было понять, кто кого занимает — Карабас директорское кресло или кресло Карабаса.
— Ах, чтоб вас всех на опилки пустили! — взревел директор, швырнув документы на пол.
Не имея возможности высечь настоящих виновников, он, как это часто бывает с руководителями подобного склада, принялся вымещать бессильную ярость на том, кто не мог ответить.
Плетка вновь засвистела в воздухе. Буратино беспомощно задергался на гвозде.
Именно этот длинноносый смутьян осмелился утром прийти к директору и без всякого почтения заявить прямо в лицо:
— Карабас, вам давно пора уходить. Театру нужны настоящие реформы, а не бутафорские декорации реформ. Нам надоело бесконечно слушать сказки о Великом будущем. Мы хотим жить сейчас, а не после следующего юбилея театра. Мы требуем уважать права кукол, платить честную зарплату, перестать распродавать имущество и перестать считать артистов собственностью директора!
При этом Буратино размахивал целым свитком требований, подписанным десятками кукол. Карабас даже не стал дочитывать документ. Он молча подошел к камину и демонстративно бросил свиток в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно.
Оставалось лишь отправить туда же и самого автора требований. Однако тут выяснилось весьма досадное обстоятельство. Газа в театре давно не было.
Газовые баллоны еще несколько месяцев назад куда-то загадочным образом исчезли. Позже Алиса объяснила, что их пришлось срочно экспортировать ради пополнения бюджета, а Базилио уверял, будто это была часть масштабной энергетической реформы. В результате зимой театр промерзал до такой степени, что актеры примерзали к декорациям, а зрители аплодировали исключительно для того, чтобы хоть немного согреть ладони.

Поэтому с кремацией Буратино пришлось повременить.
— Ничего... — процедил Карабас, крепче сжимая рукоять плетки. — До печки ты еще доживешь...
И с удвоенным ожесточением обрушил ремни на деревянную спину куклы, словно надеялся вместе со щепками выбить из нее саму мысль о свободе.
Внизу, у главного входа в театр, уже вовсю гудела разъяренная публика. Зрители, успевшие досмотреть до конца очередной бездарный спектакль, требовали вернуть деньги за билеты. Одни стучали кулаками по закрытым кассовым окошкам, другие грозили разобрать театр по бревнышку, третьи кричали, что подобного издевательства над искусством не видели даже в соседнем Царстве Кривых Зеркал. Из толпы то и дело раздавались возмущенные вопли:
— Деньги обратно!
— Верните наши золотые!
— Мы не за этим сюда шли!
Однако из-за приоткрытого окошка кассы высовывался длинный красный колпак, под которым пряталось чье-то невозмутимое лицо, и мягкий, почти ласковый голос терпеливо объяснял, что касса уже закрыта, вся дневная выручка своевременно конвертирована на черном рынке в свободно конвертируемую валюту, упакована в мешки и передана инкассаторам. Какие именно это были инкассаторы, никто не знал. Более того, никто и никогда не видел, чтобы возле театра вообще появлялась инкассаторская повозка. Но легенда существовала уже столько лет, что постепенно превратилась в один из официальных символов финансовой политики театра.

За всю денежную систему отвечал министр финансов Дуремар — человек удивительной судьбы и еще более удивительных способностей. Когда-то Карабас Барабас подобрал его на обочине большой пыльной дороги. Тогда будущий министр торговал пиявками, болотной тиной и сомнительными лекарствами от всех болезней сразу. При этом он клятвенно уверял, что знает величайшую государственную тайну старушки-черепахи Тортиллы и способен открыть директору секрет настоящего Золотого Ключика, которым отпираются не только любые двери, но и любые государственные сейфы.
Увы, с тайной вышла досадная накладка. Сама Тортилла давно перебралась на теплые западные болота, прихватив с собой сундуки, счета, золотые монеты, драгоценности, фамильное серебро и наиболее сообразительных жителей своего пруда. Вслед за ней эмигрировали лягушки, жабы, выдры, караси и даже самые ленивые пиявки. Болото заметно опустело, а тайна так и уплыла вместе со своей хозяйкой куда-то за границу, где, по слухам, успешно работала финансовым консультантом в одном из престижных международных банков.

