Этюды о еде

Дима был очень жаден до еды. И хотя зубы его были гнилые, он шустро управлялся с жесткой пищей. Наши койки стояли рядом, и он думал, что я сплю, когда вышел куда-то, а потом вернулся и, закрывшись с головой, принялся жрать что-то под одеялом, стараясь не чавкать. Позже выяснилось, что это был чей-то кусок сыра. Именно этот продукт пропал из общего холодильника.
Тихий час кончился, мы сидели в туалете и курили, а из коридора уже слышались недовольные возгласы по поводу того, что «сыр опять спиз..или». Они перенеслись и в туалет – в курилку. Мужики рассуждали, что надо сделать с крысой, если поймают. Среди них сидел и Дима, он примостился на подоконнике и с абсолютным хладнокровием слушал их и вставлял свои замечания. Его никто не подозревал. Все думали на Солодуху. Этот толстый и безобидный белорус много жрал. Раз в три дня к нему приходила жена с сыном – такие же пухляки, — и приносили ему три пакета еды. Три пакета съедал он за три дня, принимаясь за это дело сразу же после их ухода. Вскоре Солодуха расстроил себе желудок и постоянно ходил в туалет испражняться. Он ел и срал, ел и срал целый день. Над ним смеялись, а бедолага дошел до того, что стал ходить в туалет без трусов – в одной футболке. Медсестры, конечно, ругались при виде его дряблой задницы, но махали на это рукой: чего они там только не насмотрелись.
И тем не менее, все думали на Солодуху. Это была кривая логика, ведь если Солодуха съедает три пакета, куда ему еще и воровать? Но виной тому послужил один случай, когда ночью Солодуха вытянул из чужой пачки сигарету и был замечен.
— Ну так ведь это сигареты! — здраво замечал один из алкоголиков. — Сигареты-то ему жена не приносит. — Но всем все равно приятнее было обсуждать Солодуху с его диареей и обжорством, чем искать настоящего вора, а Дима сидел здесь, рядом, стряхивал в ведро с водой пепел и посмеивался над дураками, думая о куске ветчины, который уже приглядел в холодильнике.
Дима старался расположить к себе всех соседей по палате. На случай если кому-то принесут что-нибудь вкусненькое: чтобы и о нем не забыли. Мне он подкидывал конфетки, малюсенькие сосалочки, которыми бесплатно угощают на ресепшенах в платных поликлиниках. Это было очень наивно и хитро одновременно, ведь потом уже не скажешь, что он с тобой не делился.
С нами лежал мужик один — Саня. Фактически он был уже бомж, но у него оставалась сестра в Москве, которая жалела его и не выписывала из квартиры. Только за счет этого он и мог получать медицинскую помощь и лежать в больнице. По сути, он не «лежал» в больнице, он приходил сюда жить в промежутках между запоями. И он был здесь такой не один. А еще сестра приносила ему еду, и очень даже неплохую: то тушенки консервированной, то котлет домашних с хлебушком. Но Саня, как и многие алкоголики, был абсолютно равнодушен к еде. Он абсолютно без аппетита клал котлету на кусок хлеба и жевал ее, как будто это какая-то портянка. Дима в этот момент превращался весь в зрение, он пожирал котлету глазами, трясясь и глотая слюни, чей отток он не в силах был сдерживать.
Саня делился с Димой. Тот мог даже залезть в его тумбочку, пока тот спал и сожрать оставленную котлету. Саня даже не злился. «Что, сожрал?» — говорил он равнодушно и снова пялился куда-то в пустое пространство, думая, наверно, о том, как будет снова спать под мостом или на скамейке в парке, когда выйдет из лечебницы.
Расскажу один примечательный случай, который отлично характеризует Диму и показывает, насколько ему тяжело было укротить свой аппетит и в какие комические ситуации попадал он из-за этого.
Саня оставил Диме тушенку в банке. Дима незамедлительно принялся жрать: его вилка ныряла в банку, выуживала оттуда кусочки с мясом, и они тут же отправлялись в жадный Димин рот с гнилыми зубами. Сначала Дима предложил мне желе, но потом передумал и, сожрав и желе, предложил мне угоститься жиром с лавровым листом. Я решил, что и сосалочек достаточно, зачем обременять свой долг еще и жиром, который я все равно есть не буду. Дима тем не менее пихал мне свою банку нервными движениями, поступательно-возвратными. Каждый раз, когда он хотел угостить меня то желе, то жиром, его меткий глаз находил в банке еще один кусочек мяса, и рука Димина тут же возвращалась к нему вместе с банкой, а другая рука ныряла в нее вилкой. Но один раз, из-за этой суету, один кусочек слетел с вилки и упал в Димин тапок, который лежал у кровати.
