Эхо Гулага

Эхо Гулага

Недавно, перебирая остатки домашней библиотеки, чудом уцелевшей после чудовищной бомбежки в январе 1995 года грозненской Минутки, где имел несчастье стоять мой дом с участком, я в одной пожелтевшей книге из серии БВЛ («Библиотека всемирной литературы»), приобретенной в советское время на местном книжном рынке, нашел истрепанное удостоверение.

Поначалу мне показалось, что это какой-то личный документ, но, вчитавшись в текст, я убедился: он не имеет ко мне, ни к моим родственникам никакого отношения. Попав ко мне совершенно случайно, он тихо пролежал среди страниц книги с тех самых пор.

Предполагаю, что прежним владельцем этой книги был указанный в документе товарищ, а может, и кто-то из членов его семьи.

Я смотрел на пожелтевший от времени листочек из той далекой мрачной эпохи и думал: сколько людских рук трогало его, сколько глаз вчитывалось в содержание данного документа? Через что пришлось пройти владельцу и сколько раз ему в различных местах и разным людям приходилось его предъявлять? Какой длинный, тяжкий путь довелось проделать этой потрепанной бумажке: от холодных степей Казахстана до Северного Кавказа, потом вглубь России и, добравшись до самой Москвы, очутиться вновь под крышей уже в третий раз за мою жизнь построенного мной дома.

Сколько дней и ночей она блуждала, двигаясь через смерть, голод, холод казахских степей, затем, спустя полвека, опять двинулась через огни военных пожарищ разрушенной до основания моей Родины, сквозь ощерившиеся пулеметными стволами блок-посты, сквозь грозы, кровь, страдания и слезы человечьи...

И что только не пришлось ей видеть на этой тяжкой, изнурительной дороге. Странен и извилист, длинен и витиеват, неопределенен и случаен, горьким, как степная полынь, был путь этой пожелтевшей бумажки. Таким был, наверное, путь и ее несчастного хозяина.

Я размышляю над незнакомым мне владельцем данного удостоверения и, в меньшей степени, над теми, кто выдавал такие бумаги. Что думал он, какими словами объяснял свое нахождение где-нибудь в дороге?

Я мысленно представляю себе эту картину из прошлого...

Как после очередной остановки и проверки людьми в погонах он прячет данное удостоверение в нагрудный карман, словно самую большую драгоценность. Как трогательно-бережно хранил его, не дай бог случайно где-нибудь затерять. Ведь это была, по сути, спасительная охранная грамота, дававшая ему возможность перемещаться в порядке исключения из-за людоедского Указа Тирана.

Удостоверение датировано декабрем 1948 года. В ту пору мне было девять неполных месяцев. Место действия — Казахстан. Все чеченцы и ингуши выселены, они спецпереселенцы — бесправные, голодные, униженные, изолированные от всего мира, находятся на этой территории в жесточайших условиях под неослабным контролем комендантского режима. То есть они самые настоящие арестованные, только формально числящиеся в так называемой ссылке.

Декабрь, время лютых морозов, снегов, голод, ужасающие, невыносимые условия жизни. Это — как в блокадном Ленинграде: норма отпуска хлеба и других вещей мизерна и строго по карточкам. В самом начале и этого нет, поэтому за четыре долгих и изнурительных года каторжной жизни треть численности народа уже вымерла. Единственное отличие от блокады Северной столицы — на головы не падают чьи-то снаряды.

Окольцованное по периметру пространство, настоящий ГУЛАГ. Ни влево, ни вправо от места поселения ступить нельзя. Чуть отклонился — уголовная статья, за которой следует дорога подальше, в другую Сибирь, на лесоповал, на рудники, откуда никто не возвращается.

Тиф и другие болезни косят людей. От голода пухнут и умирают старики, женщины и дети. Самые слабые и самые незащищенные. Хоронить некому, трупы закапывают прямо в снег. Нет семьи, не похоронившей кого-либо из близких и родных, зато есть такие, у которых в живых не осталось никого. Закончился тысячелетний род...

И вот худого, истощенного, уставшего от тягот, переживаний, унижений товарища Хубаева Магомета Джебраиловича принимают юрисконсультом на Коскудукскую лесобазу Казлесоснаба, выдается личное удостоверение. Ну, а где он до этого работал четыре долгих года? Скорее всего, нигде. А если так, то выходит, что четыре года он ждал этой счастливой возможности пристроиться на столь «высокую» должность.