Но Дуремар не растерялся.
— Государь директор, — важно говорил он, расправляя засаленный сюртук, — никакая Тортилла нам больше не нужна. У меня имеются собственные пять принципов экономического процветания. Это и есть настоящий Золотой Ключик. Стоит только их внедрить, как двери финансовой стабильности распахнутся настежь, валовой внутренний продукт театра взлетит выше шпиля дворца Тарабарского короля, бюджет наполнится золотом, а народ проникнется к вам такой любовью, что единогласно присвоит вам почетное звание «Режиссер, определивший театральную эпоху».
Что представляли собой эти пять принципов, Карабас так до конца и не понял. Дуремар объяснял их столь витиевато, что после первых десяти минут разговора казалось, будто речь идет одновременно о пиявках, банковском кредите, международной безопасности, разведении лягушек, бюджетном дефиците и выращивании репы. Все это сопровождалось пространными рассуждениями о загнивающем классе радикальных демократов, подрывной деятельности религиозных фундаменталистов, внешних врагах и внутренних вредителях, которые только и мечтают разрушить великое театральное государство.

Особое место в его докладах занимал папа Карло. По версии Дуремара, старый плотник давно возглавил подпольную организацию, ставившую своей целью возвращение театра в темные времена ручной резьбы по дереву. Его ближайшим соратником объявлялся вечный собутыльник Сизый Нос — мастер по изготовлению табуреток и распространению опасных разговоров в трактире. Вместе они, как уверял министр финансов, мечтали сделать кукол зависимыми, лишить их счастливого будущего, согнуть пластмассовые колени железной арматурой и заставить всю труппу плясать под чужую дудку.
— Именно поэтому, — торжественно завершал Дуремар, громко сморкаясь в огромный клетчатый платок, — нам жизненно необходима широкомасштабная пропагандистская кампания. Весь мир должен узнать о карабасовской модели развития театрального искусства. Другие театры будут копировать наш опыт, переводить его на иностранные языки, защищать по нему диссертации и проводить международные симпозиумы!

Уговорить доверчивого директора оказалось несложно. Последние золотые монеты, хранившиеся в директорском сейфе, немедленно ушли на проведение грандиозных международных конференций по вопросам инновационного кукловодства, устойчивого развития театральных коллективов и перспектив мировой деревянной экономики.
Со всех концов света съехались важные специалисты, эксперты, консультанты, профессора, академики, грантоеды, советники, аналитики и прочие мастера произносить длинные речи за чужой счет. Почти неделю они исправно ели, пили, жили в лучших номерах, посещали банкеты, аплодировали друг другу и наперебой рассказывали, что карабасовская модель театрального развития является историческим прорывом, не имеющим аналогов в мире. В финале они торжественно приняли декларацию, сфотографировались на память, разобрали подарочные наборы и разъехались по домам, прихватив с собой сувениры, гонорары и командировочные.

Когда Карабас осторожно поинтересовался у Дуремара, какой же практический результат принесло это дорогостоящее торжество науки и культуры, министр финансов даже удивился.
— Как это какой? Огромный! Теперь вас знают, уважают и любят во всем мире! Делегаты произнесли десятки восторженных речей. Газеты напечатали ваши фотографии. Осталось только немного подождать — и зарубежные инвестиции польются в театр бурной рекой. Председатель банка «Три пескаря» лично обещал предоставить нам целых три корочки хлеба... правда, при одном маленьком условии: две корочки мы предварительно откатим ему наличными.
Когда же директор попытался выяснить, сколько придется ждать этих легендарных «трех корочек» и существует ли хоть какая-нибудь вероятность увидеть их при жизни нынешнего состава труппы, Дуремар неожиданно начинал путаться в цифрах, ссылался на неблагоприятную международную конъюнктуру, происки мировых спекулянтов и неблагодарность инвесторов, одновременно старательно прикрывая своим засаленным сюртуком подозрительно раздувшийся кожаный кошель.

