Этюд о мертвецах

Бутовчане по-детски ласково называют ее «сиськой». Два и двадцать пять литра – многим как мать родная. Вкусная и крепкая, сука! Специально для нас. Я нес ее, держа за маленькую головку, стараясь не взбалтывать; иногда отвинчивал пробку, сдувал пенку и глотал живительную влагу, проклятые просторы района оглядывая косым глазом. О Бутово! О Юго-западное мое! Отшиб мой ненаглядный, – условная граница с Подмосковьем. С одной стороны отрезаны ж/д дорогой, с другой Варшавским шоссе. Один собачник на десять дворов, где можно заночевать на скамейке, если что; лес за дорогой, тот, где знаменитый полигон расстрельный; проститутки у трассы; винно-водочные, имя им легион, – вот и все радости. А раньше здесь, говорят, были болота. Болото и осталось.
Когда я приехал сюда, наш дом стоял вкопанным в грязную липкую жижу, которую я каждый раз притаскивал в школу и счищал палкой у входа под присмотром охранника. А во дворе я видел все время только двух ребят: один – крепкий мучной паренек, сын афганца, а другой – негр в шортах Naughty By Nature. Потом этого негра повесили на станции скины.
Население здесь, в большинстве своем, это неблагополучные семьи и переселенцы из других районов Москвы, сменявшие свои дорогие квартиры на эти, «дешевые», с доплатой.
Издавна наш отшиб славился образцовой шпаной. Ходили легенды, что нигде нельзя так о****..лится, как у нас. Но разве что ребята из Бирюлева не уступали и всегда держали марку. Раньше, как поговаривают, клыкастая шпана сидела по подвалам и коллекторам с автоматами, но это, скорее всего, брешут: про автоматы. Впрочем, без разницы, все равно сейчас те «могикане» поспивались по большей части, либо погибли как-нибудь глупо, так же, попьяни.
Наш дом отличался тем, что когда-то он целиком предназначался для льготников: в нем жило много военных на пенсии и ментов, я знал одного бывшего начальника кремлевской охраны, который пропивал свою пенсию с кем попало, а один подъезд вроде как полностью отводился для сотрудников ФСБ. По крайней мере, их там действительно много жило. И в аккурат напротив этого подъезда, с другой стороны дома, располагалась ночная аптека с решеткой на окошке, возле которого валялись всегда пустые блистеры от таблеток и пузырьки от боярышника. В то время в таких аптеках свободно продавались трамал, терпинкод, микстуры от кашля с опиатами, и некоторые жрали их не отходя от кассы. Собственно, боярышник и антисептический спирт, это самое безобидное из того, что здесь употреблялось. Хотя как сказать, бывший начальник кремлевской охраны как-то чуть не ослеп с этого антисептического спирта.
*
Ничто не могло отвлечь меня от моей «сиськи», пока я не наткнулся на труп на лестнице, которой был оборудован холмик: мой дом располагался как бы в низине. Я не знал, что он мертв, думал, что пьяный, и, подхватив его кое-как под плечи (а мужик лежал вниз животом), попытался оттащить его в кусты. За этим делом меня и настигла какая-то молодежь ботанического вида. Они предложили свою помощь. Вместе мы оттащили его, а потом решили щупать пульс у него. Я, конечно, хотел просто сдристнуть со своей «сиськой», пока она совсем не остыла, но перед пацанами было неудобно: что же я, хуже них? Они обеспокоены, суетятся тут, а я чего? Ну и стали мы щупать деда. Выяснили кое-как: труп. Решили вызывать скорую и ментов.
На лестнице валялась корзина с грибами: мужик шел из леса, и на лестнице его прихватил сердечный приступ. И я и пацаны думали тогда о таком, как о случае из параллельной вселенной: ни они, ни даже я и думать не смели, что могут так глупо окочуриться по дороге домой. Наконец, дождались ментов и «труповозку», за это время пьяная паранойя не давала мне покоя: что если менты решат, что я деда пристукнул, а пацаны подтвердят, и пр. Но все обошлось в этом плане, только милиционер долго мучал меня заполнением бумажек, и «сиську» пришлось припрятать в кусты. Потом приехал усато-пузатый дядька, начальник, наверно, и сказал:
— А этот пьяный ху..и тут делает? — И прогнал меня домой. Пацанов тоже отпустили.
Пока я дошел до дома, то от сиськи уже ничего не осталось, так что я сразу пошел за второй обходным путем. Но на обратном пути я снова пошел через лестницу, думая, что, наверно, уже все разошлись, но не тут-то было: менты все копошились там чего-то. И пузатый дядька, завидев снова мою рожу, затопал на меня ногами и затряс пузцом:
— Я же сказал, домой пиз..уй! Шляешься тут!