Реакция Димы была мгновенной: с гибкостью обезьяны он подхватил прямо из тапка этот кусок обратно и вернул его в рот. В моменте, когда кусок был уже не в тапке, но еще и не во рту, а только двигался к нему на вилке со скоростью ахиллесовой черепахи, я услышал слова. Я даже сначала подумал, что мне послышалось, но нет, эти слова до сих пор стоят в ушах, когда я вспоминаю о Диме. «Ну и что, все свое», — пролепетали его сальные губы похотливым шепотком и получили в награду последний в этой банке самый сладкий кусочек тушеной говядины.
Я долго думал и представлял себе: а что было бы, если кусок упал в мой тапок, который валялся где-то там рядом, и что сказал бы на это Дима? Какое моментальное оправдание нашла бы его изворотливая звериная психика?
Дима еще не знал, да и сам я не знал, что операция «Возмездие» уже недалеко, но об этом позже.
Несмотря на то, что Дима был трепло и постоянно плел какую-то несусветицу, в которую никто не верил, был он очень предприимчивым: мог дать объявление в газету, а потом прямо из больницы сходить и заменить какой-то дуре прокладки в кране на кухне. То есть, какая-то баба вызывает по объявлению в газете сантехника на дом, приходит Дима, перелезший из пижамы в спортивный свой костюм, а потом идет на рынок за прокладками, возвращается, меняет их, и приходит в больницу с пакетом продуктов, купленных на заработанное.
Одним словом – молодец, не все так умеют. Плел же он много чего: и как в Чечне воевал и как крановщиком работал и с крана упал и не разбился, но вероятными из всего этого казались только две вещи. То, что он детдомовский и когда ему в детстве голодно было, он всю пятерню в рот засовывал. Мне кажется, он до сих пор ее засовывает, когда никто не видит. А вторая: что его собственность приватизировала жена, а позже, снюхавшись с ментом, выгнала Диму из его же квартиры. «Приходи, — говорит, — живи, Дима. В своей комнате. Но ты ведь пить опять будешь?» — «А мне здесь лучше!» — говорил нам Дима, натирая защипавший глаз и обдумывая, как бы еще где-нибудь обожрать ближнего.
Димино положение усугублялось тем, что за все приходилось платить, и, вылежав себе в больнице пенсию и инвалидность по диабету, он получал теперь не только бесплатный инсулин, но и на кухне ему выдавали отличное от других диетическое питание, которое его часто не устраивало. Иногда оно выгодно отличалось от нашего наличием каких-нибудь тефтелек или котлеты, но чаще в нем не доставало чего-то, имевшегося в обычном нашем рационе. В такие моменты Дима завидовал и обижался как ребенок и затевал свои игры с «давай поменяемся».

Как-то раз мама мне принесла жареную курицу в фольге, Дима увидел меня с этой курицей в коридоре и затрясся в назревающем припадке, похожим на эпилептический, но я поспешил успокоить его тем, что пригласил отужинать со мной в столовую. Мы слопали с ним по ножке, а остальное Дима завернул и убрал в холодильник как свое, сказав только: «А это потом съедим!» Я облизал пальцы, но сказать ничего не посмел: слишком много было в этом здравой рассудительности, которой Дима умело маскировал свою жадность, и очень не хотелось выглядеть склочным и спорить из-за курицы. Да и просто – не хватило воли. Но с этого момента Дима стал хозяином положения.
На следующий день, когда мы шли в столовую, Дима нагнал меня в коридоре и шепнул на ухо: «Остальных не угощай! Сами сожрем!»
Я подумал: ну вот начинается какая-то х..йня. Вместо того, чтобы просто даровать мне благо съесть спокойно курицу, бог послал мне такого соседа, что начинаются какие-то куриные интриги. Я же рассчитывал вчерашним дружеским поступком расплатиться с Димой за конфеты, а не пускаться во все эти хитрые маневры, которыми сам Дима ежедневно опутывает простой пищеварительный процесс, выгадывая как сожрать побольше и повкуснее.