Карабас терпел, терпел, а потом не выдержал. Он отвесил министру финансов такую серию затрещин, что из карманов того посыпались квитанции, долговые расписки, банковские чеки и несколько особо жирных пиявок.
— Пошел работать! — рявкнул директор. — Иди собирай доходы!
Дуремар прекрасно понял намек. Схватив сачок, он немедленно отправился вместе с театральной полицией ловить своих любимых «пиявок», то есть выжимать последние монеты из тех несчастных жителей Страны Дураков, которых еще не успели обобрать до нитки. Ведь если в ближайшие дни не найти денег на жалованье актерам, оплату света, отопления и прочих жизненно необходимых расходов, театр рисковал столкнуться с тем, чего Карабас боялся больше всего на свете, — настоящим бунтом.
А примеры были совсем рядом.

В соседних арабских театрах и цирках уже вовсю полыхали декорации. Акробаты дрались с директорами, дрессировщики штурмовали административные здания, клоуны вешали бухгалтеров на театральных канатах, факиры поджигали сцену, а публика аплодировала вовсе не спектаклям, а очередному перевороту.
Безобразие, одним словом. Но, как любил говорить Дуремар, «при правильной информационной политике любое безобразие всегда можно назвать очередным этапом успешных реформ».

Карабас Барабас тяжело вздохнул и устало опустился в свое огромное кресло, которое жалобно заскрипело под тяжестью не столько его тела, сколько накопившихся проблем. Совсем недавно он с помпой представил публике свой главный творческий труд последних лет — грандиозный спектакль под названием «Мировой финансово-экономический кризис и меры по его преодолению в условиях Тарабарского королевства». Сам директор искренне считал постановку вершиной режиссерского искусства и политико-экономической мысли. Декорации обошлись в половину театрального бюджета, афиши обещали зрителям эпохальное событие, а перед премьерой придворные критики уже заранее окрестили спектакль «революцией в драматургии». Но публика оказалась неблагодарной. Уже после первого действия по залу прокатился недовольный гул, ко второму зрители принялись свистеть, а к финалу сцена напоминала овощную лавку после погрома. В артистов летели тухлые яйца, гнилые помидоры, подгнившая капуста, огрызки яблок и даже засохшие репы. Один особо разгневанный зритель ухитрился метнуть в режиссера целую тыкву, которая с такой силой ударилась о занавес, что тот еще неделю пах огородом. Газеты на следующий день единодушно писали, что спектакль оказался единственным произведением искусства, сумевшим одновременно усыпить половину публики и разозлить вторую.

Такого позора знаменитая фарфоровая красавица Мальвина пережить не смогла. Она громко хлопнула дверью гримерной, обозвала театр сараем, директора — творческим банкротом, а художественный совет — кружком бездарностей, после чего исчезла. Спустя несколько недель по Стране Дураков поползли слухи, что бывшая театральная звезда обосновалась на квартале Красных фонарей, где неожиданно приобрела куда большую популярность, чем на сцене. Верный пес Артемон, быстро смекнув, где водятся настоящие деньги, без долгих моральных терзаний переквалифицировался в управляющего ее новым предприятием. Их дело пошло настолько успешно, что возле заведения постоянно выстраивались экипажи состоятельных клиентов. Болтали, будто среди посетителей замечали и местного губернатора, и нескольких министров, и даже самого Тарабарского короля, приезжавшего туда исключительно «для изучения нравов населения». Поговаривали также, что знаменитое кабаре «Мулен Руж» прислало Мальвине приглашение выступить с гастролями. Услышав это, Карабас едва не подавился собственной бородой. Какая ирония судьбы! Кукла, которой он годами доверял лишь второстепенные роли, вдруг оказалась востребованнее самого прославленного директора театра.

Впрочем, первостепенных ролей в театре почти не осталось. Исполнитель роли министра иностранных дел Пьеро давно окончательно спился. Теперь он сутками лежал в старом сундуке с театральным реквизитом, обнимая пустую бутылку и время от времени принимаясь декламировать монологи самому себе. Компанию ему составлял Арлекин — артист шумный, развязный и настолько склонный к эпатажу, что публика давно перестала понимать, где заканчивается его сценический образ и начинается реальная жизнь. Эти двое окончательно развалили внешние связи театра. Зарубежные антрепренеры перестали присылать приглашения, гастрольные маршруты исчезли, иностранные афиши сменились судебными повестками за сорванные контракты, а имя Карабаса все чаще упоминалось исключительно в разделах газет под заголовком «Курьезы провинциальной сцены».