Я засеменил в сторону дома, кивая начальнику: ухожу, ухожу, а сам попытался разглядеть чего они там делают. То ли все бумажки заполняют, то ли бухают уже на капоте в свете фонарика. Когда я спустился в нашу низину, то решил все же домой сразу не идти, а присел на лавочку. Темная ночь была, на небе высыпали звезды, и никто не орал, не буянил, но вдруг из темноты нарисовался какой-то тип в трениках и тапках на босу ногу. Я угостил этого бедолагу пивом, а он стал ругаться на ментов и рассказывать про детей, которые у него дома. Менты, видимо, ему чем-то мешали, может, пройти мимо них в таком виде боялся, а я сказал вдруг:
— А это я ментов вызвал.
Мужик ощерился на меня крысой и, буркая что-то, ушел в темноту. Ну и хорошо, подумал я: слишком много едаков до моей «сиськи», так и самому не хватит. Пускай свою «сиську» заведет и кормит и себя, и детей своих.
Второю «сиську» я растягивал, не спешил, наслаждаясь тихой ночью. Только от ментов, в стороне, слышался какой-то шут. Наверно, придались оргии. Или еще чем-нибудь занимаются. А грибника, наверно, уже в морг отвезли и вскрыли. И я пошел домой. В соседнем дворе замелькали огоньки от сигарет и заурчал чей-то бабий хохоток.

*
Утром нас поднял визгливый голос заведующей отделением, все говорили, что она работала раньше в тюрьме по соседству, здесь же, на Матросской тишине, — и называли ее вертухайкой. Нужно было помочь вынести труп. Не в первый раз такое случалось, нас регулярно подряжали выносить трупы. Взяли меня, Сашку-бомжа, еще одного губастого здоровяка и одного вертлявого с печенкой больной. Он всем говорил, чуть что: печенка у меня больная. Но его все равно взяли нам в помощь.
Пришли к дедам, у них, так же, как у бабок, свое отделение. Вонь там от скопления стариков ужасающая, они-то как-то принюхались, а когда только заходишь, блевать тянет. А если еще обосрется кто — что там постоянно и происходит!
Труп оказался тяжеленный. Толстый голый мужик с желтыми пятками, завернутый в простыню. Никто начинать не хотел, все стали спорить, то так возьмутся, то этак, то с этой стороны подойдут, то с другой. Дет какой-то вошел, из местных, раскомандовался: ну-ка взяли так, ты сюда, ты вот сюда. Некоторые стали возражать, дед сказал, что у них тут каждый день люди мрут как мухи, и он лучше знает, как кого носить.
— Ну и сам носи тогда говно это! — сказал ему Печенка, разобидевшись, и даже пнул мертвого здоровяка.
Всех успокоила медсестра, с губками в трубочку влетела она и задудила:
— Тихо, мальчики! Тихо!
Кое-как все схватились и потащили, мне досталась желтая пятка. Я намотал на на ногу кусок простыни и взялся за нее. Да, забыл сказать. Бл..дские носилки были уже где-то заняты, поэтому мы тащили его как мешок, как попало. Он несколько раз у нас падал по дороге, в морг мы принесли его изрядно запыленного. Будто мужик с большой дороги на одр свой явился, а не из чистого отделения психиатрической больницы им. Гиляровского.
Мужику сцепили вместе руки и ноги, чтоб не раскорячило внутри, и задвинули в камеру холодильную. На выходе из морга встали покурить. Сестра гнала нас:
— В отделение, мальчики! В отделение!
— Ну щас, покурим хоть! – взныл Губошлеп.
Мы и правда взмокли все, пока тащили его, лето еще было, и теперь курили с большим удовольствием, вытягивая дым большими затяжками. Руки у нас подрагивали, и хотелось помыть их, но, когда пришли, начался уже завтрак, и мы так и не успели руки помыть, пошли жрать так. Я старался не думать о трупной ноге, пока запихивал в себя овсянку с яйцами.
*
Витька как-то к другу в детстве пришел: гулять, мол, пошли. А у того отец в ванной помер. И обосрался в этой же ванной. Они заходят, а тот сидит, поник головой, и дерьмо плавает. Завернули его в шубу и повезли в морг на санках, мокрого: в морге все машины заняты были. По дороге он подледенел малость, корочкой покрылся. Так что в морге ругались:
— Что же вы, черти, не умеет, а беретесь? Как нам его разгибать теперь?
А Витька прыткий был, заскалился и убег сразу, не дожидаясь, пока за ухо его схватят.