О том, что он именно задумал я даже не догадывался. Мы спокойно завтракали, и Дима и виду не подавал, что у «нас» есть какая-то курица; я не решался просто взять и достать курицу, потому что это сильно удивило бы всех, а я совсем не склонен к торжественным и праздничным жестам. Дима прекрасно знал все: и что я такой и что я обязательно захочу угостить других и мне неудобно будет жрать в одну харю, и он все просчитал. Курицу он достал в аккурат под занавес, когда завтрак все уже доедали. Он сделал это с адвокатским самообладанием, с каким произносят без сомнения доказанный факт невиновности. Да, это курица. И я буду ее есть. А еще: я угощу его. То есть, он угостил меня, и получилось, что курица его, он угощает меня, а мне не надо париться по поводу того, как без стеснения угостить других.
Олег, сосед наш по столу, жалобно сглотнул слюну, ложка в руках его замерла, занесенная над овсянкой. Глаза, еще более жалостливые, выражали полное недоумение и абсолютную неспособность противоборствовать всем несправедливостям этого мира. Как-то неловко он выдавил из себя: «А мне… можно кусочек?» А Дима сказал, дожевывая свой кусок: «А это не мое! Вот, его!» — показал на меня. Я в этот момент почувствовал себя одновременно Гитлером, Нероном и Прокуратором Иудеи, умывающим руки. Хотелось что-то сказать, но Дима уже сворачивал хрустящую курицу, чтобы оставшимся полакомиться за обедом.
Момент взять власть над злополучной курицей в свои руки был упущен, да и сама курица уже исчезала и таяла, как снежная баба по весне, поэтому если я бы ничего не сделал, то так и остался бы использованным в собственных глазах и до конца жизни вспоминал это с сожалением. И как бы мне не было неловко вступать в какие-либо прения по поводу курицы, но я набрался храбрости и заявил Диме, что, так и быть, раздел кусков пусть останется за ним, но делит курицу впредь пусть между всеми. Я сам удивился своему тону, но заявлено это было так категорически, будто курицы оставалось еще на целый год и рациональное распределение ее могло спасти наши жизни. Вот до каких настроений может быть доведен человек и в какое орудие пыток может превратиться вкусная курочка, выпеченная заботливыми руками доброй мамочки. Господи, помоги нам.
Дима на мое предложение понимающе кивнул, как будто он и сам думал об этом. Я же пошел в туалет, покурить и успокоиться, а там снова говорили о воровстве и вспоминали случай, когда один уникум умудрился подвешивать украденную колбасу под свою койку на шнурке и спалился только когда сестра-хозяйка этот кусок шваброй задела. «Так и вычислили крысу», — хохотали алкаши, пока кто-то пердел на толчке. Так уж устроен было у нас: одни курили и разговаривали, другие, прямо рядом, пользовались в тот же момент унитазами по назначению, а в углу под потолком был подвешен мощный вентилятор, который тут же выдувал все запахи на улицу и шумом своим приглушал любые неприятные звуки. Но были люди, которые не могли привыкнуть к таким условиям: они тратили деньги, чтобы жить в отдельной палате с отдельным туалетом. Имелась у нас и такая неофициальная услуга. При заведующем Терентии Василиче. А еще некоторые из пациентов работали по собственному желанию в столовой, за это они получали возможность чувствовать себя свободными людьми, а не пациентами психбольницы, там они ходили в своей одежде, ели что хотели, шутили с поварихами, и даже больше иногда, ведь то, что они алкаши, не отменяло того, что они еще и мужчины, и часто привлекательные, а больница получала за это бесплатную рабочую силу. Позже эту систему стали ломать, наняли каких-то голодных студентов, которые только и могли пойти на такую работу за копейки, но те не справлялись, и начальству все равно приходилось привлекать одного из пациентов, который лежал в больнице каждый месяц уже много лет и каждый раз работал в столовой и знал там все на зубок. Единственное, чем они поступились, это не разрешили ему надевать свое, и он работал там прямо в пижаме и тапках, что только добавляло идиотизма всей ситуации.
За обедом мы, наконец, доели злосчастную курицу и сделали это все вместе – вчетвером. Даже деду достался кусочек. Я был горд собой, что хотя бы под конец выправил ситуацию. У Олега были глаза, как у кота, работающего над миской, и это было главным доказательством того, что все получилось, и меня не запомнят как крысу. Наивны были эти размышления, ведь кому какое дело. И Дима знал это как никто другой и жрал свою курочку, внутренне ухмыляясь. Таково было положение вещей.