Тем временем Панталоне и Скапино неожиданно обнаружили в себе призвание к охране порядка. Они напялили форменные мундиры, прикрутили к поясам дубинки, связки наручников и свистки, после чего объявили о создании Тайной театральной полиции. С этого момента жизнь труппы превратилась в бесконечную череду проверок, обысков и допросов. Одних обвиняли в незаконных подработках на стороне, других — в хранении запрещенных пьес, третьих — в распространении пораженческих настроений среди кукол. Если же никаких доказательств не находилось, всегда можно было обнаружить под кроватью подозреваемого бутафорскую саблю и объявить ее особо опасным оружием, предназначенным для свержения конституционного строя театра. После нескольких показательных процессов артисты стали говорить исключительно шепотом, а аплодировать — с опаской, опасаясь, что чрезмерно громкие хлопки могут быть квалифицированы как заранее согласованный заговор.

Пока сцена постепенно превращалась в филиал полицейского участка, Пульчинелла, Бригелла, Ковьелло и Скарамучча неожиданно увлеклись мистикой. Они образовали загадочное братство, заперлись в подсобном помещении и дни напролет совершали какие-то таинственные обряды, поклоняясь существу, имени которого никто толком не знал. В театре уже никого не интересовали ни репертуар, ни зрители, ни качество постановок. За кулисами процветали взятки, подпольная торговля реквизитом, фиктивные закупки и прочие способы честного освоения бюджета.

Время от времени Карабас, чтобы показать свою принципиальность, устраивал показательные чистки. Под горячую руку попадал самодовольный Доктор, успевший объявить себя крупнейшим театроведом страны и защитить десяток сомнительных трактатов о величии режиссерской мысли. Следом лишался должности Тарталья, исполнявший роль неподкупного судьи и одновременно мастерски торговавший оправдательными приговорами. Обо всем этом с нескрываемым удовольствием писала неугомонная журналистка Коломбина. Ее статьи читали даже те, кто терпеть не мог газет. Она язвила, высмеивала, разоблачала и безжалостно вытаскивала наружу самые неприятные истории. Со временем смелость окончательно взяла верх над осторожностью, и однажды Коломбина позволила себе перейти от критики отдельных чиновников к самому Карабасу Барабасу.
Такого директор простить уже не мог. В один ненастный вечер журналистка бесследно исчезла.
Наутро Карабас с самым скорбным выражением лица собрал труппу и объявил, что Коломбина неожиданно решила навсегда покинуть театр и уплыла в романтическую Венецию искать вдохновение для новых репортажей.
— Правда... — после театральной паузы добавил он, — отплывала она почему-то без одежды. Вот... платье осталось...
И он торжественно поднял над головой мокрое платье, якобы найденное у ближайшего канала.
Куклы переглянулись.
Версия выглядела столь же убедительно, как объяснение Дуремара о загадочных инкассаторах или рассказы Алисы о спасении театра посредством распродажи всего, что к полу не было прибито. Однако в театре уже давно усвоили главное правило выживания: если директор что-то объясняет, лучше молча кивать, делать вид, что веришь, и ни в коем случае не задавать лишних вопросов. Так можно было хотя бы сохранить роль, жалованье и, что гораздо важнее, собственные опилки.

Из-за катастрофической нехватки актеров Карабасу Барабасу однажды пришлось лично отправиться к старому хлеву, расположенному за театральными складами. Там, по самые уши погрузившись в корыто, философски похрюкивал знаменитый боров Рустамжон. Судя по необъятному брюху, он уже давно перестал отличать завтрак от обеда, а обед — от позднего ужина. Его бока лоснились, как отполированные сапоги казначея, пятачок был измазан желудевой кашей, а маленькие глазки лениво поблескивали из-под толстых складок жира. От свиньи исходило столь умиротворенное довольство жизнью, что казалось, будто именно она, а не Карабас, является настоящим хозяином театра.
— Поднимайся! — рявкнул директор. — Искусство в опасности!
Рустамжон лишь недовольно хрюкнул, перевернулся на другой бок и еще глубже погрузил пятачок в теплую жижу.
— Хрю... театр подождет... корыто не ждет...