*
Снова нас с Губошлепом и Печенкой погнали бабку тащить. Но это не мертвая, живая еще. Но в том и загвоздка. Никакая больница не хочет брать умирающую бабку к себе: пусть лучше у вас помирает.
Когда приехала бригада скорой помощи. Мы с бабкой уже ждали их на улице и держали бабку в подвешенном состоянии. Кантовать ее с кровати на носилки все боялись, бабка дышала через раз, поэтому мы несли ее в простынях, как в гамаке.
Губошлеп успокаивал ее дорогой, как умел:
— Ничего, бабка, еще станцуешь!
Из скорой вышел санитар и говорит:
— Как пушинку ребята заносим, как пушинку!
Мы уже рыпались перекинуть бабку к ним, но санитар бросился руководить процессом, и под его чутким руководством мы аккуратно переложили бабку с наших плеч на их, и бабка не померла у нас на руках. По крайней мере, увезли ее еще живой. Захлопнув двери, санитар матюгнулся по поводу отрывающейся у него на ботинке подметки.
Мы стояли и курили: хороший повод – покурить на улице. Вечер был теплый, летний, но уже с прохладцой, и мы продували свои проперженные пижамы свежим воздухом.
Печенка сказал:
— За..бали меня эти бабки, таскать их! Хоть и высохшая, а все равно тяжело.
— Это она еще живая была, — сказал Губошлеп. — Была б мертвая, ваще зае..ались бы! Покойники тяжелеют же, а ее еще аккуратно надо…
— Да знаем мы! — закончил Печенка.
*
Мы часто видели, как к бабкам приезжают их внучки. Мы наблюдали их, когда гуляли в парке – раз в день. И просто – из окна. Печенка сказал, увидев из окна одну такую телочку:
— Гляди, опять приехала какая! Может, это ее бабку мы вчера таскали?
— Не ее, ту же увезли.
— Ну да. Ну может она не знает, что увезли?
— Думаешь, она теперь даст тебе, раз ты ее бабку таскал? – встрял в наш разговор Губашлеп.
— А чего? Может, и даст!
— Отлизать тебе и то не даст!
— Фу, пидор! – выругался Печенка и устремился из палаты в коридор, потому что задетый за живое Губашлеп уже спешил за ним впритруску.
*
Как-то в военкомате я случайно узнал Душенина Сашку, мы раньше с ним в одном классе учились и жили в одном районе, а потом он переехал, но я не знал, что в Бутово. А оказалось, что мы вместе переехали с ним сюда. Конечно, я видел иногда нечто похожее на него, но только в военкомате, когда нам пришлось так долго, волею случая, сидеть друг на против друга, я убедился, что это действительно Сашка.
И смотрел на меня он злобно, когда узнал. Потому что когда-то давно, когда мы (с другим моим другом) гуляли и собирали бычки под окнами, мама Сашки выглянула из окна и спросила, зная, что я приятель Сашкин:
— А Саня мой так же окурки собирает?!
— Что вы, сказал я! Если бы только окурки, он и пиво допьет из бутылки, если где увидит оставленную.
После этого Сашка позвонил мне и сказал, что у него появились картриджи для Денди и чтоб я спешил к нему поиграть в них.
А я говорю:
— А какие картриджи-то?!
А он:
— Да разные! Много тут! Ты приходи!
— Черепашки-ниндзя есть? — говорю.
— Есть, — говорит.
— А Черепашки у меня у самого есть, — говорю.
— Ах ты, сука! — говорит. — Ты зачем меня матери сдал?
А я трубку повесил. Потом Сашка Душенин собрал ребят и бегал с ними за мной по всему району, но так они меня и не поймали. Только завижу их шоблу, руки в ноги – и бежать. Потом Сашка упарился бегать за мной и перестал, а потом и вовсе переехал. Из нашего приличного района в этот закуток Бутовский.
Тут мы и встретились. Сидели, смотрели друг на друга. И так и смотрели бы, ни слова не говоря, пока одного из нас не вызвали.
Я зашел в кабинет показывать им наличие или отсутствие грыжи и спустил штаны по этому поводу, а врач, пышная женщина, щурится что-то, будто разглядеть пытается, и говорит тревожно так:
— Одно яйцо у тебя?!
— Почему это одно?! – удивился я. Чуть расправил свое хозяйство, стиснутое трусами, и яйца, которые яички, на самом деле, — показались в полном составе. Врач захихикала, и я тоже заржал. Один Сашка Душенин все сидел за дверью и дулся. Таким я и встретил его, когда выходил. И больше с ним никогда уже не виделся.