Каково же было возмездие? Оно было случайным как возмездие сказочного дурака, который ничего не просчитывает и чьими поступками руководит судьба.
Сначала я наказал Терентия Василича, наобещав ему с три короба, если он меня пораньше отпустит с больничным (очень надо было), он поверил, а в итоге ничего не получил, потому что разговаривали мы каким-то намеками, и, как оказалось, намеки друг друга не очень поняли. Повторюсь, все это произошло у меня как-то случайно, но я обвел вокруг пальца хитрющего из жидов. А Диме я позвонил где-то через месяц пьяный и обещал приехать и навестить его. «Привези колбаски, — кричал Дима в трубку, понимая, что я пьян, — привези сладенького!» Я сказал, что обязательно привезу и приеду. И действительно собирался. Но на днях я познакомился с девушкой на Чистых прудах и хотел встретиться и с ней; две эти параллельные линии у меня как-то в голове пересекались в моих движениях по городу, протекающих от магазина к магазину. В итоге, я никуда не доехал и заснул в метро, разбуженный в которой раз женщиной в красной шапке, а Дима весь день грыз ногти и прождал меня с гостинцами, а я так и не приехал. Он даже пытался мне звонить, и звонки его остались у меня в мобильнике не отвеченными.
Где-то через полгода я увидел его случайно на рынке. На том рынке, куда он ходил прямо из больницы покупать себе продуктов. Наши глаза встретились, мы мгновенно узнали друг друга, и в глазах его я прочитал безграничную ненависть к себе и презрение. Мы не сказали ни слова.

*
В детстве я застал такое время, когда у нас были семейные обеды, и то они включали уже не полный состав семьи, потому что старшие сестры всегда где-то пропадали. Помню, как мне захотелось один раз спровоцировать отца: я подумал о том, что отец давно не применял ко мне никаких карательных мер во благо воспитания, и я решил проверить действительно ли это работает: то есть, действительно ли все действия имеют свои последствия. Конечно, так рассуждать я тогда не мог, именно в таких фразах, но смысл был тот же. Я специально стал придираться к сестре: что ей, мол, мяса в суп больше положили. Ждать долго не пришлось, вскоре за этим последовал удар ложкой в лоб. Папина ложка вынырнула из супа, чтоб совершить возмездие и, сделав это, преспокойно нырнула в суп обратно. Я был прав. И папа был прав. Все это работает. До самого конца обеда я не предъявлял никаких претензий и, полностью удовлетворенный, доедал молча свой суп. Сестра косилась на меня то же с каким-то удовлетворением, но оно было ложным, ибо не знала она, что я сам инсценировал этот спектакль, а она только подыграла мне.
Подобные эксперименты не прекращались все детство, примером тому была выпитая в ванной бутылочка канцелярского клея (синяя такая). Потом я валялся на полу, теперь не знаю уже, взаправду или опять притворялся, как делал всегда, пугая своих близких. Даже когда меня ударило током через плоскогубцы, и я, отлетев к стене, был совершенно ошарашен, это не помешало мне догадаться не разговаривать и смотреть в одну точку, тем самым доведя до ужаса маму, но только не отца, который сразу же раскусил меня и заулыбался, сказав: «Да он притворяется!»
Много было случаев невольных экспериментов, когда, например, я лазал по дивану с карандашом в зубах и поранил себе этим карандашом горло до крови, такое случается со всеми, и, к счастью, иногда хорошо заканчивается, но самым интересным опытом был тот, когда я сам добровольно пошел на кухню и, взяв в руки нож, занес его над собой и долго размышлял: а что же будет, если я ударю себя? При этом я выпросил на это разрешение у ничего не подозревающей матери, которая сидела в комнате, смотрела телевизор и даже не знала, как я буду использовать ее слова: «Хорошо, иди посмотри ножик, если тебе так хочется». Она была очень увлечена каким-то фильмом. А я стоял на кухне и поддавался искушению, но страх и здравый смысл взяли верх. Это было схоже с первым снегом. Когда я увидел впервые снег за окном, кружащейся в воздухе. То есть, увидел его осознанно. Какие-то совершенно новые ощущения и границы дозволенного.