После нескольких безуспешных уговоров Карабас пустил в ход плетку. Она звонко просвистела над хлевом, и боров с неожиданной для своей комплекции прытью вскочил на ноги.
— Хорошо, хорошо! — завизжал он. — Не бейте творческую интеллигенцию!
Директор быстро объяснил, что свободных артистов больше не осталось, поэтому именно Рустамжону предстоит исполнить центральную роль великого академика — мудреца, который будет часами объяснять публике преимущества высокой духовности, исключительность театральной модели развития и неизбежность светлого будущего, которое по необъяснимым причинам постоянно откладывается.
Боров задумчиво почесал бок о дверной косяк.

— Есть условие... — важно прохрюкал он. — На голову мне наденьте колпак шута. Народ подумает, что это генеральская фуражка. Я буду главным специалистом по борьбе с обиженными, клеветой, интернетными войнами, слухами, сплетнями, шепотом в гримерках, косыми взглядами и неправильными аплодисментами. А после премьеры присвоите мне звание Заслуженного Борова театрального искусства.
Карабас поморщился, но выбора не имел.
— Ладно.
— И еще... — оживился Рустамжон. — Хрю-хрю... чмок-чмок... Я помогу любимому театру только при одном условии. Чтобы меня уважали, любили, ежедневно хвалили в газетах, а еще подарили два магазина. Один — для торговли желудями, другой — для каштанов. Буду в свободное от сцены время развивать предпринимательство.

Карабас обреченно махнул рукой.
— Будут тебе магазины...
На самом деле оба прекрасно понимали цену этим обещаниям. За долгие годы директор театра выработал простое управленческое правило: обещать можно все, что угодно. Исполнять — совершенно необязательно. Более того, он искренне считал, что именно так и должен мыслить настоящий руководитель. В противном случае пришлось бы заботиться о труппе, улучшать условия труда, ремонтировать сцену, платить жалованье, а не собственную жизнь превращать в бесконечный праздник.
А жил Карабас, надо признать, весьма недурно. Легендарный Золотой Ключик давно находился в его распоряжении. Именно благодаря этому ключику старая Тортилла когда-то благополучно покинула родное болото и перебралась в теплые заморские края. Злые языки утверждали, будто ключиком открывались вовсе не волшебные двери, а кабинеты нужных чиновников, где любые вопросы решались удивительно быстро. Карабас прекрасно понимал истинную цену этой вещицы и потому никогда не собирался использовать ее для благополучия жителей Страны Дураков. Зачем открывать дверь в достаток всем, если можно оставить ключ исключительно для себя?

Тем более что за морями, в благополучной стране Поля Чудес, уже давно обживались самые предусмотрительные деятели. Туда постепенно перебирались предприимчивая Алиса, дальновидный Базилио и прочие любители заранее готовить себе запасной аэродром. Там же уже много лет успешно строила карьеру дочь Карабаса — Гуль-Гуль Карабасовна. Она одновременно считалась дизайнером, певицей, художественным руководителем театра мод, организатором фестивалей, консультантом по прекрасному и вообще человеком настолько талантливым, что никто толком не мог объяснить, чем именно она занимается, кроме распределения денежных потоков. Зато деньги вокруг нее чувствовали себя превосходно.
Именно туда, в тихие банки Поля Чудес, годами перекочевывали золотые монеты, вывезенные под прикрытием директорской неприкосновенности. Когда-то кукольный парламент даже торжественно принял закон, который был коротким, понятным и необычайно удобным.
«Карабас Барабас ни в чем не виновен и никогда ни за что не отвечает».
Замечательный оказался документ.
Он не раз выручал директора во время самых неприятных историй. Особенно тогда, когда международная комиссия заинтересовалась обстоятельствами большого театрального пожара, уничтожившего половину здания сразу после того, как часть кукол осмелилась объявить голодовку. Комиссия задавала неудобные вопросы, искала виновных, составляла доклады, но закон надежно прикрывал Карабаса, словно бронированный занавес.