Он получает на руки документ. Выдают его люди с интересными фамилиями — директор базы Пратнегер и главный бухгалтер Либенсон — с правом предъявителю представлять лесобазу «в судебных и административных государственных учреждениях».

Что может юрисконсульт решать за пределами лесобазы? Почти ничего: он может свериться с организациями, находящимися в других районах, по каким-то взаимным хозяйственно-торговым отношениям, договорам и так далее. Но за формальными рамками документа проглядывает жизненно важная для него необходимость и возможность передвигаться, и данное удостоверение — как оправдание нахождения за пределами строго очерченной каждому, в том числе и ему, территории. Также этот документ дает обладателю слабую, зыбкую надежду спастись от карающего меча чекистов, денно и нощно расчищающих поляны Родины от бесчисленных врагов народа. Выдавшие «ценную» бумагу директор и главный бухгалтер головой отвечали за каждую печатную букву в ней, и если владелец допускал какой-либо проступок, то карающие стражи закона приходили к выдавшей бумагу организации. И сами подписанты могли уйти надолго в места не столь отдаленные, а может, и навсегда, вслед за владельцем справки.

Но для ссыльного этот документ, помимо всего, дает и другую возможность: по ходу своего движения разыскать родных и близких, разбросанных, разметенных по всей необъятной земле Средней Азии и Казахстана. Может, он и нашел своих родных. Может, это удостоверение сыграло свою великую роль в том, о чем другим и мечтать не приходилось. Может, заодно и другим несчастным помог найти своих родных и близких.

Я всё не перестаю размышлять об этом человеке. Что он думал, где он ходил, каким он был, этот теперь уже еще один известный узник сталинского ГУЛАГа? Не знаю, но могу догадываться: это был, как и тысячи таких же, честный, порядочный и хороший человек. Он нашел способ устроиться на работу, при том, что спецпереселенцев нигде на какую-либо значимую работу не принимали. Был категорический запрет. Значит, скорее всего, это фронтовик, имевший заслуги и награды, и потому ему, видно, было сделано некоторое послабление. А устроиться на работу, характер которой позволял бы получить документ с правом разъездов, могли только избранные...

Людей при депортации забирали прямо с постели, гнали к вагонам-скотовозам, и никто не знал, куда кого повезут. Весь народ — от мала до велика — лишился не только Родины и родной земли, но даже возможности что-либо узнать о месте нахождения близких. Абсолютное отсутствие сведений о своих родных, а увидеть их и вовсе не мечталось. Так в безвестности люди и прожили довольно долго.

Мать была разлучена с единственным сыном, муж с женой, дети с родителями, брат с братом, сестра с братом — это происходило сплошь и рядом. Все они, кто остался жив, нашли друг друга, когда усатый уголовник, сидевший в Кремле, отдал Богу свою сатанинскую душу. Но это произошло слишком поздно, спустя долгих девять лет — сроком, в два раза перекрывавшим продолжительность Великой Отечественной войны.

Так и жили люди. Так надолго затянулась эта каторга — и не пересказать, не передать словами, что испытал народ, оторванный от родных ущелий и гор, от родной земли. Чужбина, даже с райскими садами, кисельными и молочными берегами, не заменит милой Родины. Но если ко всему чужбина — еще каторга и ад земной, а человек в качестве ее невольника в кандалах, что может быть хуже и ужаснее?

Киргизия, Казахстан, Узбекистан — места распыла многих других наказанных народов... Только через тринадцать лет чеченский и ингушский народы, наконец, через сопротивление многих, не хотевших этого возвращения, обрели свою историческую Родину, вернулись к родным очагам...

И теперь этот обвинительный документ, как отголосок, как гулкое, грустное эхо из того страшного времени, будет храниться у меня. Мои потомки тоже будут знать: была система так называемого «социализма-коммунизма Маркса—Ленина—Сталина», циничная, ужасающая, мерзкая по своей сути, сжавшая в стальной кулак огромный континент и превратившая эту территорию с народами в лагерь за колючей проволокой с отвратительным названием ГУЛАГ...