*
Леша Кочетков был умственно-отсталый и он по ошибке попал в наш класс. Позже его перевели в ШД. Так это называли тогда. Как-то мы гуляли все вместе на рынке. Я, Саня Душенин, Макс Аркашов и он, Лешка. Мы рассматривали картриджи на прилавках и всякое такое, а потом Кочетков заглянул в помойку, обнаружил там чебурек и (со словами «Тепленький еще!») стал его поедать. Не то что бы это было чем-то удивительным для нас, я, например, не брезговал лазать по помойкам в поисках игрушек, мы все знали о панках, которые делают подобные вещи из принципа, и многие из нас даже себя к этим панкам уже причисляли, но в поступке Лешином было много непосредственности и никаких принципов, он просто сделал это, потому что был, как мы считали, дурачком.
Я не преминул рассказать все его бабушке. Этот особый род баловства мне очень нравился, и, может даже, тем, что граничил всегда с опасностью быть наказанным и осужденным общественностью в лице других детей. Сашка Душенин, например, с детства постигал все эти тонкости и очень блюл правила поведения пацанов друг с другом. Он крайне негативно высказался по поводу моего поступка и даже хотел меня наказать, когда подобное я проделал уже с ним, нажаловавшись его матери, что тот подбирает бычки, но ничего у него не вышло. Как не вышло и у других, когда, будучи уже пятнадцатилетним, я «настучал» на одного парня из нашей группы ТПС-11 в железнодорожном техникуме им. Дзержинского, и парню тому разбили из-за меня нос. Многие тогда хотели меня демонстративно наказать, но из-за этого всего началась такая заваруха, что след моей деятельности в ней как-то затерялся, а друг Витя, мой одногруппник, сказал тогда: главное не кто что сделал, а за кем сила. И был прав.
*
Один раз мы гуляли с папой в лесу. И нам встретился солдат, отец поговорил с ним о чем-то, и они разошлись, а у меня в руках оказалась булочка (или полбулочки). Просто Московская булочка, обсыпанная сахаром, в форме сердца. Не знаю, что там был за разговор у них, и сам ли он отдал булочку, или отец попросил, но раньше люди были так воспитаны, что если ребенок увидит что-то у солдата, купленное тем наверняка на последние деньги, и попросит у него это протянутой своей детской рукой, то солдат обязательно отдаст ребенку. Так устроен был советский мир. Теперь все иначе, и мало кто этого поймет. Подумают что-то плохое про отца, но даже если отец забрал у него булку, то значит и сам он поступал так же когда-то, ведь тоже служил в армии, а потом в милиции. Это был сложный мир непростых отношений.
*
Больше всего мой отец любил жареную рыбу, которую сам же ловил. Делал он это всегда простой удочкой и в любом подвернувшимся пруду. Всей готовкой занималась мама, только рыбу отец всегда жарил сам и варил холодец. Мы вместе с ним обсасывали косточки и добывали мозг из них. Изредка он покупал пиво в трехлитровой банке и воблу к ней, и мы ходили на лестничную площадку поджаривать на спичках пузырь, который мне очень нравился.
*
Моя бабушка ничего никогда не готовила, кроме щей из квашенной капусты, блинов и жареной картошки. Этими незамысловатыми тремя блюдами она обходилась всю жизнь, но готовка их была в ее исполнение совершенна. Мой дед, ее муж, много пил, его за что посадили в раннем возрасте. Показания разнятся, но вроде бы он не вышел на работу, на завод, а тогда, в военное время, это было суровым проступком. Его посадили на пять лет, а он вышел через два за хорошее поведение, но всю жизнь пил потом, хотя был очень умным: работал простым сантехником, но за советом к нему приходили инженеры. Я помню его комнатку в коммуналке, где доживал он один, без бабушки. Узкий проход посередке, между кроватью и столом, еще комод в углу и шкаф, все впритирку. На столе — газеты и трехлитровая банка маринованных помидоров. На ней следы от пальцев. Я спрашиваю разрешения взять «помидорчик», и дед говорит: «Бери, бери…» А потом он удавился на дверной ручке в приступе, как говорят, белой горячки. По словам бабушки, он и раньше жаловался на чертей.
*
У бабушки в деревне росла очень крупная клубника, такой я потом не ел никогда. Она держала еще какую-то скотинку, и поэтому был навоз. Как-то я наткнулся на огромную клубнику, сорвал и показал двоюродным братьям. Старший, Сашка, сказал мне со злостью ворвавшегося в Рим варвара: «Раздави ее!..» В этом требовании был вызов: слабо?
Я часто поступал так и после, пока не научился плевать на мнения других людей. Это был тернистый, мучительный и долгий путь.