Сам же директор терпеть не мог разговоров о свободе, правах артистов и прочих опасных новшествах.
— Демократии захотели? — ворчал он. — А вот вам...
И выразительно показывал кукиш. Однако в последнее время спокойная жизнь давала трещины.
Буратино, папа Карло и их шумная компания с каким-то нездоровым упорством продолжали искать настоящий Золотой Ключик. Но нужен он им был вовсе не для того, чтобы открыть дверь в очередную сказку. Они мечтали распахнуть ворота огромных мастерских, заводов, фабрик, шахт, рудников и кладовых природных богатств, которые десятилетиями пылились за тяжелыми замками. За этими дверями скрывались возможности для всей Страны Дураков — работа, достаток, развитие, новые сцены, новые спектакли и будущее, которое перестало бы существовать только в торжественных речах.

Именно этого Карабас боялся больше всего. Пока остальные беднели, он богател. Пока театр приходил в упадок, его собственные сундуки становились тяжелее. Пока зрители считали последние монеты, где-то далеко, на Поле Чудес, рос, хорошел и расцветал театр Гуль-Гуль Карабасовны, заботливо удобренный капиталами, перекочевавшими из отцовского хозяйства.
Карабас давно решил, что в тот день, когда его власть закончится, он спокойно сядет в золоченую карету, прихватит Золотой Ключик и навсегда уедет туда, где уже приготовлены особняк, теплый камин и банковские сейфы.

Единственное, что нарушало эту идиллическую картину, — длинный деревянный нос Буратино, который то и дело появлялся на горизонте, словно стрелка компаса, упрямо указывающая в сторону дверей, которые директору совсем не хотелось открывать.
Впрочем, не один только Буратино охотился за легендарным Золотым Ключиком. Его искали все. Лиса Алиса и кот Базилио давно мечтали прибрать к лапам сокровища, Дуремар строил грандиозные финансовые комбинации, актеры театра шепотом обсуждали слухи о несметных богатствах, спрятанных где-то под старой сценой, а вокруг здания уже годами крутились десятки подозрительных личностей — авантюристы, проходимцы, бывшие чиновники, перекупщики, ростовщики, политические гадалки, профессиональные революционеры и такие же профессиональные борцы с революциями. Никто из них не собирался покидать театр. Все были убеждены, что старая черепаха Тортилла, прежде чем эмигрировать, спрятала свою тайну именно здесь.

Ведь на границе ее тогда раздели буквально до панциря. Таможенные жабы простукивали каждый миллиметр, пограничные кроты просвечивали багаж волшебными фонарями, финансовые хорьки пересчитывали каждую золотую монету, а ищейки вынюхивали даже запах денег. Но ничего не нашли. Значит, делали вывод охотники за сокровищами, Ключик остался в театре. Значит, именно здесь Тортилла в свое время о чем-то договорилась с Карабасом Барабасом. Иначе почему директор так нервничает всякий раз, когда речь заходит о старой черепахе?
Каждый хотел первым добраться до народного богатства. Каждый уже мысленно делил заводы, фабрики, мастерские, земли, недра и золотые монеты, еще не успев открыть заветную дверь. И только одна мысль почему-то никому не приходила в голову: что Буратино вместе с папой Карло могут иметь на это совсем иные планы. Они искренне не понимали, почему богатства должны снова перекочевать из одного кармана в другой, а не стать достоянием всей Страны Дураков.

Никто не верил и в предупреждения. Никто не хотел вспоминать, как в соседних арабских театрах еще вчера роскошные дворцы превращались в пепел, как директора бежали через черные ходы, бросая свои кабинеты, а вчерашние всемогущие хозяева сцены становились персонажами уголовных хроник. Всем казалось, что мир лицемеров, жуликов, прохиндеев и казнокрадов вечен, как сама театральная пыль.
— Куда катится этот мир?.. — прорычал Карабас Барабас, бессильно рухнув в директорское кресло.
Его пожирала вовсе не совесть. Его пожирала досада. Ему казалось чудовищно несправедливым, что вокруг столько неблагодарных дураков, не желающих восторгаться его великой театральной моделью развития. С каждым годом приходилось тратить все больше сил, денег, обещаний, угроз, полицейских дубинок и торжественных речей только ради того, чтобы удержаться в кресле еще хотя бы на один сезон и успеть вынести из театра еще несколько мешков золотых.

Между тем положение становилось отчаянным. Внешний долг театра давно перевалил все мыслимые пределы. Если пересчитать его на зрительские билеты, каждому жителю Страны Дураков пришлось бы ходить на спектакли ежедневно лет двести подряд. Кредиторы уже окружили театр со всех сторон, терпеливо ожидая момента, когда можно будет вынести не только мебель, но и саму сцену.
Бюджетные деньги, выделенные на развитие искусства, словно по волшебству исчезали в банках Поля Чудес. Финансовые отчеты были безупречны, подписи стояли на месте, печати сияли свежей краской, а денег не было.
Акции театра тоже продолжали стремительно дорожать... исключительно на бумаге.

Они давно превратились в огромный мыльный пузырь, который держался только на доверчивости лопоухих акционеров, продолжавших свято верить в устойчивость фондовой биржи. Правда, сама биржа располагалась здесь же, за кулисами театра, где стоимость ценных бумаг определяли те же самые актеры, которые днем изображали экономистов, вечером — аналитиков, а ночью пересчитывали выручку мимо кассы.
Тем временем Буратино продолжал извиваться на гвозде. Скотч по-прежнему не давал ему говорить, но даже сквозь него прорывалось упрямое мычание.
Странным образом все прекрасно понимали его смысл. Никто не поможет. Ни бог. Ни царь. Ни герой.
Пора самим брать судьбу театра в собственные руки.

Эти приглушенные звуки, похожие одновременно на революционный гимн и на скрип старого дерева, постепенно тонули в другом шуме.
За дверями театра. Толпа становилась все больше. Крики звучали все громче. Кто-то уже раскачивал ворота. В окна полетели первые камни. На стенах появились плакаты.
Над площадью поднимались транспаранты. Кто-то требовал честных выборов директора. Кто-то — новых спектаклей. Кто-то — вернуть украденное. А кто-то уже не требовал ничего. Он просто нес факел.
Карабас Барабас прекрасно понимал язык таких факелов. За ними всегда приходили хаос. Потом революция. Потом новая власть. Потом новые законы. Потом пересмотр собственности. Потом комиссии. Следственные группы. Аресты. Поиск виновных. И неизбежный вопрос:
— Кто довел театр до такого состояния?

Отвечать на этот вопрос Карабас совершенно не собирался. Он действовал быстро. Сдернул с лица накладную бороду. Снял роскошный парик. Переоделся в потертый плащ странствующего торговца.
Натянул старую шляпу. Сутулясь и прихрамывая, словно простой пенсионер, он торопливо направился к маленькой потайной двери, существование которой не значилось ни на одном плане театра.
За дверью начиналась дорога на Поле Чудес.
Туда, где уже ждали надежные банки, верные друзья, уютный особняк, покой и забвение.
Золотой Ключик приятно оттягивал внутренний карман.

Карабас улыбнулся. В его версии сказки победителем должен был стать именно он. А революционерам, когда они наконец ворвутся в директорский кабинет, останутся лишь перепуганные Алиса с Базилио, запутавшийся в собственных схемах Дуремар, пустые сейфы, кипы никому не нужных документов и труппа актеров, давно забывших, что такое настоящее искусство.
За сценой уже гремели удары. Двери трещали. Толпа ревела. Карабас, не оборачиваясь, исчез в темном коридоре.
И только Буратино продолжал висеть на гвозде.
Потому что в любой сказке легче всего распять того, кто первым осмелился сказать правду. А вот догнать тех, кто уносит с собой Золотой Ключик, обычно оказывается некому.